Между нами тьма

Железная дверь бахнула за спиной так, будто кто-то ударил в гонг — протяжный низкий звук эхом ударил в больные стены подъезда. Шаг на ощупь в темноте. Ещё один. Гнилой запах привычно отравлял воздух, но сейчас от него аж замутило. Ещё шаг в пустоту. Приглушённые звуки, доносящиеся из квартиры, будто кто-то что-то ронял или бросал, насторожили его. Держась за шершавые деревянные перила, как за спасательный круг, он придвинулся ближе. Странный шум, до боли знакомый Джисону, усилился. БАБАХ! Хан машинально вздрогнул. Что-то грузно врезалось в дверь. Или кто-то... По дереву прошла дрожь, как во время землетрясения, глухой удар и сдавленный после этого хрип парализовали парня на месте. В ушах звенело. Тело предательски трясло. Охвативший Джисона страх, шевелил в груди раскаленные угли, обдавая лёгкие жаром. Чувство ужаса от происходящего за дверью скользкой рукой давило на горло, выжимая весь воздух. Хан, будто склеенный из досок, скрипя суставами, двинулся к двери. Едва заставив руки работать, он подрагивающими пальцами вставил ключ в ржавый замок. Первые секунды увиденного были как заторможенные кадры из кино: взгляд Джисона прошёлся по разбитой кружке, чьи осколки были в вперемешку с чаем. В глаза бросилась упавшая со стены фоторамка с разбитым стеклом — их «счастливое» семейное фото. Тапочки мамы были странно разбросаны: один застыл у стола, другой у дивана, как будто её сорвали с места. На столе бардак — съехавшая скатерть, перевернутая тарелка с остатками еды, кровь на бумажной смятой салфетке. Из опрокинутого стакана тихо капала вода на пол. Всё так знакомо. Он видел это раньше. В детстве. Вечно сломанные вещи, следы от пощёчин на лице матери. Отец, который бормотал про «воспитание» с сигаретой в зубах. Сердце сжалось, как тогда, когда он стоял в дверях, маленький, тонкий, никому ненужный, не зная, куда броситься — к маме или прочь. — Сука! — раздался голос из глубины квартиры. И потом удар. Он успел только повернуть голову, и увидел, как мать отлетает назад, будто тряпичная кукла. Он даже не почувствовал, как напряглись кулаки, как участилось сердцебиение. Он просто… был снова там. Маленьким, сломанным и застывшим. Вязанный лиловый кардиган перекосился на её груди, она комкала в руках разорванное местами платье. На голых плечах проступали синевато бордовые следы, а в глазах отпечатался ужас и слёзы. Отец бушевал, крушил, что видел. Он схватил попавшийся под руку деревянный стул и с размаху разломал его о стену. От стука зазвенели уши. Как тогда в его детской комнате. Джисону пять, он держит сломанную машинку, и мир трещит по швам. Отец часто ломал игрушки Хана, вот только Хану казалось, что ломали его. Он помнил все разорванные тетрадки с его детскими стишками, растоптанных солдатиков, будто размазанных по полу, и осколки любимого снежного шара — отец выкинул его в окно. Им в садике подарили шарики на Новый год — каждому по одному. Все разные: с ёлками, с мишками, с волшебным снегом внутри. Ему достался снеговичок. Маленький, в синем шарфике, с глупой, но тёплой улыбкой. Наверно, этот маленький друг был единственным, кто улыбался ему по-настоящему. Он так берёг свой шарик, так аккуратно нёс его домой... А потом — взмах руки отца, и снеговик полетел вниз. Вместе с верой Хана, что его можно любить. Хан заметил движение боковым зрением, и только потом увидел резкий удар. Он вдруг увидел всё со стороны: как мать скрутилась пополам, как её руки дрожали, как нависал над ней отец. Джисону хотелось завыть, закрыть лицо руками, чтобы не участвовать в этом аду. «Это чужая семья. Это не про меня», — он повторил это несколько раз в своей голове, отрекаясь принимать реальность, но это было про него. Всегда про него. Вырвался сдавленный всхлип матери, выводя Джисона из оцепенения. Отмерев, он в несколько шагов пересёк комнату и навалился на отца. — Ах ты… ублюдок! Выродок блядский! — кряхтел тот, стаскивая с себя Хана. — Я знаю, это ты ей в уши вложил то дерьмо! Сердце стучало быстрее. Лёгкие как-то неправильно качали воздух. Мощные