Мозаика из памяти и грёз

Тихим осенним вечером Робер собрался на службу и вышел из дома на улице Медных Горшков. Он впервые с приезда в Ехо шёл в Управление Полного Порядка один, и столице сей факт был так же безразличен, как возвращение прямого потомка мятежных Магистров. Никто не смотрел на него косо, не показывал пальцем, лавочница зазывала купить фруктов – вот и всё внимание. Переплетались, расслаивались и собирались в узел яркие нити улиц, двухэтажные дома липли друг к дружке, как парочки в пресловутом Квартале Свиданий, кругом хлопали ставни, бренчали колокольчики, звенели голоса. Сначала гость, а теперь один из сотен жителей, Робер привязался к этому городу быстрее, чем сам от себя ожидал. Особняк, конфискованный у деда во время Смуты, давно принадлежит другой семье – и хвала Магистрам, возвращаться туда он не собирался. Новому дому, огромному и пустому, не хватало уюта и ухода, но представить в нём слуг Робер пока не мог. Если б все были как дворецкий Алвы, тогда ладно… После возвращения с малой родины начальник оставил его у себя. На время. Робер жил бы под крышей у Ворона и дальше, если б это было возможно, но надо же и честь знать. Через пару дюжин дней по столице поползли занимательные слухи об их сожительстве. Пришлось переселяться. Обучиться всему необходимому он всё же успел. Истинная магия охотнее раскрывалась под надзором учителя, да и другие фокусы, необходимые в работе тайного сыщика, давались ему легко. Впервые оставшись в кресле шефа на всю ночь, Эпинэ был уверен, что всё испортит, портить оказалось нечего – ничего не произошло. Вечер-другой затишья, посильное восполнение знаний о столичной жизни, жалкие попытки уклониться от завтрака, обеда, полдника и ужина с чрезмерно любопытным Валме – и никаких бед. Так продолжалось недолго. – …за неимением точного названия. Вынужден признать, что это похоже на прореху в ткани мира, – как раз озвучивал гипотезу Ойген, когда Эпинэ добрался до Управления и зашёл в кабинет начальства. – Хороший вечер, сэр Робер. Сегодня у нас были восставшие мертвецы. – Снова? Почему? – бездумно переспросил Робер, мысленно ещё бредущий по мозаичным улочкам Ехо. Ответ был соответствующим. – Потому что людям свойственно умирать, и делают они это часто и со вкусом, – беспощадная циничность в голосе Рокэ намекала, что список покойников может пополниться в любой момент. – А потом им становится скучно, и они возвращаются. – На определённых условиях и в большинстве случаев – с посторонней помощью, – Ойгену было всё равно, кого исправлять, будь то непосредственный начальник или сам король. – О чём я и говорил. Нельзя сказать, что равновесие мира ощутимо пошатнулось, но где-то появился возбудитель тёмных сил. Иначе я не могу объяснить, почему так участились события. Единственный плюс этих, как выразился Райнштайнер, «событий» – возможность набить руку для новичка, хотя испепеление не входило в разряд сложных фокусов. Покойников оживляли с применением недозволенной магии и с самыми разными целями. Кто-то ради наживы натаскал ходячих мертвецов на воровство. Этот ход немного усложнил работу Сыска: полиция, естественно, не справлялась, а Селина не могла пройти по остывшему следу, вещи словно пропадали сами собой. Кто-то искал компании: спятившего одиночку из бывших мятежников нашли в компании усопших, с которыми он распивал «Вечную влагу». Отправили в Приют безумных, куда ещё-то? Кто-то пытался взбунтоваться и по старой памяти напал на Орден Семилистника, но дурака вычислили быстрее, чем поступила первая жалоба – мир миром, а Иафах охраняли не вполглаза. Не каждый день в резиденцию Магистра Сильвестра стучатся боевые трупы. Вещи бедокурили не хуже, чем люди, живые или мёртвые. Статуэтки, вызывающие у хозяев головную боль, жар и бред, всплыли вскоре после того, как Валме рассказывал Роберу свою любимую историю о двуликих масках (видимо, любимую потому, что он справился с этим делом сам). Знахари помочь не могли, пришлось уничтожать артефакты, а для такого годился кто-то вроде Ойгена, не меньше. Бывший орденский шутник заколдовал мосты в столице, и жители Ехо никак не могли переправиться с одного берега на другой: они всегда возвращались в начало. Впрочем, шутка с искривлением пространства могла поколебать равновесие мира так, что смеяться будет некому. Сейчас проказник сидел в Холоми. Как оказалось, он просто соскучился по «старым добрым временам». – Ойген, а термин «тёмные отражения» вам нигде не встречался? – небрежно уточнил Алва. – Или что-то подобное. – Нет, – доложил Райнштайнер после непродолжительного молчания, словно уходил не в себя, а в Университетскую библиотеку. – Из явлений, подходящих нашему случаю, можно назвать влияние луны, но она находится в фазе, не располагающей к бесчинствам. Если уточнить, по какой причине события вышли из-под контроля, нам будет легче с ними разобраться. – Несомненно. Но прежде нам нужно устранить очередное недоразумение, – вздохнул Рокэ. – Марсель только что сообщил мне, что сэр Тохх зовёт на помощь и скоро перейдёт к угрозам. Думаю, ему будет спокойнее, если туда отправитесь вы, Ойген. – Что это за господин? – спросил Робер, отставший от столичной жизни. Среди орденских фамилий такой вроде не было, а других он знать не знал. – Сэр Тохх живёт по соседству с Лиловым домом, что на Левом берегу, – просветил Ойген, внимательно разглядывая свои перчатки. Одна была чёрной, другая – белой. – Возможно, вы видели это примечательное здание с Гребня Ехо или с острова Холоми, оно находится как раз посередине. Мне давно знаком этот дом. К сожалению, знакомство вышло безрадостным: когда я прибыл на место, проклятие поразило всю семью. Удалось сдержать дальнейшее поражение, но, увы, бывшим жильцам эти меры не помогут. – Там что-то опять случилось? – Согласно сэру Тохху, да. Он ничего не понимает и требует, чтобы мы посмотрели. – Кем бы ни был богач с Левобережья, он, кажется, нарывался. Интонация почтеннейшего начальника к сочувствию не располагала. – Я, конечно, понимаю, что оный господин стар как мир и право имеет, но если снова ложная тревога… – Сэр Рокэ, я считаю своим долгом проверить это. – Я ваши волшебные руки не связываю, идите и проверяйте. Все и пойдём, – решил Ворон, поднимаясь из кресла и на ходу бросая Роберу какой-то предмет. Курительная трубка с индикатором магии! Та самая, которую он забыл дома. – Мне тоже надо кое с кем пообщаться. – Но в Лиловом доме больше никто не живёт? – переспросил Эпинэ. Может, он ослышался и от проклятия погибли не все? – Вот и познакомитесь, – уклончиво ответил Алва. Понятнее, конечно, не стало, но Робер кивнул. Возница клевал носом в служебном амобилере и не среагировал на вежливые просьбы, пришлось применить невежливые тычки. Когда он наконец выпалил «куда господа желают», Робер ответил не задумываясь: – В Лиловый дом. Остальные не торопились вступать в беседу. Возница побелел, как снег на горных пиках. – Т-там же призраки! – Ну что вы, призраков не видели, что ли? – упрекнул его Рокэ, решительно направляясь к рычагу амобилера. – Правда не видели? Мы исправим это недоразумение на досуге. Брысь. – Не расстраивайтесь, сэр Робер, – заметил Ойген, устраиваясь рядом с ним на заднем сиденье. – Всё это случилось давно и не с вами. Переживать о том, чего вы не можете изменить, вредно для работы. – Благодарю… Но как вы заметили? Заметили, да не совсем то. Сознаваться в том, что он сам не очень-то жалует привидений, не хотелось. Они же не виноваты в том, что умерли не той смертью. – Вы не очень хорошо следите за выражением лица, а также неровно дышите, – сказал Ойген Райнштайнер. – Я научу вас кое-каким дыхательным упражнениям. Очень полезно и помогает успокоиться. – Давайте вы будете учиться дышать в другом месте и в другое время, – посоветовал Рокэ, и амобилер тронулся с места. Тронулся или сорвался, как будто им выстрелили из рогатки бабум?! Робер почувствовал, как его вдавило в спинку сиденья и жалкие остатки дыхания вылетели в окно. Это езда? Это… другим словом называется, не при коллегах будь сказано. Какое-то время летели молча. Мимо проносились огни вечернего Ехо, превращённые в размытые оранжевые пятна. – Вы прежде не ездили в компании Почтеннейшего Начальника? – вежливо осведомился Ойген. Он сидел абсолютно спокойно, сложив руки на коленях, и смотрел перед собой. – Н-нет, – выдавил Эпинэ. Из графства Шимара они возвращались с кеттарийским караваном, к тому же за рычагом сидел сам Робер – вспоминал, как водить. Ему нравилось, грешные Магистры, ему безумно нравилась такая скорость, и всё же признать это удалось лишь после того, как сердце, почки и желудок встали на место. Поименованный начальник злодейски расхохотался со своего места и прибавил скорости. Так вот почему возница так быстро смылся! Не призраки его пугали, а вполне реальные люди, которые вытворяют вот такое со служебным амобилером… – Сэр Марсель выяснил новые подробности, – Ойген по пути времени не терял и вёл безмолвный диалог. – Нам повезло, что он также живёт на Левом берегу и знает большинство соседей лично. Ещё бы