Мозаика из памяти и грёз

Есть много способов сойти с ума, когда два Мира заводят спор о том, которому из них ты принадлежишь.

– сэр Джуффин Халли

– Долго же я вас искал. Робер не повернул головы, он слишком устал для разговоров. Даже во сне. Здесь, в странном, но уютном баре, каждый раз меняющем название, никто не вступал с ним в беседы, и это было на руку. Имеет же он право на отдых, хотя бы когда спит? Заскрипело – отодвинули соседний стул, на барную стойку с мягким шлепком лёг кожаный кошелёк с вензелем. Слишком близко, чтобы игнорировать, но Робер упрямо молчал. Раздражение казалось слишком естественным для сна. В прошлый раз он бежал от кошмара, бежал отчаянно и смог спастись только в «Небе Эдит» – так называлось заведение в ту ночь. Сегодня он сразу попал сюда, и вот, пожалуйста. Если ещё и любимый сон сломается, жизнь наяву станет совсем паршивой. – Добрый вечер, господа. – И персонал здесь прежде не подавал голоса. Робер ни разу ничего не заказывал и ни за что не платил, напиток по настроению всегда ждал его на одном и том же месте, да и кто платит во сне? Чем и кому, спрашивается? – Чего желаете? Надо бы сказать бармену, что в его услугах никто не нуждается. Робер посмотрел ему в лицо и нашёл там неопределённые, размытые туманом черты. Глаза слабо светились, щель рта сложилась в подобие вежливой улыбки… Не жутко и не смешно, просто неправильно. – То же, что и всегда, – голос, раздавшийся справа, был ему незнаком. Недоразумение затягивалось: бармен выудил из-под стойки два одинаковых бокала, хрустальных, с винтажным узором. – Боюсь, вы ошиблись, – заметил Робер, по-прежнему глядя перед собой. Ввязываться в разборки очень не хотелось, но предчувствие было премерзкое: что-то не так, причём не в настоящем и не в будущем, а в прошлом, что-то уже случилось, а теперь расхлёбывать. Проклятье, неужели даже поспать спокойно не удастся?! Никогда прежде его не подводил любимый бар. И плевать, что его, бара, на самом деле не существует. – Существует, но немного в другом виде, – ответили ему. Безликий бармен разлил по хрустальным бокалам вино, похожее на кровь, и удалился обслуживать других похожих на тени посетителей. – Вы увлеклись искажением реальности и добились на этом поприще удивительных результатов. Правда, реальность в вас тоже заинтересована, вот и не отпускает. Бред, да и только, даже злиться не на что. Вот бы странный собеседник оказался в стельку пьяным водителем такси или чем-то в этом роде. Что-то глубоко внутри самого Робера понимало, что это не так, и именно осознание потаённой правды взбунтовалось и заставило его скрипеть зубами. Никаких случайных собеседников и никаких случайностей. Хрупкая принадлежность собственного сна стремительно ускользала от Робера Эпинэ, а он не имел ни малейшего понятия, как её удержать. Реальность его, видите ли, не отпускает… Ни минуты покоя. Робер развернулся всем корпусом, давая понять, что он, конечно, всё прекрасно слышал, но отвечать не собирается. Соседа по барной стойке это мало впечатлило. Что-то в нём неумолимо отталкивало, как страшное воспоминание, как неотвратимость смерти. Со смертью Робер был на короткой ноге, но то на службе, а не во сне. И эта манера сидеть с таким видом, будто он здесь главный и ему все должны! Чей это сон, в конце концов? – Строго говоря, не ваш. То, что вы спите и видите некое место, не означает, что оно принадлежит вам, – неприятная усмешка, надменная и снисходительная одновременно. В отличие от лица бармена, это лицо Робер видел отчётливо, и оно ему не нравилось. – Кое-что другое вы и вправду создали, но не этот бар, нет. Сначала вы его нашли, потом он нашёл вас. Нет, всё-таки пить меньше надо. Остатки вежливости и воспитания заставили Робера промолчать, хотя его бесило, что незнакомец совершенно не выглядел пьяным. Трезвые люди таких вещей говорить не должны, если они, конечно, люди. – Мы знакомы, – спокойно сказал он. – Просто вы забыли и очень не хотите вспоминать. – Я не говорил этого вслух, – наконец произнёс Робер. Стоило ответить, вступить в разговор, и он понял, что это было ошибкой. Ещё не воспоминание, но твёрдое знание: нельзя! Это ведь именно то существо, от которого ты бежал; существо, потому что трудно назвать человеком того, кто преследует тебя во снах и с каждым разом подбирается всё ближе, а потом… Прежде от кошмаров удавалось проснуться, прежде они не сидели так близко. – Говорить вслух необязательно, хотя, признаться, это несколько оживило бы нашу беседу. А этот жуткий образ голодного чудовища, который