руки отца, провонявшие сигаретами, давили, как тиски. Всё тело Хана сжималось, будто под прессом, он не понимал, о чем вообще речь, но понимал, что сейчас будет. — Всегда — шипел сквозь зубы отец, держа Хана за ворот, сжимая тому шею. — Проблема — он отшвырнул его в стену, с которой посыпалась штукатурка. Хан больно ударился затылком и осел на пол. — В ТЕБЕ! — он с силой ударил Джисона ногой в живот. И ещё раз. И ещё. Тот скрючившись, обхватил руками голову, стараясь выдержать удары и не сдаться. Не заплакать. Не убить. Его пугал такой отец. Тот будто нёс в себе гнев ада — в его глазах порой жила такая ненависть, такая злоба, будто что-то в них было нечеловеческое. Но ещё больше Хан боялся, что он такой же. — Сукин ты сын! — отец продолжал наносить удары, особо не думая, куда попадёт. — Ещё не все деньги у меня отжали, а?! — он обернулся на жену. Мать тихонько отползла подальше. Она сидела на полу, обхватив руками ноги. Её голова упиралась в острые колени, руками в крови она закрывала уши и качалась взад вперёд. В детстве она поступала также. Делала вид, что всё так и надо, когда отец бил его всем, что было в его поле зрения: палка, шнур — он выбирал, что посильнее ранит, от чего будет чётче виден след. Вот только след остался не на коже. «Почему же ты не защищала меня, мама?..» От очередного удара Хан смог увернуться. Он мог его избить в ответ или даже пырнуть ножом такого бугая. Он ловкий, быстрый. Могло бы получиться, даже сквозь страх. Но… Внезапно ударили в память пробирающие до костей слова Лино: «Я дал бы умереть… наслаждался бы ужасом в его глазах…» Джисону стало дурно от этих жутких мыслей, мелькнувших в голове. — Погань! — резко схватив Джисона, отец впечатал его в сервант. Разлетевшееся стекло взорвалось осколками отраженной боли. Хан так боялся заметить в своих отражениях монстра. Такого же как его отец. Поэтому он лишь держал удар. Сцепив челюсть, он пытался заглушить шквальные вихри у себя внутри. Он не давал им волю. Потому что знал, если выпустит — он больше не вернётся собой. Хан попытался встать, рукой отталкиваясь от пола — острый осколок убитого серванта больно врезался в ладонь. Он поднял голову, сталкиваясь с красными, как у быка глазами отца. Разве что дым не шёл из ноздрей. — Какого чёрта всё это происходит?! — голос Хана надломлено сорвался на крик. Он хотел узнать цену «расплаты». — Ты думаешь, я всю жизнь вас тащить должен, а?! Она ещё рот открыла про твоё поступление в универ! — махнул он в сторону Союн. — Да он, сука, еле читать умеет! Какой ему университет?! Он на всю жизнь позор семьи, а я ещё и платить за это говно должен? Он сыпал оскорблениями так просто, будто перед ним не сын, а кусок бесчувственной пластмассы. Слова на столько отравляли, что даже воздух оказывал сопротивление — он будто провонялся эхом гнилых слов. — Платить? — тихо отозвался Джисон. Руки саднили от порезов, в горле пекло от обиды и невысказанных слов. — В детстве, — он с горечью смотрел в страшные глаза отца, — вместо карманных денег я получал синяки. Порезы от шнура, которым ты меня лупил… — голос его подрагивал, но звучал твёрдо. — И ведь ты даже не алкаш. Не наркоман, — Хана потряхивало от выброса адреналина. Горький смех елозил его стенки горла так, как мокрая тряпка скребла по окну — грязь отмывала, но разводы все равно оставались. — Ты делаешь это без причины, просто наслаждаясь процессом. Слова Лино снова вспыхнули внутри, как искра от спички: «…наслаждался бы ужасом в его глазах…», и Джисон почувствовал, что этот ужас в глазах сейчас мог бы быть его собственным. Опять этот чёртов Лино. — Видно, не тем лупил. Надо было розгами высечь тебе надпись «дерьмовый сын», раз не запомнил, — он продолжал царапать его раны. Ему уже не интересно было швырять Джисона по всей квартире. Теперь интересно было наблюдать, как бледнеет лицо напротив, как подрагивают губы и неровно дышит грудь. Хан посмотрел на мать. Та молча сидела, не глядя в его сторону. Ни слова. Речь не про брата ведь. Как на зло в его комнате было тихо. Йен ушёл. Снова не