он не знал. Бедные соседи. Робер не сказал бы, что испытывает к болтливому коллеге сильную неприязнь, но одно присутствие Марселя в комнате вызывало желание уехать на необитаемый остров и больше никогда не общаться с людьми. – Помимо сэра Тохха, другие жильцы нужного нам квартала жалуются на одно и то же недомогание: необоснованная тревога, слуховые галлюцинации, бессонница и общая слабость. Знахари не смогли определить причину, но мы, имея общую картину по кварталу, можем не сомневаться в источнике проблем. Чем ближе к Лиловому дому, тем сильнее симптомы. – Что именно они слышат? – бросил Ворон через плечо, прежде чем сделать очередной лихой поворот. Горожане на углу улицы дружно помянули Тёмных Магистров. – Завывания, – ответил Ойген минут пять спустя. – Некоторые заявляют, что это сквозняк, который прекратился с закрытием окон, но я бы не был так уверен. – И добавил после паузы: – Первая жалоба поступила позавчера. Знахарь запомнил этот вызов, потому что был вынужден ждать дворецкого под сильным дождём. Пересекли реку, приблизились к нужному дому, и приподнятое поездкой настроение растворилось в сгущающихся сумерках, словно его развели грязью. Такое случалось раньше, в деле со статуэтками и при первом визите на Зелёное кладбище, а здесь… в разы хуже. Что-то более древнее, жадное и злое. – Не принимайте это место близко к сердцу, – снова посоветовал Ойген. – Всё, что могло произойти с жильцами Лилового дома, уже произошло… к сожалению. Я действительно сожалею, хотя понимаю, что моей вины в этом нет: сэр Придд обратился за помощью слишком поздно. Я мог разгадать загадку, но не отвратить беду и не повернуть время вспять. – И его можно понять, – пробормотал шеф, на удивление плавно притормаживая возле ворот. – Старший королевский советник всегда заботился о своей репутации, а его дети разошлись во мнениях, стоит ли сдавать в Приют безумных родную сестру. – А она была безумна? – переспросил Эпинэ. Он пока не видел тех, кого называли сумасшедшими в Ехо, не считая своих коллег, конечно, но это всё шутки. Настоящего запаха безумия не было. По земле тянулся шлейф мёртвой тревоги. – Леди Габриэла была проклята и увлекла за собой остальных. Не по своей воле, но им теперь всё равно. Что до безумия… Трудно сохранить рассудок, когда его расшатывает мощная враждебная магия, а тебе вдобавок никто не верит. Представили? Ни привратников, ни дворецких, ни ключников, хотя кто сюда придёт и зачем? Сердце заныло пуще прежнего, и Робер в растерянности обернулся на коллег. По ним не разберёшь, чувствуют они то же или нет: поросшие мхом статуи, встречающие гостей за воротами, и то выражали больше эмоций. Очевидно, когда-то их вылепили лучшие скульпторы Ехо, но вряд ли они жаждали для своих творений такой судьбы. Юноша и девушка протянули друг к другу руки с каменных постаментов, её кисть отвалилась и лежала на земле, у него не хватало ноги. Наверное, при жизни хозяев скульптуры символизировали надежду и любовь, но сейчас от трогательного жеста веяло безысходностью. Во дворе Лилового дома к дурным ощущениям прибавились звуки. Из глубин запущенного сада доносился вой, словно там, в полутьме, кто-то плакал навзрыд. То громче, то тише, то дальше, то ближе… Прерывистый вздох, совсем как настоящий, царапнул Робера по уху. Вряд ли выл кто-то живой и опасный, но взгляд всё равно метался от беседки к беседке, ища человеческий силуэт. – Что мы будем делать? – В плохие дни коллеги не уважали дурацкие вопросы, но молчать было невыносимо. Внутри что-то скреблось, отзываясь на рыдания невидимки. – Спросим для начала, – равнодушно отозвался Алва. Чужой плач его не трогал, Ойгена – тем паче. – Осмотритесь в саду, найдите источник этого сладкоголосого пения, – велел он и исчез в доме. Обглоданный временем провал на месте двери выглядел жутковато, этому зрелищу не уступали неподвижные качели, где десятилетиями никто не сидел, и разбросанные по веранде стулья. – Не назвал бы эти звуки пением, – Ойген приступил к выполнению приказа и внимательно изучал фонтан. Полуразрушенная статуя в центре чаши прежде была девушкой с рыбьим хвостом, кажется, она танцевала… На это намекало положение единственной уцелевшей руки. Борт украшали декоративные щупальца. – Тем более сладкоголосым. Впрочем, готов признать, что у меня просто нет слуха. Раз коллег не передёргивает от болезненного зуда где-то внутри, жаловаться нечего. Робер побрёл по заросшим садовым дорожкам, готовясь в любой момент защищаться или атаковать. Будет ли толк от того, чему он успел научиться? Пока всё это предвещало не открытый бой, а неуловимую потустороннюю муть. Это тебе не бойня на развороченном кладбище и не спятивший преступник, которому хотя бы можно смотреть в глаза. – Подобные звуки для Лилового дома нетипичны, – Ойген закончил проверять перила, спрятал индикатор и принялся за объяснения. Очень, между прочим, своевременные: вездесущее хныканье начинало раздражать. – Это наша первая зацепка. Что до общей обстановки, таково, к сожалению, обычное состояние дома последние сорок лет. – Вы об этом жжении? – уточнил Робер. Мало ли, о какой он обстановке: Ойген говорил таким тоном, будто речь шла не о тёмной магии, а о неухоженных кустах, невыметенной листве или частично разобранной кирпичной дорожке. – Значит, ваше чутьё похоже на жжение, – сделал вывод Райнштайнер. – Запомните это ощущение, сэр Робер. Мы с коллегами реагируем на недозволенное колдовство по-разному. Пожалуй, я единственный, кто не может позволить себе выйти на дело без индикатора: так вышло, что в моих методах меньше задействована интуиция, хотя нельзя сказать, что её совсем нет. Слабое утешение. Другим так же неприятно или они привыкли не показывать свою реакцию? Неважно, потом подумаем… Плач лишний, значит, сосредоточься на плаче. Знать бы, с чего начинать поиски. Робер припоминал, чему научился, подходящих навыков ощутимо недоставало. Память вещей разве что, но не допрашивать же кусты, хотя… Рокэ говорил, что можно допросить что угодно, лишь бы у вещи был хороший угол обзора. – Неплохо для начала, – неожиданно согласился Ойген, когда он поделился своими соображениями. – Тогда, сэр Робер, я бы посоветовал вам начать с того фонтана, что возле крыльца. Проходное место и неплохая мишень. Попробуйте расспросить его, а я обыщу территорию своим методом. У вас есть амулет? – Нет, – и это пугало, но подходящей вещи пока не нашлось. Рокэ считал, что настоящий оберег, способный защитить от сильного колдовства, лучше поздно найти, чем ошибиться в выборе, и Робер согласился, когда попробовал сделать это сам. Старинное, добротно зачарованное кольцо не принесло никакого толка, а от странного вида повязки он и вовсе получил ожог. – Скверно, но я понимаю, что такие вещи находятся не сразу, – Райнштайнер протянул ему что-то маленькое и тяжёлое, слишком тяжёлое для своего размера. – Возьмите пока мой. Он не даст полноценной защиты, но амулет, одолженный добровольно, лучше, чем ничего. – Спасибо, – в ладонь лёг иссиня-зелёный камушек. Гладкий и прохладный, отчего-то он казался живым и очень древним. – А как же вы? – Мой опыт в таких делах несколько превышает ваш, – тактичность Ойгена бывала такой же убийственной, как его прямота. – Неужели вы полагаете, что этот камушек – мой единственный щит за все годы службы? И он скрылся за рядом симметрично выстроенных беседок, снизу доверху увитых какой-то дикорастущей дрянью, а Робер остался наедине с фонтаном и каменной девицей без руки. Танцовщица замерла в окружении щупалец, её рыбий хвост почернел и местами позеленел, пропитанный старостью и влагой. Стоило сосредоточиться на чём-то одном, но блеск на дне пустой чаши отвлекал. Грязная неподвижная лужица отражала небо и край скульптуры. Должно быть, последствия дождя, ведь фонтан давно нерабочий. Небо заслонила сначала тень, затем край тюрбана и собственный лоб, а в следующий миг Робер смотрел в глаза Адгемару. Он не успел ни понять, как это случилось, ни защититься. Король мёртв! Он не стал королём… Пока Робер оставался с ним, пока не попробовал вернуться в столицу, их отношения походили на дружеские, это потом всё изменилось. – Друг мой, нам надо поговорить, – голос, мягкий и убедительный, доносился сквозь толщу воды. Вода! Это мираж, а ты – дурак… Одно утешает, понял почти сразу. Теперь Робер смотрел ему в лицо без страха. Он знал, что Адгемара здесь нет, его больше нигде нет. Есть Алва, Райнштайнер, Лиловый дом и высохший фонтан, почти высохший. Адгемар шагнул навстречу. Его не заботило, есть он где-то или нет. – У диких роз острые шипы, – говорил он в прошлом и в настоящем, – а у этих ещё и ядовитые. Хотите посмотреть, как они действуют? На первый взгляд неоправданно жестокий дикарь, он был тонким и расчётливым политиком: не того пошиба, чтобы одолеть нынешних подданных Фердинанда Оллара, но для горцев и степных кочевников хватало с лихвой. И наоборот, за личиной искусного дипломата скрывалась дикая, необузданная ярость… Когда побег не удался, Адгемар встретил его с распростёртыми объятиями и ласковой улыбкой. Робер