вы сейчас нарисовали, – я в самом деле так выгляжу? – живо заинтересовался собеседник. – Себя со стороны не видно, знаете ли. Особенно в чужих новорожденных мирах. Нет, это уже слишком. – Не знаю, о чём вы говорите, но мне надо идти. Он хмыкнул и махнул рукой, мол, идите. Отлично. Робер встал и ушёл, оставив бокал нетронутым. Без всяких препятствий он проследовал к двери, сожалея лишь о том, что придётся проснуться, толкнул её – над входом тоненько звякнул колокольчик – и снова оказался внутри, около барной стойки. Нет ничего глупее, чем застрять во сне. Утром будешь вымотанным, как беговая лошадь… За спиной, конечно, голая стена. Типичные кошмары! Даже странно, что этот… синеглазый спокойно сидит на месте. Ну и чёрт бы с ним. Робер молча прошёл мимо, его никто не останавливал, дверь, тёмное стекло и деревянная рама, насмешливый звон колокольчика. В лицо ударила свежесть ночного ветра. Робер с облегчением открыл глаза и обнаружил себя на прежнем месте, в баре. – Вы можете повторить это столько раз, сколько захотите, – подал голос незнакомец. Ни одна тень не обернулась, ни у одной тени не было лица. – Времени у нас предостаточно. Вы никуда не уйдёте, Робер Эпинэ, пока я вас не отпущу. – Место, может, и не моё, а сон – мой, – огрызнулся Робер, но к двери не пошёл. Несвойственная ему ярость колебалась на поверхности настоящего чувства: обречённости, тревожной и тоскливой, лежащей камнем на сердце и не желающей всплывать. Не было сил и желания удивиться, откуда известно его имя. Так это естественно на фоне всего остального… – Если вас не затруднит, извольте его покинуть. – Вот как? – Он развеселился и посмотрел на Робера пытливо, будто желая знать, что тот ещё выкинет. Это было неприятно. Робер сдержался. В одном сне лучше помнятся другие, те, что быстро тают наяву: прошлые попытки сопротивляться проваливались с треском. – Спасибо за приглашение, но вынужден отказаться. Мы наконец-то встретились, так что вы сядете и выслушаете меня, нравится вам это или нет. В следующий миг Робер обнаружил себя за столом, с тем же несчастным бокалом. Они сидели чуть поодаль, у окна, наддверный колокольчик позвякивал на ветру, а безликие тени сновали по заведению молча и бесшумно, как у себя дома. – Я вас не звал. Вы меня преследуете? Ощущение абсурда усиливалось с каждой минутой. Сегодня бар назывался «Загадка Кершоу», что ж, загадочности хоть отбавляй. Стыдно признаться, но кое-что Робера даже обрадовало: ему не нужно бежать по бесконечному тёмному коридору, спотыкаясь и цепляясь за стены, бежать от безымянного – непоименованного? – существа, которое сидит напротив. Бессмысленные кошмары терзали тем сильнее, чем непонятнее они были. Сны даются нам для отдохновения, потому-то они в разных языках созвучны мечте. На обычный кошмар, неизбежное исключение из правил, ситуация походила мало, и нервировало именно это: так на фоне сознания маячит тревога, не давая подсказок, где опасность, есть ли она вообще. – Кто вы? Что вы здесь забыли? Собеседник вздохнул, будто ему не хотелось отвечать на дурацкие вопросы, и поднял хрустальный бокал, просматривая вино на свет. Острая боль прошила затылок и виски, но Робер не обратил на неё внимания. – Никто никого не преследует, хотя для вашего уставшего сознания это выглядит именно так. Есть некое притяжение, и оно обоюдно, но я же вас не обвиняю в том, что вы мне снитесь. – Я? – Робер растерялся. Такого ему никогда не говорили. – Ну да. Представьте себе, это у нас взаимно. Бар из снов, постоянно меняющий название и мир, где он находится – не худшее место для встречи. Так вышло, что мы с вами разминулись наяву, вот нам и помогли. Кто или что, хотел спросить Робер, но промолчал. Задашь такой вопрос – распишешься в том, что поверил в несуразный бред про сны, миры и притяжения, поверил с первой минуты, потому что эта вера – истинное знание – и есть тот камень на сердце, ядовитый и неподъёмный. Если поднять, из-под него хлынет солёная вода, или кровь, или вино. Робер промолчал и запоздало вспомнил, что в этом странном пространстве его молчание не играет никакой роли. – Насчёт того, что я здесь забыл, – собеседник напрочь проигнорировал второй вопрос, и Робер воспринял это с трусливым облегчением. Пока его не начало тошнить от собственной нерешительности, есть шанс не принимать происходящее за чистую монету. Во сне ты имеешь право испугаться, ошибиться, убежать, во сне ты никому ничего не должен – ни совести, ни… памяти. – Я многое помню, в отличие от вас. С каждым словом непонятная волна