вовремя. Мать обхватила колени, как в детстве. Та же поза, та же тишина. Хан всегда бросался её защищать — сегодня, в детстве, всегда. Она — никогда. Не тогда, когда ему было пять. Не тогда, когда он плакал в кладовке. Не тогда, когда отец вырывал из рук его тетрадки, чтобы разорвать. Она лишь молча смотрела и терпела. «Терпи теперь сама…» — сквозь сжатые зубы подумал Хан. «Ты могла уйти сто раз и всё равно осталась. Ради своей иллюзии «семьи». Так живи в ней. Только без меня.» Он не обязан спасать того, кто спасённым быть не хочет, и выступать щитом, принимая всё на себя. Хан встал. Пошатываясь, вытер кровь с губ, отряхнул осколки. — Разбирайтесь сами. Кричать и хлопать дверью не хотелось. Он просто её за собой закрыл. Просто навсегда. Холодный ветер сдувал остатки ночи, рассеивая черничную смоль. Предрассветный Дастфорд въедался пылью в воздух, оседая противно в носу. Он не шумел. Ничего не спрашивал. Лишь молча наблюдал через одноглазые жёлтые фонари. Хан даже не помнил как очутился в заброшенном парке. Ноги сами несли. Его до сих пор трясло — адреналин медленно покидал его тело. Голова раскалывалась от боли и от усталости по жизни. Заебло. Как же всё заебло. Люди ведь просто живут. Просыпаются в своих тёплых домах, варят чай, ругаются из-за пустяков, смеются над чем-то по телеку. День за днём — одно и то же. Но в этом повторении есть что-то стабильное, даже приятное. Печаль приходит, но не задерживается. Она, как лёгкая волна: намочит ноги, но не утопит. У них в основе — радость. А у него — боль. Он шагал по пустой аллее и пытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя живым. В его жизни всё было наоборот: вместо редких моментов боли — редкие вспышки тепла. Как короткое замыкание. Он смотрел на чужие семьи, как на витрину за стеклом, и не верил, что когда-то мог бы быть по ту сторону. Сейчас он шёл вперёд, не зная, куда. Его это даже не пугало. Потому что ничто уже не держало. Под ногами мокрая грязь, где-то нехотя светил тусклый свет. Джисон шёл машинально, не чувствуя тела, будто кто-то за него передвигал руки и ноги. Вдали едва виднелась лавочка — такая же невидимая, как он. Вокруг всё жило своей жизнью, а его будто выбросили за борт. Взгляд цеплялся за трещины в асфальте — уродливые шрамы города, который никогда не спасал, а только поглощал. Он — неутолимый рот, который требовал всё больше и больше, но не давал ничего взамен. Сухой кашель где-то сбоку заставил Джисона посторониться. Он слегка налетел на другого прохожего в распахнутом дорогом пальто — «удобный момент для щипача», — подумал Хан, пряча внутрь куртки портмоне из кожи. Рефлексы опытного вора сработали быстрее, чем сам вор успел что-то сообразить. Мужчина уже пропал в тумане Дастфорда, пробормотав себе в усы что-то про «вгашенную молодёжь уже с утра». Грязь эстампом сохранила его отпечатки с гравировкой элитного бренда обуви. У людей даже их грязные следы дорогие, у Хана же из дорогого была лишь цена, которую он платил за то, что вообще родился. Джисон упал на лавочку, как на кровать. Она скрипнула под ним так, будто старалась выдержать чужую тягость судьбы. Можно уйти из дома, но не уйти из того, что сидит внутри тебя. Хан закрыл лицо руками — на губах запеклась кровь, пресс гудел от ударов. Он пожалел, что не захватил волшебную мазь Феликса с собой. «Плевать… На всё плевать», — подумал он, прикрывая веки. Натянув на лицо разорванный ворот куртки, Хан повернулся на бок. В нём не осталось ничего, как в той луже, в которой не отражалось даже небо — только пустота. Если он и дышал, то только потому, что город насильно вкачивал в его лёгкие кислород, будто не отпускал. Как будто хотел посмотреть, как он ещё будет страдать. Но и не давал сдаваться. «Лино был бы в восторге, увидь он сейчас меня спящим на сырой лавке. Воистину бомж, как он и говорил. Ну… по крайней мере, теперь это хотя бы правда» Это было последним, о чем успел подумать Хан, проваливаясь в тревожный сон. Он чувствовал себя брошенной собакой на скамейке в октябре. Ещё живой, но уже никому не нужной.