смотрел на него с выжженной земли, зажимал кровоточащую рану и понимал: его не отпустят. От него что-то нужно. В кармане потяжелел камушек: амулет Ойгена звал его обратно. Робер закрыл глаза, перед сомкнутыми веками по-прежнему улыбался Адгемар. Гори оно всё!.. Он сделал единственное, что мог, единственное, что выходило само собой – прищёлкнул пальцами и вызвал огонь. – Назад! Кто-то сгрёб его за плечо и с с силой потянул, а затем толкнул в сторону. Видение исчезло, под ногами снова неухоженные дорожки, окружающие дом, где никто не жил. Лишнюю секунду Робер тупо смотрел под ноги, соображая, где находится, потом резко вскинул голову. Огненный столб, им же и сотворённый, скоро разросся и высветил спрятанный в сумерках фасад Лилового дома. Если напрячь воображение, можно поверить, что когда-то он был лиловым… Всё кончилось быстрее, чем Эпинэ вспомнил о необходимости дышать. От злополучного фонтана со старой лужей его отделял Ойген, чьи руки заканчивали описывать широкую дугу. Едва занявшийся пожар почти погас. Пламя мало повредило фонтану, всё остальное защищала сырость. – Вы в порядке, сэр Робер? – осведомился Ойген, обернувшись через плечо. Робер оторвал взгляд от его рук: левая ладонь казалась хрупкой, прозрачной, через неё виднелся резной портик, правую разглядеть не успел. Мастер Пресекающий Ненужные Жизни нечасто снимал перчатки. – Да. Простите. – За что? – строго переспросил Райнштайнер. Эпинэ только покачал головой. Из ловушки он кое-как выбрался, но при этом устроил пожар. Не лучшая идея для сада, пусть и сырого насквозь… – Зажигаете? – лениво спросили с веранды. Рокэ наблюдал за ними, привалившись плечом к резному столбу и скрестив руки на груди. – Огонь – прекрасная защита от нечисти, но пощадите дом. Ему столько же лет, сколько всем нам вместе взятым. Судя по тому, что Ойген не внёс ремарку по поводу возраста дома, шуткой она не была. Зато напомнил всем желающим, что дом, проклятый в недавнем прошлом, уничтожить нелегко. – Вода, – быстро заговорил Робер, пока мысли не сбились в кучу. Он обращался к Райнштайнеру и почерневшим бортам фонтана, поскольку Алва снова скрылся на первом этаже. – Там была лужа, достаточного размера, чтобы я увидел своё отражение. И потом… – Там было ваше отражение? Это точно? – Точно. Я успел заглянуть себе в глаза, пока не… пока не началось видение. Рассказывать или нет? Робер как мог избегал своего прошлого, когда говорил с коллегами. Так себе тайна, если честно, скорее привычка и нежелание лишний раз жалеть себя. – Вы видели что-то страшное, верно? – с холодностью и деловитостью знахаря уточнил Ойген. Он спокойно стоял спиной к фонтану и никуда не торопился. – Это важно, сэр Робер. Можете не вдаваться в детали, сосредоточьтесь на характере видения. – Страшное, пожалуй. Это… моё прошлое, не лучшие моменты, – Робер припомнил всё, что знал о тёмной магии, в поисках нужных зацепок. – Там был враг, он хотел причинить мне боль. На самом деле он убит. – Это хорошо, – одобрил Ойген смерть Адгемара. – А вам не хотелось навредить ему в ответ? – Не уверен, хотя… – В дыму воспоминаний проступили другие лица, лица друзей. Все, к кому он успел привязаться в этих горах, погибли так или иначе по приказу короля. – Да, – уже твёрже ответил Робер. – Уверен, что да. – Ясно. Что ж, вашими стараниями здесь больше нет воды, а значит, нет миража. Проделайте то же самое с другими фонтанами и чашами, только осторожно. Дельное замечание. Контролировать огонь Робер, к счастью, умел, когда не сходил с ума, и осушение садового декора прошло гладко. Правда, не отпускало ощущение, что это не всё… Под ногами противно хлюпали лужи, и Робер старался в них не смотреть. Когда он случайно провёл ладонью по низкой ветви дерева, с листа сорвалась пара капель. Могут ли капли вызывать видения, схожие по силе с тем, что видел он? Стоит проверить. Или нет? Плохо, что зовущий плач стал громче, а дурацкие лужи словно притягивают взгляд, но, может, это разыгралось воображение? Вернувшись на главную дорожку, он остолбенел на миг: Ойген Райнштайнер замер в десяти шагах от крыльца, опустив голову и глядя в серповидную лужу, которую они прежде равнодушно обходили. Только не это! Робер рванулся на помощь, но тут же одёрнул себя. Ойген и на грязную воду смотрел так, словно она посмела его ослушаться. Дрейфовавший на поверхности листик неестественно подрагивал на одном месте. – Не приближайтесь, – своим обычным голосом велел Ойген. По лицу трудно было разобрать, видит ли он что-то страшное и если да, то что. Чего вообще может бояться такой человек, что может выбить его из колеи? – Я контролирую ситуацию. – И как вам это удаётся, – пробормотал Эпинэ, не рассчитывая на ответ. Невозмутимость и скрытая мощь Райнштайнера заставляла его чувствовать себя маленьким и жалким, хотя, правда, ростом он и был ниже. – Опыт и выдержка. Кстати, вам не кажется, что огонь – не единственное средство против нашего кошмара? Снова прозрачная ладонь, на вид лёгкая, почти невесомая. Ойген медленно и чётко провёл ею над лужей, и та покрылась кромкой льда. Лист замёрз и рассыпался. Робер понял, что надо делать, а если и не надо – он этого хочет, дырку над всем в небе! В общем, Рокэ выглянул во двор как раз в тот момент, когда Робер в лихом прыжке разбивал лёд ногой. Ойген помогал. – Смотри-ка, развлекаются, – сказал он кому-то, кого Эпинэ не видел. – Господа, можно потише? Хруст стоит такой, будто вы ломаете друг другу кости, а мы вообще-то разговариваем. – Лёд растает, – воскликнул Робер, отняв ногу, но Ойген быстро взмахнул кистью, и льдинки с непонятным всасывающим звуком ушли под землю. – Засушье лучше, но я хочу проверить все варианты, – он пристально оглядел кусты, задержавшись взглядом на одном. В объятиях круглых лепестков поблёскивала вода. – Роса? – И не только. Третьего дня был сильный дождь. – Осень, – пробормотал Робер, зачем-то потирая руку со шрамом. – Осень… Ойген, ведь дождь шёл везде… Вода портится на территории Лилового дома, верно? – Разумеется, иначе бы нас вызвали по другому адресу. Но то, что случилось здесь, как вы помните, затрагивает соседей. Растения и цветы, почва, щели в полу, заплесневелые и отсыревшие стены, шторы и ковры... Не в каждой капле можно разглядеть лицо, но отражения – лишь часть беды. По спине вновь пробежал холодок от заунывного стона, долетевшего из беседки. – Нам придётся избавиться от всей влаги. Вот почему оно так воет… Они переглянулись и направились внутрь: прежде чем осушать сад и продумывать меры от новых наводнений, лучше посоветоваться с начальством. Что толку избавляться от одних луж, чтобы потом налились другие? Перешагивая порог, Робер запоздало сообразил, что обратился к Ойгену как к близкому другу, без «сэра». Тот не возражал, иначе бы не постеснялся указать на ошибку, и всё равно вышло неловко. Могут ли они вообще стать друзьями? В привычном понимании… Коллегами, напарниками – наверняка, а чем-то ещё? Робер не представлял, но точно знал: ему остро не хватает кого-то вроде Райнштайнера, хотя бы для душевного равновесия. Внутри было темно, через разбитые окна сочился осенний вечер. Лиловый дом поражал своими размерами: настоящие хоромы, даже в столице Робер таких не видел. Посреди коридора гнил паланкин, на котором слуги когда-то носили своих господ, фонтан в обеденном зале явно принадлежал тому же мастеру, что и садовый. Каждый предмет мебели кричал о том, что он стоил тысячи корон, но крик этот тонул в пустоте. – Где он? – Они в библиотеке. Робер молча пошёл следом, стараясь запомнить дорогу. Жалобные всхлипы на фоне звучали так же чётко, как во дворе. Ойген знал, где библиотека, и знал, с кем Рокэ говорил. Отчего-то самому Эпинэ это знать не хотелось… Неуёмному зуду, который расчёсывал вой на фоне, составила компанию мысль о смерти: внезапная, неуместная и настойчивая, как пульсирующая боль. Смотри, куда ты пришёл, говорила она. Собеседником Рокэ оказался юноша в дорогом, хоть и слегка выцветшем, лоохи лиловых оттенков. Каштановые волосы ниже плеч были собраны в хвост, пальцы лежали на корешках книг, а выражение лица сказало Роберу больше – и раньше, чем он разглядел всё остальное. Книги он видел сквозь бледные пальцы, сквозь тусклое лоохи. Как и всё в этом доме, молодой человек давно не был живым. – Робер, это наш Мастер Хранитель Знаний – сэр Джастин Придд, – будничным тоном представил Алва. Он стоял рядом, весь в чёрном, и казался тенью на стене, не живее привидения. – Джастин, это Робер Эпинэ. Свою рабочую биографию Робер выслушал вполуха. Он встречал призраков и раньше, так уж получилось, но пялился не из-за этого: Джастин тоже смотрел на него и смотрел так, словно видел гораздо больше, чем новое лицо. Он как будто созерцал то, чего Робер и сам о себе не знал, не мог даже представить. Ощущение не было приятным или неприятным, просто… сильным. – Рад знакомству, – вежливо произнёс призрак и неожиданно лукаво улыбнулся. – И был бы счастлив назвать своё имя, сэр, но Рокэ по-прежнему не любит церемоний. – Не люблю, – подтвердил Рокэ и поставил на место