поднималась изнутри, грозя что-то уничтожить. Робер зажмурился и потёр переносицу указательным и большим пальцем, прекрасно зная, что морок не исчезнет и никуда не уйдёт. Он боролся с собой… с чем-то внутри себя, с тем, от чего он так долго бежал. Долго? А сколько прошло времени? Сколько ему, чёрт возьми, лет, где он живёт? И кто такой этот «чёрт»? – Прекратите это, – прохрипел он, не в силах сдержать не воспоминания – память о них, пустую оболочку, за которой пряталось что-то, что лучше не вытаскивать на свет; оно мелко дрожало и норовило взорваться, уничтожив всё, что дорого. – Вы ведь можете. – Могу, но не хочу. Пока, – его пристально изучали чужие глаза. Сощуренные, как у кота, и, кажется, не злые, но Робер уже ничего не понимал. – Далеко же тебя занесло… – Откуда? – Отовсюду, – он неопределённо махнул рукой и снова перешёл на «вы». – Видите это место? Его прежде не существовало. Ваше личное одноразовое наваждение, такое же нереальное, как явь, с одним лишь исключением: у него есть копия в другом мире, вполне настоящем. А мне и в голову не приходило, что вы сами сюда придёте. – Я не понимаю, – и не хочу понимать. Больше всего Робера пугало то, что он всё-таки осознавал истинность этих слов. Сумасшедший! Они оба… Какие миры, какие наваждения, почему они существуют или нет? Наивно для человека, который так цепляется за сны. Сколько Робер себя помнил, он всегда ждал их с нетерпением, во снах было лучше, чем наяву, но это не делало его страстным любителем фэнтезийных или мистических саг, которые крутили по телевизору. Уж лучше документалки… Другой вопрос: сколько он себя помнил? – Вы мне снитесь, – сказал Робер. – Утром всего этого не будет. – Снюсь, – с усмешкой подтвердил он, – но это обстоятельство не делает меня ненастоящим. Вас тоже, а то утро, к которому вы так стремитесь? Или вы всерьёз возомнили, что там, наяву, живёте своей жизнью? А явь понятна и близка, руку протяни – найдёшь будильник, через час вставать на работу. Своя или не своя, как это понять? Робер отлично знал, чем занимается, он делал это всю сознательную жизнь: мотался по вызовам и спасал людей. Ему предлагали уйти из противопожарной службы и заняться профилактикой, или инструктажом, или системой сигнализаций. Он не стал. Любая минута тишины и покоя означала провал в омут тоски, такой глубокий, что Робер не знал его истоков. Не знал или не помнил? – Я знаю, кто я и что должен делать, – медленно проговорил он, понимая, что пытается убедить самого себя. – Так было всегда… Вот на что это похоже, понял он и чуть не расхохотался. Сеанс у психолога, на котором так настаивала Анжелика! Робер отказывался раз за разом, не желая выворачивать душу наизнанку перед незнакомым человеком, который получит за это деньги. Он воображал себе какого-то морального садиста, не знающего жалости, ножом выковыривающего из роберовой души всё, до чего дотянется лезвие. Вот и довоображался. Механика снов так проста, если дать себе труд подумать. – Ваше «всегда» – приятный самообман, не более того. – Посоветуйте ещё начать с чистого листа, медитировать перед сном и пить зелёный чай, – когда всё стало ясно, исчез страх. Ничего за этими фразами нет, кроме банальных советов в духе велнес и «сделай себя сам». Ни единого шанса, чтобы всё это что-то значило. Ни единого, ведь так? – Моя жизнь, не моя… Я сам разберусь со своей депрессией. Прощайте. Вежливо попрощаться со своим навязчивым кошмаром, перед тем как проснуться – очень в его духе. Кармен смеялась бы до слёз, надо рассказать за завтраком. – Кажется, вы слышите не то, что вам говорят. Постарайтесь понять, что речь идёт о вещах вполне буквальных, – прямолинейная, неприкрытая злость собеседника что-то изменила, предупреждающе мигнул свет за его спиной. Робер понял, что не может пошевелиться, не то что встать и уйти. Сон ему больше не принадлежал, это правда. – Не только вы умеете создавать миры. Кто-то делает это из страха, боли… Кто-то – от счастья или от безделья, есть и такие везунчики. Всё это иллюзии. Мир и есть жизнь его создателя. Ещё раз: вы всерьёз считаете, что она ваша? Есть границы, которые переступать нельзя. Робер вспомнил о сестре, о том, как она беспокоилась за его душевное здоровье, и разозлился не на шутку. Казалось, он может одним своим желанием вышвырнуть из бара непрошеного гостя… Непрошеный гость приподнял брови в ответ на немой монолог. Похоже, у него имелось другое мнение насчёт того, кто здесь главный. – Я всё помню, и не пытайтесь сбить меня с толку. Моё имя – Робер Эпинэ, мне тридцать