Сага Ложной луны

      Они удивлены, они восторжены. Ты по сути их герой, но им нет до тебя никакого дела. Это нам и надо! Иди. Уверенно или в безумии дрожа, но иди. Покинь наконец храм: ныне нам нечего здесь делать!       Ты идёшь мимо от крови радостных заговорщиков, мимо чем-то раненного Ганервея, мимо явно зауважавших тебя скажалей. Никто из них нас не интересует — ты просто идёшь вперёд! Врата уже близко и вот! Наконец мы покинули храм.       Давно мы не были снаружи, верно? Свет ослепляет, воздух пьянит… И что же стало с городом! Посмотри: рынки и богатые дома грабят какие-то вооружённые оборванцы, верных солдат на части рвут озверевшие твари извне! И странное чувство беспокоит меня — ощущение присутствия того, кого я уж давно не встречал.       Ты отдаляешься от храма — погружаешься в хаос ганервейской анархии. Будь осторожен — твари извне весьма опасны! Уж я-то знаю.       Ты невозмутимо присваиваешь рапиру гвардейца, чей растерзанный труп валялся неподалёку — она нам точно нужнее. А теперь всё-таки осмотрим чудищ внимательнее. Гранитнокожие великаны, что сейчас расшатывают великолепный памятник с центральной улицы? Нет, эти монстры сеяли ужас в наших землях уже не меньше пяти сотен лет.       Костлявые упыри, обирающие трупы моих верных солдат? И не они мне интересны! Бледные тела этих тварей обвешаны украденными драгоценностями уж не одной эпохи. Но прислушайся, Молдвин! Ты слышишь это? Слышишь хруст костей и болевые стоны? А главное: слышишь ли странный рёв? Внимательнее, мой ученик! Этот крик сильно выделяется среди прочего скажальского воя.       Ага! Горящие казармы, Молдвин! Ты идёшь туда! Идёшь быстро! Не обращай внимания ни на кого больше: сейчас все иные нам неинтересны, как, надеюсь, и мы им… Ты наблюдаешь издалека. Какова картина, а? У здания свиномордый монстр своими слабыми клешнями пытается добить раненого мужчину — избавить от страданий. Но неспособны на убийство его безобразные конечности — глупец только усиливает боль! Однако признай, Молдвин: милосердие довольно редко свойственно тварям извне. По крайней мере, старым тварям извне…       А его голос, мой ученик, — голос, которым он невнятно вымаливает прощение у терзаемого им же бедолаги… В криках остальных скажальцев преобладает хаотичное животное начало, а тут же хорошо различим голос немолодого человеческого мужчины, хоть и слегка искажённый. Ну, Молдвин, тебе это ни о чём не говорит? Нет? Ну, ничего, научишься. А пока добей наконец несчастного!              Мои ноги сами понеслись к казарме. Моей рукой, но не по моей воле мужчине был нанесён «удар милосердия». Тонкое острие рапиры прошлось по горлу — стоны сменились предсмертным хрипом, а затем он перешёл в тишину. От удивления толстый скажалец замешкался, и моё тело резко метнулось в него — весом, но больше внезапностью прижало тварь к камням стены. Правая рука моя по самую гарду вонзила клинок в раздутое пузо. Это не убило чудище, но явно доставило сильнейшие боли, судя по его искаженным крикам.       Невыносимое чувство — не иметь власть над своим телом, находясь при этом в сознании, хоть и то состояние было непостоянно. Последнее, что помню: стою в храме, передо мной труп князя. Но одно моргание — и вот я здесь — перед каким-то жалким и нелепым отродьем. Сколько в жизни ни напивался — никогда не получал такого эффекта. Перед смертью Требул использовал какое-то неизвестное мне заклинание — дело в нём, стоит полагать. Оно явно взяло под контроль моё тело, но как это объяснит невнятные голоса в голове? Как, в конце концов, объяснит то, что голова моя до сих пор не взорвалась?       — Твоё имя, скажалец, — прознёс мой голос чужие слова. — Скажи мне своё имя! — Ри-ичард, — простонал монстр, — Бра-айтхарт.       Ричард. Это имя не говорило мне ничего, кроме, конечно, того, что оно было человеческим — ещё и широко распространенным в современном мире. Да и с каких пор демоны помнят фамилию, что имели при жизни? Странно это. Свиномордый будто этим утром лишь был обращён. А может оно действительно так? Чужой голос в голове, как я успел вычленить, бредил поисками кого-то. Вдруг «свежего» демона он и искал?       — Этого достаточно, — маниакально усмехнулся мой рот, и левая рука вцепилась в нелепую голову твари, а клинок же начал с неестественной простотой проделывать свой кровавый путь от пуза до предположительного сердца скажальца, во многие разы усиливая получеловеческий вопль.       