книгу, вырезанные на корешке буквы разглядеть не удалось. – Церемонии отнимают много времени, а взамен никакого смысла. – Пусть вас не смущает моё нынешнее состояние. В нём есть свои удобства. Смерть лежит за пределом знаний живых, оттуда лучше видно, что происходит на самом деле. Весомое преимущество для Мастера Хранителя Знаний, раз смерть расширяет кругозор… В прошлом, когда Робер часто задумывался о том, каково это – быть мёртвым, он смело исключал любую возможность остаться. Что хуже, исчезнуть навсегда или застрять на грани? – Ойген, что у вас нового? – Источник потустороннего шума и угрозы для соседей – любая влага на территории дома. Капли, лужи и другие скопления воды, в которых можно что-либо разглядеть, вызывают неприятные видения, но только при зрительном контакте. Я узнал их характер: по всей вероятности, мы имеем дело со следами старого проклятия, а его пробуждение в свою очередь связано с общим усилением тёмных сил в городе. – И они голодны, – Робер не заметил, как сказал это вслух. – Капли, лужи… Я имею в виду, после первого видения… Они будто заманивают посмотреть ещё раз, хотя ничего хорошего там нет. – Притяжение жертвы против её воли – одна из основ вредоносной магии, – равнодушные комментарии Райнштайнера любое страшное приключение превращали в учебник. И пусть его, учебник безопасен и надёжен, а от иллюзий самому выть хочется. – Тёмные предметы всегда нуждаются в подпитке, им свойственна жадность. – И жажда внимания, – тихо заметил Джастин. – Если мы не ошибаемся в источнике, это может быть тень сестры. Габи так и не поняла, за что её заперли в доме… Не успела понять. Робер прослушал, что ему ответили: новая волна плача, многоголосого и болезненного, ударила в спину. Он обернулся, хотя знал, что сзади никого нет. Тёмный коридор, пустота под треснувшими лампами, изъеденные молью ковры… Мокрые пятна на стенах ростом с человека шевельнулись, но это, конечно, померещилось. – Что с вами, сэр Робер? – Простите за бестактность, – не хотелось отвечать грубо, сказать вообще было нечего, но Мастер Хранитель Знаний отнёсся к нему с таким сочувствием. – Это опасно только для живых людей? – Совершенно верно. Мои ощущения несколько отличаются от ваших, – спокойно ответил призрак и снова ободряюще улыбнулся, будто собственная смерть не тяготила его. В последнее Робер не поверил. – Живые боятся сюда заходить и правильно делают, честно говоря. Поэтому мне было трудно самому понять, что не так, и поднять тревогу. Надеюсь, сэр Тохх не сильно донимал вас своими капризами? – Не он, так другие. Ваше знаменитое проклятие попыталось расползтись по всему Левобережью, – если бы проклятие имело уши и совесть, оно бы, несомненно, устыдилось от одной интонации Ворона, Робер и тот почувствовал себя виноватым. – Надо что-то сделать хотя бы с этим. Пройдитесь по дому, уберите лужи, просушите обивку и ковры. И не разделяйтесь. – Это, несомненно, полезная мера, но мы устраняем последствия, а не первопричину, – возразил Ойген. Ему удалось сделать это с должным почтением. – Не лучше ли сосредоточиться на поиске источника главной проблемы? – Источник уже много лет – сам дом, и вы знаете, что уничтожить его не выйдет. А если не устранить последствия, они могут утечь в Хурон, хотите этим заниматься? Если есть идеи получше, с удовольствием выслушаю их потом, но вы забыли о соседях. Пока мы здесь разглагольствуем, они страдают. Не буду врать, будто меня искренне волнует бессонница очередного столичного толстосума, но, кажется, это наша работа. – И вам самим будет легче находиться здесь, – мягкое вмешательство сэра Джастина несколько сгладило саркастичный монолог шефа. Роберу показалось, что от них что-то скрывают, но это было не так важно, как силуэт на стене. Пятно больше не двигалось, оно отчётливо напоминало женскую фигуру. – Кстати, Джастин. Твой ближайший сосед противоречит своим же показаниям и жалуется на жуткий сон, где его преследовало привидение и требовало, чтобы он немедленно обратился в Тайный Сыск. – Старик преувеличивает, как всегда. Мне бы не хватило сил гоняться за ним по всему дому. Пятно, тень, след… Похоже на что-то, что он слышал сегодня до поездки в амобилере, но после выхода из дома. – Тёмные отражения, – все вопросительно посмотрели на Робера, пришлось пояснять. – Вы упоминали сегодня. Я подумал, это как-то связано, мы ведь столкнулись с отражениями в тёмной воде. – Догадка неплохая, но я имел в виду не это, – с лёгкой досадой ответил Рокэ. – Скорее любимую прореху Ойгена. Если рассматривать мир как тонкое стекло, тёмные отражения могут быть любой нечистью, которая лезет через трещины. – Не могу не заметить, – сказал Ойген, – что не испытываю никаких тёплых чувств к прорехе в общественной безопасности. Алва пропустил ценное замечание мимо ушей, а Джастин снова улыбнулся. Эпинэ хотел ответить ему тем же, но стоило их взглядам пересечься, неуютное чувство смерти снова царапнуло по сердцу. Близкая смерть, чужая смерть… Взгляд ещё этот проницательный, ну и что? Рокэ так же смотрит. «Что не так?» – зов шефа настиг его на лестнице. Робер поднимался след в след за Ойгеном, стараясь не смотреть на стену: то, что было неаккуратными разводами, на ходу напоминало тень в движении. «Не знаю. Глупо с моей стороны… Конечно, когда видишь призрака, начинаешь думать о смерти». «Вовсе не обязательно. Как вам очередной коллега? Можете не стесняться в выражениях». «Я не могу сказать ничего дурного, – возмутился Робер, а потом понял, что всего лишь попался на крючок. Придётся рассказывать. – Мне показалось, что он видит меня насквозь… в переносном смысле, конечно. И что знает про меня больше, чем вы сказали». «В целом верно, – отозвался Рокэ после короткой паузы. – Иная смерть действительно расширяет горизонты познания. Это всё?» Больше Робер ничего придумать не смог, и его оставили в покое. Если это была проверка, то он её нечаянно прошёл. Обход дома занял не один час, столько в нём было комнат. Ойген решил следовать приказу неукоснительно, поэтому они возились в два раза дольше, вместо того чтобы разойтись и покончить с делом быстрее. В этом был смысл, и всё же предосторожность казалась Роберу излишней, пока они не дошли до чердака. Внизу узкой, почти отвесной лестницы тихий плач, с которым Эпинэ от безысходности сроднился, зазвучал громче. Он задрал голову и увидел, как из-под люка слабо сочится вода. Стоило подумать, будто привык к дому, как начало твориться что-то нетипичное. Раздался пронзительный свист, дрогнул пол, мелко встряхнулись стены, горячая воздушная волна взвилась снизу вверх, от подвальных помещений до кончика флюгера, словно кто-то тяжёлый быстро взбежал по лестнице. Магистры знают, что ещё завелось в особняке! Робер заозирался, готовясь к очередным неприятностям. – Всё в порядке, это наш начальник, – успокоил Райнштайнер и первым полез наверх. Вот так-то. Робер снова остался наедине с тихим прерывистым плачем. Вместо жалости – сухое раздражение, как бы не распалить его до гнева. Почему? Наверняка она злилась, та девушка, которую прокляли. Злилась, обижалась и ничего не понимала… По наитию он сделал пару шагов назад и выглянул на лестничный пролёт. Пятна на стенах оставались просто пятнами. Сверху позвали, и он полез. Вода по ступенькам не хлынула, всё должно быть не так плохо. Райнштайнер протянул руку, Робер за неё ухватился, стараясь не вспоминать, что вытворяли эти руки часом ранее. Правая ладонь, которая не становилась прозрачной и не замораживала воду, под перчаткой была твёрдой и сухой; она же сушила и отогревала ровными, чётко отмеренными волнами тёплого воздуха, не то что всполохи пламени, которые нет-нет да и вырывались у самого Робера из-под пальцев. Гостевую спальню, целиком состоящую из мягкого пола, он так чуть не спалил, отвлёкшись на хнычущих невидимок. – Спа… Дыхание прервалось. На чердаке царила сырость, жадная полутьма из углов скрадывала даже зажжённый свет, очертания предметов не давали понять, чем они были днём, летом, в прошлой жизни. В полукруглых нишах стояла вода, в ней вальсировали осколки оконных стёкол, из старинного вида ваз несло тухлятиной. Крыша Лилового дома уцелела лишь наполовину, так что недавний дождь наследил на славу – влага на стенах, размокшие книги, лужи на полу, капель с потолка, такая неуместная в конце осени. – Вы видели силуэт на стенах? На лестнице, например? – Больше молчать нельзя, вдруг он по ошибке утаивает что-то важное. – Мне кажется, это не просто пятна. Кругом плакало, плакало, плакало. Приходилось сдерживаться, чтобы не кричать, Ойген и так его отлично слышал. – И да, и нет. У нас есть как минимум одна хорошая новость: господин Почтеннейший Начальник не ошибся в вас, – возвестил Райнштайнер и положил правую руку ему на плечо. – Я знаю, что это внешнее выражение проклятия, но то знание, а не чутьё. Помогло? – Да, – от прикосновения тёплой ладони стало немного легче. – Благодарю. Порыв ветра с улицы разбередил очередную рану, нанесённую дождём, и потоки воды хлынули сверху вниз. Роберу показалось, что он вот-вот оглохнет, так