один год, я работаю в столичной пожарной охране, – его монолог не встретил возражений, что придало уверенности – и опять напомнило сеанс терапии, как он себе это представлял, смешно. – Мою сестру зовут Анжелика, она художница. Мои напарники – Луи и Жермен. Моя подруга – Кармен… – Ну вы хоть город назовите, – вздохнул собеседник. – Безымянная столица – это как-то несолидно. Дурацкий розыгрыш. Как можно не знать название столицы, название страны, в которой родился и жил всю жизнь? Язык, на котором говоришь, текущий день и год? Робер даже не собирался отвечать. Что с того, что он сейчас забыл? Это ерунда. Во снах бывает и не такое. Когда ему было пять лет, приснилась какая-то нечисть, и большое дерево, и дед с раскалённым ножом, он не помнил даже собственное имя. Во сне всё кажется настоящим и единственным… …смешал несколько известных миров, и всё повторяется, всё повторяется по кругу. Змея брандспойта обращалась неоновыми полицейскими мигалками, сквозь подсмотренные в чужой вселенной автострады просвечивали средневековые тракты с упряжками лошадей, и объятый пламенем многоэтажный дом превращался в древний город с цветочными площадями и башенными шпилями, город, который он любил или которому был должен. И этот человек уже приходил за ним во снах, он находил его на бесконечной заснеженной набережной, на вокзале, на поле боя, в квартире с разбитым окном, среди мёртвых гвоздик у трактира, внутри огромного механического робота и в коридоре сужающихся стен, они были соратниками и врагами, друзьями и больше, чем друзьями, они ненавидели друг друга, они жили, умирали, возвращались и делили сновидения. Сны и видения настигали их в разных мирах и за их пределами, и то, что происходит сейчас, тоже когда-то снилось им обоим. Запястье прошила боль, и Робер бессознательно потёр руку, обводя большим пальцем невидимый зигзаг молнии. Незнакомец слегка поморщился, как будто на него обрушился такой же вал бессвязных образов, допил вино и первым направился к двери. Робер выдохнул с облегчением, а потом осознал, что идёт следом. Неужели из бара всё-таки есть выход? Любопытство погасло так же быстро, как разгорелось: какая разница, выход – это пробуждение, за дверью ничего нет! Он это знает, потому что он ничего там не создал… – Невозможно, – пробормотал Робер. За порогом была улица, тёмная и пустая. Брусчатая дорога, старинные фонари с мягким оранжевым светом, двух-трёхэтажные дома – незнакомая архитектура, но чарующая, как иллюстрации к доброй детской сказке. За спиной опять хихикнул наддверный колокольчик. «Загадка Кершоу» превратилась в «Гитару Харрисона», но в следующий миг исчезло и это название. Почему-то пустая деревянная табличка над входом стала последней каплей. – Где мы? – не выдержал Робер. – Это место, вы его… создали? Вот и всё, мосты сожжены. Ничего не изменилось, на место злости встала немая покорность, но и её быстро вытеснила родная до боли тоска. До неведомого, по которому он тосковал и которого страшился, оставалось рукой подать. – И да, и нет. Считайте это совместной работой, – рассеянно отозвался его спутник, словно ему вдруг расхотелось разговаривать. Какое-то время они молча шли рядом, и Робер подавил желание оглянуться через плечо. Если там и стоит бар, то не тот, к которому он привык, и узнавать настоящее название пока не хотелось. – Как мне вернуться? – К кому и зачем? – Я говорил вам, к кому и зачем. Мне нужно работать. – Проснётесь и вернётесь, – пожал плечами он. Очередной фонарь брызнул светом на них обоих, и Робер увидел синие глаза. – Что касается людей, которые вас ждут… Боюсь, вы выдумали и их, но пока вы в них верите, они останутся с вами. Вопрос лишь в том, будете ли вы довольствоваться призраками и дальше или вернётесь в настоящее. – Они не призраки, – в отчаянии огрызнулся Робер. Он чувствовал всем сердцем, что неправ, но не мог согласиться так просто. Не мог ради них. – Я не могу их бросить! Они настоящие, что бы вы ни говорили… У Анжелики скоро первая выставка… Каждое слово обволакивала ложь, и лгал он из отчаяния, замечая это лишь потом. С той стороны сознания, памяти, мира пылал настоящий огонь, дотронешься – обожжёшься. Или уничтожишь заразу. – Ну-ну. Надо полагать, рисует ваша Анжелика сплошь розы да гиацинты, а волосы у неё пепельные, – с непонятным раздражением бросил незнакомец. Откуда он знает?! – Кармен, конечно же, жгучая брюнетка, у неё есть собака и богатый муж… – Вы следователь? Мужа у Кармен не было, она не говорила. Будь это розыгрыш, Робер вычислил бы кое-кого из знакомых, кто согласился бы снабдить следователя-психолога нужными данными и развести дурака. Вот бы в самом деле розыгрыш: просто, понятно и по-человечески. То, что это не так, Робер понимал слишком хорошо с самого начала: здесь нет ни простоты, ни понятности, ни человека. – Нет. Кто из ваших напарников метит в заместители? Луи или Жермен? – Жермен, но он… – Отличный парень, верный друг и заслуживает повышения, может, даже больше, чем сам Робер. – Он Никола, – ровным голосом сказал незнакомец. Робер вздрогнул от налетевшего сырого ветра: они вышли на мост, широкий мост с жилыми домами и закрытыми торговыми лавками. В реке отражалась беззвёздная ночь. – Забавно, что Катарину вы восстановили, а братьев – нет, но это было давно. Я бы и сам не стал. – У меня нет братьев, – он сказал это вслух и снова почувствовал, как тонет во лжи. Робер не знал правды, но понимал, что врёт, отвратительное чувство. Осталось только спросить, и он не спрашивал из упрямства и из страха – постыдного, но такого же мощного, как дрожащая, готовящаяся рухнуть стена. По ту сторону стены поджидала смерть: страшная, свершившаяся, не твоя. Тем хуже! К своей-то он всегда готов, а вот к чужой… – Арсен. Серж. Мишель. Имена звучали, как выстрелы, и ранили так же. – Я не знаю их. Моя сестра – Анжелика, мои родители – Анна-Мария и Этьен… – У вас не было сестры, во всяком случае родной. Вашего отца звали Морис, вашу мать – Жозефина, – безжалостно продолжал незнакомец. Робер отвернулся и попробовал свернуть с дороги, но ничего не вышло: не он сочинял улицы этого города, не ему решать, когда по ним идти. – Левий. Матильда. Никола. Марианна… Марианна! Золото и розы, яблоки и вино… Низкий, грудной смех, мягкие руки. Он обещал вернуться с войны живым. С какой войны? – Я хочу проснуться. И больше никогда вас не видеть, – грубо, но он не может иначе. Всё, что угодно, только не такая память! А что лучше, сладкая ложь? Трус, трус, трус. Они все мертвы, и кто-то – из-за тебя. Матильда, Матильда не мертва, но постой, никакой Матильды не существует. – Я пойду назад. – Там нет дороги. – Тогда уйдите вы! – Тактика стара, как мир: ранить других, когда тебе больно. Хотя сейчас вы не в себе больше, чем когда-либо, – собеседника, кем бы он ни был, совершенно не задели эти слова. Всё, что он выражал, всё, что позволял увидеть Роберу – вековая усталость. – Всё уже кончилось, Робер. Давным-давно… Кто-то выжил, кто-то нет, кому-то повезло меньше. Они заслужили память, заслужили забвение, но не посмертные подделки, понимаешь? Он понимал. Он не хотел понимать. Человеческое упрямство сильнее любого притяжения. Сказано же – нельзя назад, там нет дороги, так чего ты барахтаешься? Всплывай или тони. – Что может быть хуже смерти? – Тогда почему ты боишься вспоминать? Он не мог уйти, ноги словно приросли к мосту. Кругом не было ни одной живой души, а своего спутника Робер не мог назвать человеком. Он и был смертью, хуже смерти, потому что нёс память о былом. – Если всё кончилось, – процедил сквозь зубы Робер, борясь с очередным выстрелом боли, – зачем я вам нужен? Оставьте меня в покое. Вместе с болью они разделили что-то ещё. Робер узнал, что проходил через адские терзания памяти-забытья не по воле своего спутника, просто так было нужно. Не кому-то из них, а кому-то (чему-то?), с чем нет возможности спорить. Забвение – лекарство, память – боль. Боль, не болезнь, она приходит и уходит. И чему-то (кому-то?) нужно, чтобы она пришла, чтобы потом уйти снова. – Покой – это то, что ты заслужил, – согласился незнакомец. Его глаза мерцали в темноте, слабый ветер шевелил подол странного одеяния. – И то, что ты сам для себя создал, не покой. Я никогда не любил решать за других, но здесь решать не мне. А родные лица, похожие и одновременно непохожие на себя… Они сведут тебя с ума, можешь мне поверить. Робер собирался что-то сказать, но не смог: горло сдавил невидимый обруч, а ноги будто оторвались от земли. Он просыпался, но по дороге свернул не туда, сбитый с ног табуном огненных коней. Далеко внизу горел древний город, и языки пламени гибли под непонятным и оттого отвратительным вдвойне зелёным маревом. Одинокая башня, которую он видел на горизонте, дрогнула и рассыпалась, а потом погасли четыре солнца, одно за другим. Зазвенел будильник, и Робер с невероятным облегчением подорвался с кровати. Сердце колотилось, словно он только что бежал марафон. Кажется, ему приснился кошмар… Робер ничего не помнил, кроме эха необъяснимой тоски, но его это полностью устраивало. Он привык.