Крик резал мои уши, бордовая кровь словно обжигала кожу руки, омерзительны были прикосновения клешней защищавшегося монстра. Но не в моей власти было остановиться, не по моей воле из уст вырывались длинные слова заклинания! Не понимал я, чем вызвано свечение, излучаемое тремя пальцами моей левой руки: большим, указательным и средним — теми самыми, что маги используют в доброй доли заклинаний. Свет бил будто прямо из-под кожи. А может так оно и было…       Пару секунд внутренняя боль терзала левую кисть, потом же мелким злобным зверем неспешно поползла вверх по руке, добралась до левого плеча… Передо мной тут же предстали непонятные и ужасающие картины: толпа скажальцев, уничтожающая знатный дом и всех его жильцов, монстр в деревянной маске, насилующий беззащитную девушку, тысячи жутких паукообразных тварей… Обрывочные воспоминания из человеческой жизни чудовища?       Боль перекинулась на правое плечо и тут же устремилась к кисти, сжимающей рукоять рапиры. Последние отголоски этой странной боли затихли в костяшках пальцев, внутренний свет погас.       К тому моменту окровавленный эфес торчал уже из левой груди демона, там клинок остановился, но колдовские речи не смолкали. Руки-клешни монстра упали на массивные бока, широкий подбородок свиной головы — на его почти женскую грудь. Краткий спазм через миг стал последним движением конечностей. То, что некогда звалось Ричардом, было мертво. Теперь лишь огромная и непонятная сила, поработившая моё тело, удерживала мёртвого скажальца на ногах.       Но неподвластные мне уста наконец затихли, а руки быстро и легко вынули клинок из искажённой плоти. Тяжёлый труп рухнул на залитые кровью камни дороги, вывалив на них и часть своих внутренних органов.       Кисть резким движением смахнула с рапиры бордовую массу, окропив скажальской кровью стены казармы. Некто заинтересованно пробежался моими глазами по тонкому лезвию: на стали играл причудливый красноватый блик, совсем непохожий на отражение пока высокого солнца. Моё тело повернулось на месте, тенью скрыло рапиру. Однако красное пятно света не исчезло, подобно настоящему блику. Напротив, в темноте его цвет обретал большую выразительность.              Я помню: похожие метки появлялись на предметах, в которые заключались души скажалей. Такое очень часто практиковалось в истории, но польза подобного ритуала, на мой взгляд, почти всегда была нулевой, если не меньше. Не всякий смертный и бессмертный сможет обуздать силы твари извне, даже если она находится в этом жалком состоянии. Зато остальные скажальцы, только попадись такой предмет им в лапы, легко смогут переместить душу несчастного собрата в тело подвижное. Так что в большинстве своём демонические артефакты являются лишь опасным, но весьма статусным трофеем, хотя про меч с душой столь ничтожного создания я не могу сказать ни того, ни другого.              — Молдвин, — внезапно обратились невольные уста, — голос внешний ты воспринимаешь лучше, так ведь?       Я интуитивно кивнул головой, даже не сразу заметив, что наконец могу самостоятельно это сделать.       — Мы ещё научимся делить тело на двоих, мой ученик. Не волнуйся.       «Мой ученик»? Стоило догадаться: кукловодом моих движений всё время был сам князь — его освобождённый от тела дух! Этого только не хватало. Я и без того пятнадцать лет жил под капризным контролем властолюбивого безумца. Лишь на редкий миг мог остаться наедине с собой (или в куда более приятной компании). А теперь же этот бессмертный ударенный обосновался прямо у меня голове! Не найти мне покоя в этой жизни. Ну, что же, повезёт за её пределами, если, конечно, на то будет воля Ушедших… Так, попричитал я вдоволь, а теперь надо бы выяснить, для чего Требул разыграл всю эту сцену.       — Мой господин, — проронил я неуверенно и неумело, словно только научился говорить, — что… что происходит?       — Всего лишь небольшая операция по моему спасению, Молдвин, — усмехнулись мои уста, хотя самому мне было совсем не до смеха. — Скажем, я одолжил часть контроля твоим телом до тех пор, пока не найду новое, — тело моё повесило рапиру на пояс и стало настороженно осматриваться. — В подробности посвящу тебя позже. А теперь нам следовало бы поскорее скрыться от лишних глаз.       Ноги сами понесли меня… нас в глубь города, а разуму же оставалось лишь откровенно поражаться тому, насколько просто князь относится ко всей этой ситуации. Хотя чего это я удивляюсь? Требул — полубог, а смертные, вроде меня, — лишь игрушки его больной фантазии и инструменты его эгоистичной воли.       Эта самая воля сейчас вела меня вдоль окровавленных каменных стен. Края неподвластных глаз ловили движения мрачных фигур в разбитых окнах. Под ногами мешались трупы: и жертвы мародёров, удостоенные быстрой смерти, и несчастные, которым не повезло попасть в лапы тварей извне. На лицах и их остатках застыли немые крики.       На перекрёстке, где наконец кончалась линия домов, нам показался рыскающий силуэт человека. Князь хотел увести тело в другую сторону, скрыться за углом, но было уже поздно.       — А ну замри где стоишь! — на весь переулок раздался гнусавый крик. Мужчина в кожаной кирасе навёл на меня арбалет. Мародёр. Жалкий разбойник. Это наверняка. Однако Требул к его словам охотно прислушался. Мужчина, не отвлекаясь, окликнул кого-то, зовущегося «Кислым», стал медленно приближаться ко мне.       — Спокойно, парень, — мародёр продолжал в меня целиться. — Кинь-ка мне свою шпагу: смотрится знатно. А потом можешь и ступать подобру-поздорову. Я слово держу! Ага. Поди держит его так же уверенно, как этот арбалет. Руки-то как трясутся… Надеюсь, князь всё ещё имеет достаточно благоразумия, чтобы не верить словам преступного отродья.       «Преступного отродья». Надо же. Не я ли ещё пару часов назад хотел оказаться на месте этого беспечного мародёра? А впрочем, слова и не мои. Эти и многие другие нелестные мысли о разбойнике отголосками доходили до меня из глубин — от яростной и могучей души, подчинившей моё тело.       К моей радости, князь не спешил выполнять требования негодяя. Он думал. Думал, как поступить. Или же просто выжидал подходящего момента?       — Ну же, друг, — торопил разбойник, находясь уже в трёх метрах от меня. Какое глупое приближение. — Я теряю терпе…       Моё согнувшееся тело было уже перед мужчиной, не договорил он и фразы. Удар кулака в щетинистый подбородок — разбойник болезненно взвыл. Удар по арбалетному ложу — болт улетел в даль улицы вместе со всей опасностью, что представлял бандит. Но за спиной его уже показалась сутулая фигура, по всей видимости, того самого Кислого. И он также метил в меня из арбалета. Начинает надоедать. Да только медлить, как первый бандит, он не стал, и это стоило напарнику Кислого жизни: Требул успел закрыться растерянным болтуном в качестве живого щита.       Откинув в сторону пробитое болтом тело мародёра, тело моё с необычайной скоростью бросилось в сторону Кислого, рапиру уже выставив в колющем ударе. На грязном лице бандита виднелся испуг: он не знал куда деваться! Но когда стальное жало было в полуметре от его груди, к мерзкой физиономии резко вернулась собранность. Раздался выстрел.       Смесь разных видов боли тут же разлилась по моей груди. Взгляд оставался на Кислом: свою правую руку он держал у пояса, в ней дымился маленький пистолет-самопал. Глаза опустились к нагруднику: крупное чёрное пятно ныне нарушало аккуратную металлическую текстуру. Я уже чувствовал, как кровь стекает по коже, чувствовал, насколько тяжело стало дышать. В голове звучали стоны боли: она настигла даже Требула.       Наконец собравшись, Кислый ударил по моему лицу ещё горячим дулом самопала, сбил тем с ног — «глубинные стоны» усилились. Пнул ногой в живот, кровь хлынула из моего рта — стоны переросли в яростный крик. В руке Кислого уже сверкала моя рапира, он вознёс клинок над головой — крик перешёл в слова заклинания.       Правая рука моя вытянулась вперёд и тут же махнула вправо — адская боль, никак не сравнимая с болью от той пули, вырвалась из глубин и поглотила всё моё тело. Кислого, как смертельно могучим ветром, унесло вбок, словно расплющило о стену, за миг превратило в огромный кровавый сгусток.       Я чувствовал, как кровь заливает мой рот, как хлещет из носа и течёт из ушей. Требул! Старый уёбок! Что со мной происходит?! Объясни, блять, во имя Ушедших! Слабость. Боль меня истощает. Я теряю сознание. Снова.              Хорошо. Боги! Как же хорошо, что мысли его ослабленного духа до меня не доходят. Молдвин наверняка сейчас посыпает меня сотнями и тысячами всевозможных проклятий, и поступает абсолютно правильно! Вестол, полубог, древний убийца скажальцев, а не смог стерепеть боль! Ещё и чужую… Не сумел сдержать ярость и применил мощнейшее заклинание хрупкими руками простого смертного. Это позор. Ты аккуратно поднимаешься на ноги, вытягиваешь из липких останков Кислого рапиру, ныне столь драгоценную для нас с тобой. И идёшь… Нет. Ты бежишь. Бежишь, не обращая абсолютно никакого внимания на повсеместные уличные бои, на горящие дома и любопытные взгляды.       Твоё так разозлившее меня ранение оказалось пустяковым. Пуля застряла в нагруднике, и вдавленная ей горячая сталь несильно впились в кожу груди — для гвардейца то просто царапина. А вот от последствий моей несдержанности ещё предстоит оправиться.       Прости меня, Молдвин. Может ты и не слышишь, но прости. И за это, и за то, что тебе ещё предстоит. Пойми: я просто очень жить хочу.              Разбитые врата погружённой в хаос столицы наконец преодолены — перед тобой открылась величественная синяя гладь Княжьего озера. Левый для нас берег усыпан крохотными, но многочисленными деревянными хижинами — там располагается большое рыбацкое поселение. Побережье кишит человеческими силуэтами. Передвигаются они неспешно, но бодро размахивают длинными снастями. Похоже, озерный люд гражданская война не сильно беспокоит…       Над всем пейзажем возвышались величественные горы. Солнце уже почти скрылось за могучими спинами этих гигантов в белых шапках. А по правую же сторону осенним золотом пылает дикий лиственный лес. Скрытная девственная природа — туда нам и надо, Молдвин!