Цедра лимона

Атос распахивает глаза, когда на него спящего поперек падает чье-то тело и тихо хихикает. — Арамис? — узнает голос Атос и растерянно ощупывает лезущего на кровать через него друга, — что вы делаете? Его ладонь и пальцы случайно оказываются на пятой точке Арамиса и мгновенно ощущают ее форму. Атос испуганно отдергивает руку в сторону. Он чувствует, как мгновенно вспотела его шея. — Собираюсь спать, дорогой Атос, — отзывается уставший, но все ещё лукавый голос Арамиса, — извини, что разбудил, не учел степень собственного опьянения, пока снимал сапоги. Про руку на своем заде он не упоминает — может быть, даже не заметил. — Почему здесь? — Для чего мне снимать комнату, если ты все равно не занимаешь всю кровать? Атос не может привести убедительный аргумент против и сдается. Он даже помогает Арамису перелезть через себя и устроиться рядом. — Ты даже не снял с себя ничего, — замечает он, когда жесткая кожа камзола больно врезается ему в плечо. — Я снял сапоги, — возражает Арамис и вдруг протягивает руку, быстро ощупывая грудь и живот Атоса, — ты тоже, между прочим, — рука удаляется, и Арамис зевает, прежде чем повернуться набок, — если хочешь, можешь и меня раздеть, если тебя это так заботит… Замолкнув, он тут же начинает сопеть под боком у взволнованного им Атоса, щекой расположившись на собственной ладони. Его запах уже менее его собственный и гораздо больше пропитан алкоголем, чем прежде, но жаркие нотки цедры все же витают в воздухе, и Атосу нестерпимо хочется прислушаться к источнику запаха, ощутить его полноценно. Какое-то время он пытается совладать с желанием, но затем вино побеждает здравый смысл — он всё-таки осторожно поворачивается, пододвигается к Арамису и приближается лицом к его шее. Та открыта его глазам и под лунным светом поблескивает тонким слоем то ли пота, то ли винных испарений. У Арамиса красивая шея. Большая удача, что он не носит длинные волосы и позволяет чужим глазам любоваться элегантным углом его шеи и плеч, всегда намеренно плохо скрываемых воротом. Прежде чем Атос понимает, что делает, он уже тянется губами к коже, так пьянящей его своим запахом и располагает поцелуй восхищения на соблазнительном участке. После чего разум постигает безумие его пьяной выходки. — Все в порядке, — шепчет Арамис, когда Атос, ошеломленный собственной наглостью, одергивает руки, — все хорошо, я не сплю… Тот успевает ухватить его за пальцы и почти насильно возвращает ладонь мужчины обратно на свою талию. Рука Атоса слегка дрожит. — Я не против, — уверяет Арамис тихим и отчетливо пьяным голосом и пододвигается чуть ближе, подставляя тому свою горячую спину под грудь, нашаривает позади себя завязки кюлот Атоса и приспускает их вниз. Затем принимается за собственные. На мгновение Атос задумывается, насколько привычна эта ситуация для Арамиса и в нем шевелится ревность. Но округлая твердость ягодиц, призывно упирающихся ему в пах, меняет направление мыслей, заставляет пробудиться мужественность, а руку — обогнуть торс Арамиса, поджать гибкое тело к себе и торопливо заползти ладонью под его белую влажную от пота сорочку, чтобы осязать тугие мышцы пресса, задеть кончиками пальцев шарики сосков, затем без промедления проскользить ниже к жёстким кучерявым же волосам и, заботливо обхватив член, приняться массировать его под шумное носовое дыхание Арамиса. Все быстро, торопливо — пока не передумал, пока не осознал, во что ввязывается и что предаешь. С ответной любезностью уверенная жаркая и мокрая от пота ладонь протискивается между ними и настойчиво принимается ублажать мужественность Атоса. Вряд ли ему удобен угол и теснота, в котором принуждена действовать его рука, но Арамис не жалуется и превосходно справляется, чем укрепляет смутные подозрения Атоса. Вязкая влажность служит смазкой, уберегая Арамиса от повреждений, но не от боли — его любовник слишком разгорячен вином, похотливым желанием, близостью дурманящего запаха и впервые ложится с мужчиной. Романтики в их соитии все равно что нет, как и поцелуев — кроме тех смазанных, что Атос в беспорядке рассыпает по покрасневшей от напряжения шее Арамиса.