***

Через полгода он вспомнил. Случайно, когда обжёгся от одной-единственной свечи. Кармен оставила её на краю стола и ушла в душ, какая-то нелепая мелочь толкнула пройти мимо, неудачное движение, досада, слабый огонёк, но тут свеча полыхнула зелёным. Глупо, кто ж спорит, но оттого он руку и не убрал – стоял и таращился, как дурак, вспоминая, где встречал живую, подвижную зелень. От тошнотворных образов замутило, закружилась голова. Человеческие трупы, недобитые кони, ядовитые цветы, гнилые доски. Робер наконец отнял руку – и огонёк обрёл привычный цвет. – Ты закончила? – крикнул он, потому что шум воды из ванной прекратился. – Я могу войти? Нужно что-то холодное, а там и аптечка. Что делать с галлюцинациями? Анальгетик поможет вряд ли, а вот выспаться ему не повредит, выспаться как следует, чтобы не мерещилось всякое. Главное, никому не говорить. Кармен не ответила, шурша полотенцем, пришлось проделывать все процедуры на кухне. Хорошо, что у врача всегда наготове бинты. То есть у пожарного. – Отбой, всё в порядке, – зачем-то сообщил Робер, проходя мимо двери. Шуршание прекратилось, Кармен уже должна одеваться, хотя нет, как же он забыл про десяток-другой кремов. – Я знаю, как ты любишь эти свечи, но они небезопасны. Будь я пожарным… А кто он есть? Видимо, самый дурацкий полицейский на свете. Так, это перебор, что она там в эти свечи подмешала? Ароматические мы проходили – ваниль, табак, морская соль, ягоды и фрукты. Да чёрт с ними, со свечами, сейчас Робера волновало другое: почему он говорит с любимой женщиной, как какой-то незнакомый человек, как шаблонная картинка из телевизора. И, конечно, почему он возомнил себя стражем городского порядка, если десятый год служит на границе. Слегка кружилась голова, хронический недосып и ничего больше. Неоформленное стремление поставить точку хоть над чем-то заставило его без спроса толкнуть дверь. В ванной не было ни Кармен, ни кремов, ни полотенца. Душевая кабина, стены и пол оставались сухими, от стен веяло не мокрым жаром, но гнилой прохладой, посерели и заплесневели новые ковры. Ни ванильного геля, ни мятной зубной пасты, ни одного знакомого запаха. Робер зажёг и погасил свет, ванная комната не изменилась на вид. Прикрыл дверь. Ничего. Ничего он в эту минуту не почувствовал, и это было странно, страннее даже, чем исчезновение Кармен. Мир летит к чёрту, а он гасит свет и закрывает двери… Всё правильно, подсказал тихий голос изнутри головы, из другой жизни, из соседней комнаты. Свеча горела на столе. Синим пламенем. В тот же миг, как он осознал это, в затылок кувалдой ударила боль. Нет, он не упал, не застонал даже, но перед глазами проносились табуны огненных коней, молнии били в виски, а тиканье часов казалось громовым. Пять часов, пять часов, стрелки пошли назад. Весь видимый мир сузился до крохотного синенького огонька, он подмигивал, звал и как будто говорил: прости, Иноходец, по-другому не получается, такими уж мы родились – такими нам и умирать, только умирать рано, умирать никто не разрешал. Остатки Робера Эпинэ в этом мире методично обошли квартиру, не замечая волн головной боли и холода от ворвавшегося внутрь сквозняка. Ветер был нипочём синему огню, других источников света не осталось в этой жизни. Вещи Кармен не гнили, не рассыпались у него в руках, слова не звучали эхом среди стен – их просто не было, словно они никогда не появлялись, что уж говорить о том, что лица Кармен он не помнил, а вскоре забыл и имя. Телефонная книга была девственно чиста. С рабочей формы пропали знаки отличия. С опасением Робер заглянул в зеркало, но увидел привычного себя в свитере и джинсах. Происходило что-то единственно возможное, но ощущалось чудовищно неправильным. Никаких знаков, никаких сигналов Робер не получил, тогда и вспомнил – от безысходности, отчаяния и оттого, что больше не мог иначе. Вспоминая, он сидел у распахнутого окна на ледяном ветру и выкуривал сигарету за сигаретой. Пепел падал в остывший кофе. Надо спешить, хотя зачем? Только теперь Робер в полной мере осознал, почему он попал сюда и почему Алва позволил ему дожить остатки странной новой жизни. Возвращаться было некуда. Совсем. Если всё это выдумки, как ложный мир продержался несколько лет? Роберу помнилась целая жизнь, хотя неведомая сила стирала её на глазах. Закатные твари, Рокэ был прав как никогда, либо он очень хорошо знал его, либо сам прошёл через это. Хотя не надо быть гением, чтобы узнать в новой женщине Марианну, в славном коренастом заместителе – Никола. Всё просто до жалости, если смотреть со стороны. Как же он назвал Катари? Уже забыл. Так хотелось, чтобы она была жива. Много чего хотелось… Единственное, с чем Робер не согласился категорически, это фантасмагория о созданных мирах. Уж такое ему явно не под силу! Затяжной бредовый сон, абсурдные видения перед смертью, кома, наверняка он тяжело ранен – там, наяву. Да даже в спасительное сумасшествие поверить легче, пусть и совестно перед всеми, кто не выжил. Как он мог так долго отворачиваться от правды?! Робер усмехнулся и потушил бычок коротким чётким тычком, прижигая невидимую рану. Люди не меняются. Верил же он когда-то деду, отцу, верил в Альдо Ракана. Отчего бы