громко завыло в ушах. Голоса не приносили боли, или он забыл, что такое боль? – Ничего, – успокоил король Адгемар. – Я помогу вспомнить. Я ведь здесь за этим. Робер не понял этих слов, но они ему не понравились. К Магистрам короля!.. Настоящий Адгемар такого не говорил, это всё иллюзия, хотя розы, розы были… Он ведь не собирался отдавать заложника в обмен на признание Кагеты. Так же, как Фердинанд Оллар и его уполномоченный представитель не собирались ничего признавать. Каково это, быть разменной картой в чужой игре? А понимать это только сейчас – каково? За спиной Адгемара появился Ворон и молча покачал головой. Разум опустел, видение исчезло. Ойген не снимал ладони с его плеча, а свободную руку держал перед собой наподобие щита. Ледяные глыбы, бывшие потоки воды, по мановению его пальцев тоненько зазвенели и лопнули, крошево разметало по комнате, как пепел. – Вижу, шеф не оставил вас без щита. Всё равно вам нужен собственный оберег, – напомнил Ойген. – И дыхательные упражнения, о которых я говорил. – Мне бы вашу выдержку, а амулет приложится. – Боюсь, такой выдержки вам не достичь никогда. Не обижайтесь, я выразился в прямом смысле, – Райнштайнер отпустил его плечо и прошёлся по чердаку, осушая его правой рукой. Горячей. Робер не рискнул действовать сам: если он правильно помнит, библиотека прямо под ногами, не хотелось ронять ни одной лишней искры. – Должно быть, вы слышали об Ордене Горящего Льда. Название на первый взгляд лишено логики, но в союзе противоположных элементов часто рождается великая сила. О да, он слышал. О сумасшедших, которые по щелчку меняют одну личность на другую и так же обращаются со своим могуществом, что делает его почти что беспредельным. Отец рассказывал о знакомом адепте Ордена Горящего Льда, так тот чудак был сущим безумцем, не способным контролировать свою силу: яростным, безжалостным и неудержимым. Однажды отец едва не рассорился с ним до драки, но тот в последний момент преобразился, замкнувшись в ледяное равнодушие и будто став другим человеком. Ойген напоминал вторую ипостась. Страшно представить, каков он в первой. – Ваше молчание весьма красноречиво, – ответил Ойген. Он стоял спиной к Роберу, правая рука медленно выводила прямые линии напротив стены. Отражения в мерцающей кругом воде, ещё не подвергшейся осушению, явно его не беспокоили. – Полагаю, вам известно то же, что и большинству. Не стану повторять расхожие легенды, не все из них правдивы, но, думаю, вы понимаете, почему Орден Горящего Льда считался одним из самых опасных во время гражданской войны. У каждой медали две стороны. Не все из моих соратников достигли совершенства, не достиг его и я, но всё же чаще пользуюсь левой рукой, а в быту, как положено, ношу защитные перчатки. Как вы могли заметить, моя левая ладонь парализует и обращает в лёд: это не все её способности, хотя, пожалуй, основные. Что до правой… – Ойген… – Да? Робер откликнулся не сразу. Что-то происходило, начинало происходить, но в том месте, куда тянулся его рассеянный взгляд, ничего не было. На пустой лестнице зашуршал то ли подол длинной женской скабы, то ли шёпот, то ли поток воды. – Что-то будет. Здесь. Вот-вот… Он не увидел – почувствовал, как в центре комнаты собирается вода и то, что в ней поселилось. Ойген среагировал первым, едва «что-то» предстало перед ними. Капли воды стянулись в одну точку, вместе взвились к потолку и образовали фигуру. Женскую. Женщина из воды наклонялась к ним, она была зла так же, как холодный осенний дождь. – Отойдите, – прикрикнул Ойген, – это мой враг, не ваш! Роберу почудилось, что в этой фразе не один смысл. Вам нечего бояться, проблема не ваша. Уберите руки от моего врага. Ерунда! Сейчас не до того… Уходить он вовсе не собирался. Как, оставить Ойгена наедине с этим… чем бы оно ни было?! Дело не в том, кто старше или сильнее, дело в банальной человечности. Бросишь напарника в беде, станешь ничем не лучше нечисти. – Мне жаль, леди Габриэла, – голос Райнштайнера был тих, но твёрд, а лица Робер не видел. – Мне действительно жаль. – Это правда её тень? – Сэр Джастин выразился не совсем точно. В мире давно нет ни самой Габриэлы, ни её Тени, но при жизни она слишком прочно срослась с проклятием и наоборот. Вы сами видели следы. Тихий плач превратился в рёв водопада. Проклятие обрело форму того, кого убило. Робер не понимал, что намерена делать женщина из воды, но руки она протянула явно не для танца. Битва была короткой и красивой: обе руки Ойгена прочертили в воздухе прямые линии, невидимый крест разрубил силуэт напротив, разбрызгав воду во все стороны. Благодаря заклинаниям, которых Робер не знал, следы живого проклятия исчезли – тень леди Габриэлы не вернулась, но с крыши, с полок, со шкафов ринулись новые капли. Они метили в людей, словно выпущенные из рогаток снаряды, и в каждой таилось крохотное злое отражение. Отражение того, чего не было, но быть могло, и вот ты уже не знаешь, где явь, где морок… Робер вскинул руку, но пальцы онемели. Вместо щелчка их свело судорогой. – Вы были неосторожны, – посетовал Адгемар, беря его под локоть. Вместо боли прикосновение разожгло ненависть. Чердак исчез, уступив место лагерю, высоким деревьям, дыму, хмелю, летней ночи. – Я ведь предупреждал, что никуда вас не отпущу. Чердак вернулся, будто не прошло и мига. Пальцы продолжили движение, но неудачно: пустой звук, никакого огня. Ледяная капля вонзилась в щёку. – К чему вам потребовалось возвращаться в столицу? Ваша связь с мятежными Магистрами слишком крепка. Неужели всерьёз решили, что ваше место – там? Шрам на запястье, прозрачная ладонь, тонкие пальцы держат розы, головы друзей лежат в бутонах среди лепестков. Чёрное небо пронзила молния, по горам прокатился гром. – Вы нужны здесь, Робер. Оставайтесь с нами. – Нужен для чего? От меня мало толку. – Есть звери, на которых охотятся не из-за клыков, а из-за крохотной ценной железы. Или ради приманки… для более крупной дичи. Наяву время тянулось медленно, видения же сменялись так быстро, что он едва успевал соображать, контролировать то, что делает. Кисти ломило от холодной воды, а кровь кипела, ещё чуть-чуть – и огонь вырвется наружу. – Не думаю, что за мной придут. Вы просчитались. – Нет, друг мой, просчитались вы, – Адгемар не улыбался, но голос его был мягким. – Нет, враг мой. Просчитались вы, – Рокэ улыбался, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. С новой вспышкой молнии исчезли оба. Он так боялся устроить пожар, что оступился, делая шаг назад, и вовсе слетел с лестницы. Шум стих, крыша и стены больше не стреляли водой, плач почти совсем пропал, пропало всё. Ну, не считая острой боли в рёбрах и затылке, надо ж так упасть. – Пустяки, – донеслось откуда-то издалека. Робер проморгался, дождался, пока станет видно что-то, кроме пляшущих чёрных точек. Последний раз его так прикладывало в мелкой драке лет пятьдесят назад, даже смешно оказаться в том же положении внутри богатого особняка. – Смотрите на меня, Робер. Холодный голубоватый свет, это глаза, а не отблеск льда. Ушибленную голову поддерживает чья-то рука: сильная, твёрдая и очень горячая. Это всё неважно, важно дождаться, пока испарится чужая ярость и жажда убийства. – Что касается моей правой ладони, – как ни в чём не бывало продолжил Ойген. – Если не тренироваться должным образом, она способна только убивать. Как видите, я тренировался. – Как можно… – медленно проговорил Робер и сам себе удивился. Вместо ожидаемого невнятного лепета язык ворочался вполне охотно, а стоило открыть рот, и в голове всё встало на свои места. Это не его гнев, и он совсем не хочет смерти человека напротив. – Как можно исцелять тем, что только убивает? – У каждой медали две стороны. Я уже говорил об этом. Лёд и пламя, оцепенение и смерть. Орудие убийства сделалось лекарством, снимающим боль, а смертоносное пламя годилось и для того, чтобы просушить сырую одежду. – Вижу, вы поняли, – похвалил Ойген, наблюдая то ли за его лицом, то ли за мыслями. – Помимо двух сторон, у медали есть ребро. Это и называется настоящей выдержкой в понимании нашего Ордена. Можете встать? – Думаю, да. Наверху… всё кончено? – Трудно сказать. «Конец», «никогда» или «навсегда» – слишком категоричные термины, но мы сделали то, что можем сделать сейчас. Они вернулись вниз без происшествий: во всём особняке не осталось ни одной лужи. Робер настолько не доверял отсутствию боли и тишине в проклятых стенах, что не мог понять, видение это или явь. Воздух стал таким сухим, что царапал ноздри и шелушил кожу, а повторяющиеся следы женского силуэта на лестницах и в коридорах превратились в обычные пятна, бесформенные и неподвижные. Неуютно всё равно, но от этого никуда не денешься – глупо ждать большего от дома, где люди умерли страшной смертью… Хватит, ничего не исправить. Эпинэ покосился на своего спутника и, чувствуя себя самую малость по-дурацки, сделал глубокий вдох. Ойген выглядел довольным. В натопленной гостиной велась непринуждённая беседа о нечисти. Джастин стоял спиной к окну, через его грудь просвечивала узорчатая рама. Рокэ развалился в кресле, похожем на то, что стояло у него дома, и смотрел куда-то за плечо призрака, а может, и того дальше. Взгляд у него был более отрешённый, чем у Джастина, который увлечённо говорил: – …не обязательно сразу, полагаю, это своего рода эффект накопления. Можно долго лить воду, например, в тканевый мешок, а в один день мешок не выдержит и лопнет. Проблема возникла раньше, сам прорыв – лишь теперь. С задержкой во времени. – Лучше и не скажешь, – Алва обернулся к вошедшим и махнул рукой. – Садитесь, здесь сохранилась неплохая мебель. – Если вы о проклятии Лилового дома, то мы имеем дело не с отложенным действием чар, – возразил Ойген, аккуратно опускаясь на жёсткий стул. – Это последствия, запоздалые, но неизбежные. Их удобнее сравнивать со старым шрамом или, пользуясь вашей аналогией, с разводами на стенах. – Нет, мы о столь взволновавшем вас истоке всех несчастий. Можете считать, что он перекрыт, хотя с последствиями придётся повозиться, – что-то в голосе Рокэ удержало Ойгена от недовольства в адрес неточных формулировок, а самого Робера – от вопросов. В конце концов, в этой комнате всем виднее, чем ему, пускай направляют. – Чем мы по долгу службы и занимаемся, так что вопрос закрыт. Что у вас? – На данном этапе, полагаю, всё. След проклятия, с которым большинство из нас знакомы, не свести так легко. Это нам известно, как и то, что последние годы он мирно спал в стенах дома. Разбуженный кем-то или чем-то след воплотился самым удобным для себя способом и принялся донимать соседей. Возможно, угроза не вышла бы за пределы дома, но её спровоцировал сезонный дождь и общая обстановка в столице. Дошло бы дело до видений у соседей или нет, неизвестно и, смею надеяться, известно уже не станет. – Мы пришли к похожим выводам, это хорошо. Допрос вещей ничего не дал? – Едва ли. Вещи не видели ничего нового, видеть было нечего: нам с вами больше помог слух и ощущения иного рода. – Они боятся, – прибавил Робер. Нервозность полусгнившей полки, на которую он потратил полчаса своей жизни, была свежа в памяти. – И будут бояться ещё долго. Им прошлого раза хватило, – подал голос сэр Джастин. – Спасибо, господа. Вы снова успокоили… мою сестру. – Не стоит благодарности, это наша работа, – церемонно ответил Ойген. – Хотя я бы не считал её хорошо выполненной, учитывая, что в прошлом нам не удалось предвосхитить события. Насколько я помню, у леди Габриэлы тоже были видения? – Да, и мы все думали, что она сошла с ума. До тех пор, пока с остальными не стало твориться то же самое. «Но почему именно вода? – Как удачно, что дурацкие вопросы можно задать молча. – Кажется, это всем понятно, кроме меня. Почему бы проклятию не выбрать, скажем, стёкла или зеркала?» «И скажите спасибо, что не пыль, – когда безмолвная речь Ворона становилась язвительной, ощущения в голове напоминали неуловимую щекотку. – Вы неплохо справились, не зная предыстории. Пока они обмениваются любезностями, расскажу с начала. Прежний глава семьи, сэр Вальтер Придд, служил старшим советником короля и, как часто случается во дворце, нажил себе врагов. Один из них, прежде чем покинуть материк по обвинению сэра Вальтера, оставил прощальный подарок. Для дочери. Проклятие распространилось на остальных членов семьи, разросшись, оно стало сильнее и быстрее. Приступы видений, загадочные смерти, ни один не мог верить другому… Месть удалась, по-моему, даже слишком». «Вы говорили, что хозяин дома долго не хотел обращаться за помощью». «И не хотел, и не мог, и его собственный индикатор ничего не показал. Всё указывало на помутнение рассудка Габриэлы, свидетели семейного горя были ни к чему. Разладились отношения между своими, это неудивительно: сначала все просто расстроены, потом всем что-то мерещится и никто не может это доказать. Когда начались убийства, вмешательство посторонних стало неизбежным, – Рокэ помолчал и ответил на незаданный, но очевидный вопрос. – Джастин был последним. Помогло ему это или нет, судить не нам». Последняя жертва и последний убийца... Робер заставил себя отвести взгляд от призрака. Похоже, на месте жильцов он побывал, когда едва не бросился на Ойгена, а жжение и предчувствие беды и вовсе преследовали от самых ворот. Наверное, при жизни хозяев дом был другим, заметил бы он тогда? «Может, и нет, по-настоящему искусная тёмная дрянь умеет прятаться. Когда ваши предчувствия расходятся с индикатором, верьте предчувствиям». «И что это была за вещь? Какая-нибудь шкатулка, дорогое вино?» «Аквариум с редкими рыбами из моря Укли, а может, не только рыбами. Живность и сосуд проверили на таможне, всё было в порядке. Даритель забрал его, вручил, спокойно собирал вещи ещё дюжину дней и потом, как ему было велено, навсегда покинул страну». «Аквариум, рыбы… А воду они проверяли?» «Очень хорошо. Воду подменили потом». – Бассейны! – озарение было таким неожиданным, что Робер вскочил на ноги. Все посмотрели на него. – Простите. Мы забыли о бассейнах… – Говорите за себя, – без особой охоты возмутился шеф, так же быстро бросив безмолвный разговор. – Пока вы разбирались на чердаке, я спустился вниз. Теперь там тихо и сухо. – И пусто, – еле слышно прибавил сэр Джастин. – Методы у тебя радикальные. – Я оставил целых два бассейна. На случай незваных гостей. – Из двадцати! – Насколько сильно были поражены ванные комнаты? – осведомился Ойген, бесстрастно прервав их спор. – Должен признаться, я не предполагал, что вода могла оставаться в бассейнах по сей день. – Ну, больше её там нет, – Алва неопределённо повёл плечом и отвернулся к тому же окну. Робер подумал, что воды оставалось немало, иначе не складывался усталый вид шефа и то, что дом едва не взлетел на воздух. – И что дальше? – спросил он вслух. – Дальше – ничего. Соседи сообщили, что им дружно полегчало, заупокойного хора больше не слышно, изысканных кошмаров не видно. Конечно, проклятие никуда не денется, пока не выветрится окончательно или не уснёт навеки, но с этим можно жить дальше. Заговорили одновременно. Джастин пообещал, что будет внимательно следить за домом, Ойген предложил выставить особый патруль на Левом берегу, а Роберу пришло в голову починить крышу. Столичная осень не такая злая, но всё-таки бывают и здесь дожди. Патруль всем понравился, но никто на это не согласится, даже за большие деньги. Слово за слово придумали привлечь мертвецов: кое-кого из тех, кого недавно воскрешали, никак не удавалось вернуть на кладбище, и перепачканные землёй скелеты в простынях так и сидели в подвалах Управления. – Мёртвые не могут посылать зов, – отрезал Ойген. Ему больше нравилась идея заставить полицейских заняться чем-то полезным. – Прошу прощения, сэр Джастин, ничего личного. – Ничего личного. Зато это могут делать жители Левого берега, которые утром выглянут в окошко и увидят ваш покойный патруль, – парировал Джастин. – Правда, они будут беспокоить вас не в случае нужды, а каждый день, потому что им ох как не понравится новый вид из окна… – Неужели мы не должны вернуть их на кладбище? – забеспокоился Робер. – Может, кто-то ещё навещает их могилы. – Мы выберем тех, кого некому навещать. – В конце концов, они послужат безопасности родного города. Поверьте мне, сэр Робер, это не такое плохое посмертие. – Но смогут ли они почуять неладное? В обратном случае это так же бессмысленно, как договариваться с деревом, камнем или генералом Арамоной. На этом дискуссия зашла в тупик. Сквозь разбитое окно пробиралось робкое осеннее солнце. – Браво, – сказал Рокэ, и все обернулись к нему. Шеф не сдвинулся с места и наблюдал за ними из кресла с таким видом, будто ему показывали уморительный, но немного бредовый сон. – Просто потрясающе. Вы перебрали столько полезных идей, запомните на будущее. Тайные сыщики в поисках плеч, на которые можно свалить свою работу, выкапывают мёртвых… – Они сами выкопались, – оправдался Робер. – Их выкопали не мы, – поправил педантичный Ойген. – Им без разницы, – подытожил Джастин со знанием дела. – Ценю ваше рвение разорять могилы, но, пожалуйста, остыньте. Можно сделать гораздо проще, не привлекая ни полицейских, ни покойных, и вообще обойтись одним человеком, причём своим. Вы не забыли, господа, что наш Мастер Слышащий живёт неподалёку? Он каждый день пересекает реку здесь, утром и вечером, то есть вечером и утром. Будет проезжать мимо Лилового дома, а не вокруг Песенной площади, невелика потеря. – Сэру Марселю это не понравится, – заметил Райнштайнер. – Впрочем, как раз он сумеет почуять или услышать что-то не то, если будет достаточно внимателен. – Понравится, не понравится, это приказ… Вставайте, нам давно пора. – В самом деле, – встрепенулся призрак и легко, едва касаясь пола, проводил их до веранды. – Здесь не лучшее место для живых. Что до патруля и прочего, я уверен, это временные меры. Когда в городе станет поспокойнее, дом не навредит никому за пределами ворот, как и было раньше. – Станет, станет, – эхом отозвался Алва, задержавшись на пороге. – Считайте, уже стало. Интересно, кто ещё мне это припомнит до конца года. – Не вини себя, – сказал Джастин. С улицы он казался почти невидимым, то ли из-за утра, то ли из-за света. Только тут до Робера дошло, что сэр Джастин Придд был единственным человеком, кто говорил Ворону «ты». – Ты же не мог знать, что так будет, да и равновесие… – Вообще-то знал. Дело было важнее, вот и всё. Ойген ничего не переспросил, направившись к амобилеру, а Робер не понял, то есть понял неправильно. Он отлично сознавал, что не так могуществен, как другие коллеги, но по обрывкам разговоров убедился, что прорыв нечисти последовал вскоре после возвращения Алвы в Ехо. А он ничего такого с собой не привёз, кроме Робера Эпинэ. «Знаю, что глупо, но не могу не спросить. Что-то произошло… Не из-за того, что я вернулся?» «Из-за того, что я ушёл, – ответил Рокэ, когда они сели в амобилер. За рычагом сидел Райнштайнер, и обратная дорога была медленнее, но и спокойнее в разы. – Теперь всё утихнет. Должен вас предупредить: ещё одна мысль о том, что вы стали истоком всех мировых несчастий, и будете каждый вечер ходить в трактир с Валме. В качестве наказания».