⋅───⋅❍⋅───⋅

Дом — место силы, крепость, опора. Дом Хана же — место разлома, тревоги и боли. И сейчас ему снова нужно войти в эти гиблые стены. Он вернулся, но совсем не домой, и точно не в семью. Просто за вещами. Позднее утро. Квартира встретила его тем же едким запахом тишины. Мать заканчивала убирать гостиную, на ней уже было другое платье, скрывающее большую часть её тела. При движении виднелись следы вчерашнего — коже будто выкрутили насыщенность на максимум, такими фиолетовыми казались руки и шея матери от побоев. Заметив сына, она замерла — веник выпал из слабых рук, глухо ударяясь в пол. — Он не всегда такой, ты же знаешь… Джисон знал. «Не таким» он был лишь с одним человеком — с Чонином. При нём отец ни разу не вышел из себя, будто в насмешку над Джисоном. Мол, смотри, ты недостоин любящего отца, не заслужил. А брату и служить не нужно. — Это я его довела… Не надо было про учёбу… Ты давно самостоятельный… — слова матери рассыпались как мелкий бисер по полу, который собирать уже не было смысла. Джисон не собирался спорить, кричать и что-то доказывать. Он молча открыл дверь в свою комнату, схватил всё необходимое со стола, достал свои инструменты из-под кровати, и бросил всё на одеяло. Мать плелась за ним, как тень, заламывая свои руки в нервах. — Ты правда уходишь? — хрипло спросила она. Хан не ответил. В большую сумку полетели худи, джинсы, ещё несколько вещей. Он просто больше не может. Он устал выполнять функцию щита. — Мы не на улице только благодаря ему… Он ведь всё в дом… — хаотично продолжала оправдывать отца Союн. — Вот и оставайся с ним, — Хан закрывал уже вторую сумку. Он грустно посмотрел на гитару у стены: «Потом. Сейчас не влезет». Закидывая старый рюкзак на плечо, он думал о банде. Возможно, у него есть шанс со Стаей. Универ ему не светит, подработки приносят мало, а без образования ему не устроиться на что-то толковое. Остаётся воровать, копить, и, если повезёт, прибиться к Стае на подольше. Правда, есть одна проблема — Лино. «Будем решать проблемы по мере их поступления», — подумал Хан. — Как я буду без тебя… — она вышла за сыном из комнаты, обнимая себя за костлявые плечи. Вряд ли её растерянность шла из любви к Хану, скорее ей было страшно за себя. Джисон забрал с полки гостиной фотографию Йена — единственный родной человек, от которого тепло на сердце. Почаще бы его видеть. Он двигался по квартире, будто уже не являясь её частью. У порога своего недома он вдруг заметил старого раздавленного солдатика со сломанной ногой. Лёгкая улыбка мазнула своей горечью по лицу, он вспомнил своё детство — оно тоже было сломанным. — Ты всегда был трудным. Не таким, как Чонин, — глухой удар в спину. Хан остановился. Он посмотрел на потрепанную жизнью мать пустыми глазами и бесцветным голосом сказал: — Ты не изменилась. Он переступил порог. Она потянулась к нему рукой, но тут же убрала её, будто испугалась собственного желания удержать. Мать пыталась что-то еще сказать, но он не слышал — её голос уже превратился в тихий шум. Внутри у него что-то закололо в груди. Это было не сердце и не лёгкие. А где-то в центре, там, где раньше жила надежда.