не поверить в славную сказку, где все живы? Только внутри, на самом донышке сердца он всегда знал, что врёт, отсюда и неизбывная, рвущая душу тоска. Дороги назад действительно не было, он понял это. Всё развалилось, больше нет ни подданных, ни власти, нет Талига, его героев и предателей, нет врагов. Есть только старые долги на обломках мироздания. Закрой глаза, долги исчезнут, как память, останется человек. Конечно, Рокэ нашёл его, ведь это было самое невозможное – найти кого-то после того, как рухнул мир. Вернуться некуда, но можно идти дальше, и Робер не имел ни малейшего понятия, куда. Иноходец нуждался в направлении, в твёрдой руке. Глупость какая, творец миров, надо будет вежливо сказать Алве, что он ошибся… Но здесь и сейчас Алва существовал в той же степени, что женщина без имени, не оставившая после себя даже запаха на подушке. Робер не удивился бы, если б услышал звяканье ключей и внутрь вошли настоящие владельцы квартиры, он-то самозванец, выдумка, сон. Нет времени на сон, а ведь они виделись только во сне, ну ничего… Документы пока целы, он просто снимет номер в отеле. О том, что Рокэ может и не присниться, Робер старался не думать. Улица встретила пугающе естественной живостью. Он не мог всё это сотворить! С каждым шагом постепенно таяло понимание того, как действовать в этом мире. Где-то что-то подсмотрел, повторил, привык и убедил сам себя, стоило утратить эту веру – чуть не попал под автомобиль, потому что забыл о светофорах. Машина, на которой он ехал ещё вчера, показалась диковинным чудовищем. Ноги по привычке привели к дешёвому кофейному автомату, но Робер понял, что разучился им пользоваться. Какая глупость… Так и сходят с ума. Рука сама потянулась за кошельком, тело воспроизвело знакомые действия, разум же отказывался воспринимать происходящее. Когда он умер… Нет, это было бы слишком хорошо. Когда он оказался там, где оказался, долго бродил по тёмному коридору без пола и потолка и, кажется, кого-то звал, но не слышал ответа. Открывал все двери, приходил и уходил, как вечный странник без имени и памяти. От одних миров его маленькой вселенной доставались люди, от других – места, от третьих – история, от четвёртых – бытовые мелочи. Тот, кто собирал детали воедино, больше не был Робером Эпинэ. Или был? В итоге выпавший стаканчик довёл его до истерического смеха, но никто не обратил внимания. Люди вокруг распадались бесформенными клочьями тумана, та же участь постигала всё, от фигурно подстриженных кустов до асфальтового бордюра, до самого неба. Чем дальше Робер уходил от дома, пересекая однотипные дороги по одинаковым светофорам, тем меньше человек он встречал. Попробовал вернуться – наткнулся на мост, которого здесь никогда не было. Мост выглядел правильно. Назад нельзя, там нет дороги… Вперёд – и насквозь, иначе никак. Почему-то сейчас Робер чувствовал себя на удивление спокойно: после целой выдуманной жизни, рассыпавшейся в руках, морок казался таким привычным и знакомым. Сны и бред, чего он там не видел? Иди и выйдешь, ищи и найдёшь. Рокэ сам найдёт его – рано или поздно, так или иначе. – Я иду, – зачем-то сказал он вслух. Голос пропал в тумане. – Меня кто-нибудь ждёт? И не вернёшься, и не обернёшься, потому что некуда. Любое место, где он делал шаг, больше никогда не было прежним, таков закон. Потому что кони были огненными, а свеча – синей. Потому что через мост тянулись рельсы. И потому что снова зарыться в спасительный кокон нового мира он не сможет, ни за что. Странно, что приехал именно трамвай, но здесь Робер уж точно ничего не решал: раз мирозданию угодно, чтобы он забыл принцип устройства кофейного автомата, но запомнил местный общественный транспорт, так тому и быть. Трамвай был пустым, не считая водителя. Робер заглянул ему в лицо и едва не задохнулся от отвращения: самодовольная физиономия с усиками принадлежала Уолтеру Айнсмеллеру, целому и невредимому. Одно хорошо – тварь его не узнаёт! Ещё бы, ведь тварь сдохла давно, задолго до рождения одного мира и гибели другого… В кармане коричневой кожаной куртки лежала пачка сигарет и мятый пакетик с растворимым кофе. Уходя в неизвестность, он не догадался взять ни еды, ни воды, по привычке захватил деньги и документы, прекрасно зная – не понадобятся. Тускло-оранжевый трамвай катился по каменному мосту, переброшенному через туман без конца и края, Робер невидящим взглядом смотрел на заслонку между водителем и салоном и думал об Айнсмеллере. Вот что ждало его в Закате. Паршивец заслужил худшей участи, хотя как знать, каково это – водить незнакомое транспортное средство по мосту между мирами и не помнить себя… Робер себя вспомнил и не мог сказать, что хуже. Если бы он сумел раствориться в блаженной, спасительной лжи, был бы счастлив, но он не сумел. Даже в поддельной жизни с вымышленными близкими он тосковал по прошлому, забытому, но не исчезнувшему, как шрам на сердце. И никогда не хотел себе иной судьбы. Иноходец Эпинэ не будет отворачиваться от правды, какой бы жуткой она ни была! Смерть мира – не его смерть… И он больше ничего не забудет, и поможет Алве, что бы он теперь ни делал и где бы ни был, потому что всё, что осталось от мира, это Рокэ Алва и Робер Эпинэ.