***

Неизвестно, было ли это наказанием или наградой, но в трактир с Валме пошли все. Через несколько дней стало ясно, что утечка пошла на спад, будто Лиловый дом принял на себя последний удар. Взбаламученная нечистью вода успокоилась, в столице стало тихо и спокойно, никто не убивал, не воскресал и не нарушал Кодекс – есть что отметить. Робер бы охотнее остался на службе. С последнего дела его не отпускала мысль, что надо посидеть в тишине и как следует обдумать свои видения. Многое из того, что говорил и делал Адгемар, не случалось наяву, однако… Неужто его в самом деле держали как приманку для Кеттарийского Ворона? Но почему Адгемар верил, что он придёт? Ответ один: что-то об Истинной магии король слышал. И никакая из сторон не собиралась идти на мировую. Так заложник Эпинэ – повод для открытого столкновения или ценная железа? А может, он просто слишком много знал? Ерунда, горцы не держали своих амбиций в тайне. Что-то в этой истории стало мутным, воспоминания, прежде такие чёткие и чистые, потемнели и исказились. То, что видения вызвало старое проклятие и веры им нет, Робер понимал отлично, но чем дольше он думал об этом, тем больше сомневался в собственной судьбе. Коллеги не дали ему погрязнуть в страданиях. Внимательные люди, каждый заметил неладное по-своему и в своей же манере решил об этом сообщить. – Сэр Робер, у вас тоска на лице написана, – объявил Валме, когда они столкнулись на пороге: оба пришли на службу, но в Управлении Полного Порядка на ночь оставался только один. – Её видно и дважды слышно. – И как же пахнет тоска? – Вот бы не огрызнуться на него, ну надоел. Откуда столько приторной радости в человеке? Что-то скрывает, не иначе. – Плохо, – отрезал Мастер Слышащий. – А на вкус она ещё гаже. Не верите? Ваше право, но мы идём кутить, причём немедленно. – Я работаю, – напомнил Эпинэ и даже не добавил «в отличие от вас». «Я так не думаю, – раздался у него в голове голос Ворона. – Вон из моего кабинета». «Но Рокэ!» – Что, получили высочайшее дозволение? – поинтересовался Марсель, наблюдавший от порога за его выражением лица. – Идёмте-идёмте. Иногда господин Почтеннейший Начальник позволяет всякие безобразия, и я считаю преступлением упускать такой шанс. В коридоре Управления, которое Робер покидал с большим сомнением, им попались Ойген и Селина. Оба охотно приглашение приняли, а Робер получил дважды: «вы выглядите грустным, надо съесть что-нибудь вкусное» от Сэль и «кажется, вы не уделяете должного внимания дыхательной гимнастике, которой я вас научил» от Ойгена. Ни единого шанса остаться на службе не было. «Мы правда можем оставить всё как есть?» – подумал он, забыв, как это работает. Амобилер обогнул людную площадь и покатил дальше по улице, усыпанной яркими бусинками одноэтажных домов. Часть лавок, салонов и прочих заведений закрывалась на ночь, другие открывали двери для гостей. Правду говорят, столице сон неведом. «Поразительное нахальство, да ещё и от вас. Вам недостаточно того, что я всех отпустил? Может, его величеству Фердинанду пожалуетесь?» «Как вы это делаете?» «Мне не нужно постоянно быть с вами на связи, чтобы знать, что творится в вашей голове, – ответил Алва с невиданным терпением, в котором Робер с опозданием признал насмешку. – Не волнуйтесь, иногда я отворачиваюсь». Да пусть хоть круглые сутки смотрит, Робер не желал иметь никаких тайн от того, кому обязан жизнью. И всё же… «Вот именно. Мне не нравится, как вы зациклились на покойном Адгемаре. Разве общение с самозваным королём отняло у вас так много лет жизни? Можете считать, что его и вовсе не было». «Лет семьдесят, – неуверенно припомнил Эпинэ и потёр шрам на запястье. Алве легко говорить, хотя… Имеет право, он же Адгемара и убил. – Может, больше, я не помню, когда пришёл. Это казалось единственным выходом, после того как отца и деда…» – Ну и что ваши семьдесят лет в сравнении с вечностью? Робер вздрогнул и поднял голову. Оказывается, они уже приехали, и Рокэ таинственным образом возник на мостовой в тот же миг, как его подчинённые выгрузились из амобилера. – Мне тоже эти мысли не нравятся, – признался Эпинэ, прерванный разговор продолжился вслух. Вдруг его озарила смутная догадка. – Рокэ, а это может быть связано с… не знаю, я просто вспомнил… – Что вы там вспомнили? – Амулет. Ойген на днях читал мне лекцию о том, что обереги правильного свойства защищают не только от внешней угрозы, но и от внутренней. Кошмары, видения… – Ах да. Ойген, я говорил, что на вас мир держится? – Говорили. Четырежды, если не ошибаюсь, за всё время моей службы в Тайном Сыске. Стоит ли напоминать, что я не согласен с таким сильным заявлением? – Равновесие мира соблюдается в мелочах, – неожиданно мудро заметил Валме и протянул руку Селине. – Пойдёмте, незабвенная, я заказал нам лучший столик. Столик был на пятерых, значит, остальных коллег Марсель всё же забвению не подверг. Робер думал, что они как обычно пойдут скоротать вечер в «Музыку ветра», но ещё по дороге понял, что ошибся. Из-за смутной ностальгии, хотя такого, конечно, быть не могло, любимый бар шефа он и сам очень любил: «Музыка ветра» была единственным местом в Ехо, где постоянно горели свечи, играли и пели там почти каждый вечер, да и кухня выше всех похвал. Сегодня же они оказались в переулке, незаметно переходящем в тупик, амобилер бы сюда точно не проехал. Сам тупик и был круглым двором заведения: десяток столов, над каждым парит лампа со светящимся газом, от пары дальних рукой подать до садиков местных жителей. Не считая того дождя, что затопил чердак дома Приддов, осень в Ехо продолжалась в своей мягкой и неспешной манере, к тому же переулок счастливо миновал ветер – здесь было почти тепло. – Добро пожаловать в «Двурогую луну», – возвестил Марсель, довольный тем, что удалось вытащить коллег в новое место. – Завсегдатаи говорят, когда-то рога было три, но один луне обломали. Или он сам отвалился, не помню подробностей. Я, конечно, не владелец, но очень рекомендую обратить внимание на сезонное меню: по осени в «Луне» чудесные пироги из Ривви… – Не в этом ли месте собирается ваш поэтический клуб? – строго спросил Ойген. Посетители, и без того пришибленные появлением Тайного Сыска в полном составе, вразнобой заскрипели стульями в направлении «вежливое подальше». – Господа, – раздался над ними голос хозяина, – леди. – Этот человек сохранил самообладание, но не без труда. – Рад приветствовать вас под нашей крышей. Вы пришли убивать или ужинать? Я должен знать, понадобится ли десертное меню. Посетители затаили дыхание, многие навострили уши и вытянули шеи, чтобы услышать ответ. Рокэ, видимо, дождался, пока окружающие дойдут до нужной кондиции, и снизошёл до компромисса: – Сначала мы выпьем. – Как пожелают господа, – раскланялся хозяин, – и леди. А… потом? Очередная пауза, за которую стало ясно: клиенты не разбегутся, даже если им начнут угрожать. Страх за свою жизнь придаёт ужину пикантности, куда там ташерским пряностям! – А потом видно будет, – беспечно заключил Ворон. Робер рассчитывал продолжить безмолвный разговор или расспросить про обереги, пока несут напитки, но Рокэ больше не смотрел в его сторону, а беседа остальных коллег как никогда мешала сосредоточиться. Селина переживала, не было ли больно луне, когда у неё отвалился рог, и Марсель без уверенности в голосе отвечал, что нет. Ойген желал знать, не придут ли сегодня поэты. Поэтов не предвиделось, Мастер Пресекающий Любые Метафоры мог быть спокоен. Видимо, сравнивать неподобающие предметы дозволялось исключительно на службе, чтобы дать точное определение тому, у чего пока – по оплошности мироздания, несомненно – нет названия. – Ваши напитки, господа. И леди. Лучшее вино из наших погребов, – провозгласил хозяин, он обслуживал их лично и правильно делал. Рокэ велел принести шестой бокал, и хозяин повиновался без вопросов. Должно быть, это для сэра Джастина, раз они ужинают в почти полном составе. Помимо Адгемара Робер думал о коллеге-призраке, прикованном к собственному дому. Вот уж кто не сможет посидеть с ними в трактире, как и пригласить к себе. Затопленный или высушенный до корочки, старый особняк насквозь пропитался смертью. Ойген первым поднял свой бокал, обращаясь к шестому, стоявшему в углу стола, и произнёс: – За сэра Лионеля, где бы он ни был. Вот оно что… Остальные выпили молча, и хорошо, ему-то сказать нечего. Есть вещи, о которых не спрашивают. В стенах Тайного Сыска не царило уныние, и всё же просто так люди не пропадают, а что должно случиться, чтобы пропал могущественный человек? Лионель Савиньяк ушёл сам, так говорили. Больше не говорили ничего. Ленивая болтовня о закрытых делах перетекла в спор об искусстве. Шестой бокал всё время маячил на краю зрения, вскоре Алва прищёлкнул пальцами и бокал исчез; видимо, это тоже часть традиции. Знать бы, куда отправилось невыпитое вино, но здесь все желают это знать. – Мало, – настаивал Марсель, не забывая о вишнёвых корзиночках, – прискорбно мало по-настоящему достойной литературы. Я имею в виду произведения искусства, в которых можно раствориться, понимаете? Образно, сэр Ойген. В загородном доме у родителей огромная библиотека, и угадайте, чем она забита? – Полезными книгами, полагаю, – Ойген не уступал ни словом, ни делом, и корзиночек становилось меньше. Вишнёвые всем понравились больше черничных, и их осталось штуки две. – Лично я отношу к таковым медицинские трактаты, географические исследования и исторические мемуары. – Это не для досуга! – Есть разные способы провести досуг, сэр Марсель. И вовсе не обязательно, чтобы это были стихи. – Можно послушать музыку или потанцевать на карнавале, – леди Сэль пожалела отсутствующих поэтов и черничные корзиночки заодно. – Вы правы, сэр Марсель, это очень вкусно. А вы сами пишете стихи или только читаете? Все любопытствующие взгляды сошлись на Валме. Тот, к удивлению Робера, слегка смутился и слишком быстро сказал «нет». Ворон в дискуссии не участвовал, молча потягивая вино и не уделяя никакого внимания десертам. Робер помнил, что хотел о чём-то с ним поговорить, но усталость взяла верх и он сдался, разве что изредка вставляя в беседу междометия. Публика здесь сменялась медленно, и появление в переулке нового человека незамеченным не осталось. Если честно, его было невозможно не заметить. – Это ещё что такое? На неожиданное восклицание Алвы обернулись все, а потом, не менее удивлённые, развернулись в другую сторону, к проходу. Между столами шествовал не очень-то приятный тип, молодой, но непривлекательный, длинный как шест и невероятно ушастый. Поначалу Эпинэ решил, что тому что-то нужно, но в столице за голодных платит король, какое уж тут попрошайничество, какой разбой? – И будет стенать моя тень, – возопил новоприбывший, – вечно блуждая в осенней хмари… – Ой, – вежливая заинтересованность леди Сэль сменилась страхом. – Кажется, пришёл поэт. – Я бы даже сказал: «настал поэт». Прошу прощения, – пробормотал Валме. На какой-то миг Робер искренне ему посочувствовал, а потом понял, что ушастый тип концентрическими кругами дойдёт и до их стола. – Сегодня не давали объявления, да вы сами слышали, никто стихи не читал… Стихи так стихи, почему бы и нет? Вовсе незачем так кричать, а в целом… Робер не мог определиться. В поэтическом споре он занимал место где-то посередине – есть хорошие стихи, есть не очень, есть такие, от которых болит в груди, но по большому счёту это всего лишь слова. То, что орал юный поэт, ставило под угрозу не только судьбу литературы всея Хонхоны, но и общественную безопасность в «Двурогой луне», что сейчас явно важнее. – Кто вы, сэр? – с неприязнью спросил господин за соседним столиком, одетый в сияющее золотом лоохи. – Как ваше имя? – Меня зовут Жииль Понси! – громогласно сообщил поэт. – Жи-иль, с двумя «и»! Запомните это имя. Никто не успел съязвить в ответ. Воспользовавшись тем, что большая часть веранды успешно оглушена, сэр Понси продолжил читать своё творение. – А я привык быть одинок, как пень От дерева вахари. Душа моя пылает каждый день, Болит в невидимом пожаре. Как ворон бескрылый, как заблудший олень, Как странник в чужом кошмаре, Я в этом мире одинок, как пень От дерева вахари. Никто не слышит мою песнь, Никто не знает о моём даре. Ведь я одинок, как пень… В этот момент публика не выдержала. Гипнотический транс, в который всех погрузили нескладные вопли Жииля Понси, прервал голос из окна: – Кто-нибудь, дайте ему по харе! После паузы воздух взорвался хохотом, все очнулись, а поэт зарделся. От злости. Робер без всякого сочувствия смотрел, как сэр Понси краснеет, пыхтит, потрясает кулаком и собирается выдать новые строфы. Он вообще заметил, у какого стола застрял? Похоже, что нет. Поэт хватил воздуха полной грудью, да так и сдулся. Ему не посчастливилось скрестить свой гневный взор с внимательным взглядом Алвы, который наблюдал за ушастым безобразием. Робер не заметил, как стало тихо и почему-то холодно, хотя осень всё-таки… Рокэ потянулся за бокалом и осушил его, прикрыв глаза, казалось, он не собирается ничего говорить. Но Понси стоял столбом и таращился, будто его злополучные длинные ноги приклеились к земле строго напротив Кеттарийского Ворона. Не повезло этим ногам. – Почему? – негромко спросил Алва, обращаясь прямо к Понси. – Вот скажите, почему именно вы? Из всех людей мира… Поэт не смог ответить, возможно, искал рифму. Икнув от избытка чувств, он завопил: – Между прочим, сэр!.. При всём уважении! При всём уважении, я должен вам сказать… Словарный запас сэра Жииля Понси подошёл к концу, взамен вернулись зачатки благоразумия. Понизив голос до неузнаваемости, он ворчливо пожелал всем хорошей ночи и ушёл, вымеряя мостовую широкими, нескладными, совершенно несоразмерными шагами, как и его стихи. – Мне правда очень жаль, – встрепенулся Марсель. – Это было ужасно. – И вы туда же, – вздохнул Ворон и вдруг поднялся. – Что ж, сочтём это за знак, должна быть хоть какая-то польза от великого творца. Развлекайтесь дальше, но так, чтобы утром один из вас дошёл до службы. – Вы же не уйдёте? – А что, вы меня остановите? – ухмыльнулся шеф и махнул рукой, но не в прощальном жесте. Чёрный рукав взметнулся, как крыло, и вот их уже четверо. Люди за соседними столами испуганно заозирались, многие выдохнули с облегчением: больше, чем одетый в чёрно-белое адепт Ордена Горящего Льда, их пугал начальник Тайного Сыска. – Ну вот, – теперь Валме сделался мрачнее обиженного поэта. – Я так и знал. – Что именно? – спросил Робер, потому что другие ничего не спрашивали. – Да всё как обычно, понимаете? Все приметы по порядку. Сначала я уговариваю пойти всех сразу, все соглашаются и я не верю своему счастью. Потом мы сидим, никого не трогаем, он непременно вспоминает Лионеля… – Робер подумал, не сказать ли ему, что шеф имеет полное право вспомнить пропавшего друга, или сам догадается. Оказалось, дело не в этом. – Это само собой, ничего против не имею, но затем обязательно – обязательно! – случится какая-нибудь… пакость, – Мастер Слышащий враждебно посмотрел в ту сторону улицы, где фонарный столб с ушами пугал стихами прохожих. – И он уходит. Всегда уходит… После непродолжительного молчания он выдал: – Мы можем за что-нибудь арестовать это бельмо на глазу поэзии? Я серьёзно, если что. – Можем, – согласие Ойгена вышло таким неожиданным, что все, кто пил, а пили все, поперхнулись вином. – Прошу прощения, я не учёл, что вас шокирует мой ответ. На самом деле всё просто. Сэр Марсель небезосновательно полагает, что сэр Понси испортил настроение господину Почтеннейшему Начальнику. Можно смело утверждать, что ущерб, нанесённый сэром Понси, косвенно влияет на равновесие мира, потому что наш начальник занимается в первую очередь им. Вы ведь знаете, как хрупко это равновесие. – Сэр Ойген, дырку над вами в небе, – перебил Марсель почти что с нежностью. – Довод прекрасен со всех сторон, но я готов поклясться, что вы просто не любите стихи. – Не могу отрицать, – сказал Ойген Райнштайнер, – что это мой второй довод. И улыбнулся. Кажется. – Уходит! – воскликнул Робер, всё время пристально следивший за силуэтом вдалеке. – Если мы всерьёз хотим взять его под стражу, надо торопиться. – Это не беда, – Селина шустро снимала второй сапожок. Мастеру Преследования не требовалось повторять дважды, невинная леди собралась в погоню с таким видом, словно это было в порядке вещей. – Я помню, где он стоял. Сэр Робер, подержите, пожалуйста, если вас не затруднит. Ингода я очень увлекаюсь, когда встаю на след, и забываю вещи. …через полчаса талантливый поэт Жииль Понси сидел в подвале Дома у Моста в компании скелетов. Официально он числился по статье «нарушение общественного порядка», оставалось придумать, что наговорить генералу Арамоне, чтобы тот наказал преступника как полагается. Оставшийся на службе до рассвета Эпинэ как раз ломал над этим голову, когда его настиг зов Ворона. «Вы что, в самом деле его арестовали?» «Да, так получилось», – Робер не стал вдаваться в подробности на тот случай, если их произвол не оценят по достоинству, но Рокэ оценил. «Выбью вам королевскую награду. Каждому».