***

Трамвай остановился ближе к ночи. За влажными окнами сгустились сумерки, и минут за десять до конца маршрута появились первые размытые огни. Робер вышел из последней двери, не желая оборачиваться на Айнсмеллера, невольно ставшего его проводником, потом всё-таки заставил себя – и, конечно, ничего не увидел. Глаза застил дождь, рельсы исчезли, а силуэт трамвая неуклюже удалялся куда-то, где ему было не место, ведь в городе-иллюстрации к детской сказке не могло быть электричества. Ноги сами привели его к знакомой двери бара, Робер уже ничему не удивлялся. «У вашего наваждения есть копия в другом мире, вполне настоящем… А мне и в голову не приходило, что вы сами сюда придёте». На пороге он спохватился и задрал голову: «Музыка ветра», гласила табличка. Робер вошёл, колокольчик зазвенел, вместо привычных безликих теней на него обернулись обычные люди. Ну как сказать… Люди как люди, головы да руки, но одеты они были странновато. Через мгновение стало ясно, что странно одет сам Робер. Через минуту внимание посетителей рассеялось. Подумаешь, припёрся в джинсах и свитере – кажется, оно называлось так, – с непокрытой головой, чего мы только не видали. Он свернул за угол, прошёл к окну. Рокэ здесь! Ни с чем не сравнимое облегчение опять заставило Робера рассмеяться, правда, смех снова походил на истерику. Он молча сел напротив, стараясь не обращать внимания на то, как тряслись руки. Кто бы сомневался, Алве здешнее странное одеяние очень даже шло: многослойный чёрный плащ, перехваченный серебряной булавкой, и головной убор, вполне походящий на кэналлийскую косынку. – Я сойду с ума, – признался Робер. Искусственное, волшебное спокойствие исчезло напрочь, когда до него дошло, что всё это снова происходит взаправду. Нет ни нового мира-фальшивки, ни настоящей родины, от дома камня на камне не осталось, и единственное знакомое лицо отчего-то лишь усугубляло чудовищную тоску. Они оба уцелели, но зачем?! – Уже сошёл… Рокэ не стал отвечать, только взглянул на него и молча кивнул. А что тут скажешь… Робер какое-то время мог смотреть только на него, потом с трудом отвёл глаза, чтобы опять потеряться в неведомом мире. Не всё так плохо, он понимал, что происходит: бар обернулся то ли таверной, то ли трактиром, одеваются здесь все примерно так, ходят на двух ногах, а не стоят на голове. Еда пахнет вкусно, аппетита, правда, нет. Говорят на знакомом языке… Что это за язык, Робер не решился бы сказать, но он понимал каждое слово. Шум проникал в уши, чуждый и живой. В голове всё равно творилось невесть что: настоящая жизнь вспоминалась отрывками, кусками, и причиняла боль, ложная не желала уходить, подкусывая неуместными напоминаниями о скоростных поездах и удобных ботинках. – Выпей, полегчает. – Я не думаю, – с трудом ответил Робер. Эпизоды прожитого во сне и наяву толкались где-то внутри черепа, голова раскалывалась по-настоящему, и он почти ничего не видел. – Нет, к сожалению, думаешь. Сейчас это не к месту, – ему в руку вложили стакан, дальше как-то само получилось. Напиток обжигал горло и не сильно унимал головную боль, зато сознание прояснилось. Душевное равновесие вернулось так быстро и бесповоротно, что Робер даже испугался. – Что это? – Обычная местная выпивка, – заверил его Рокэ, который снова стал чётким, как и всё, что Робер видел перед собой. – Ладно, пожалуй, не совсем обычная, но это детали. – Где мы находимся? Спросил, как выстрелил, очень уж хотелось поскорее покончить с собственным безумием. Ответ ничего не изменит и не исправит, но хотя бы даст точку в пространстве, хотелось в это верить… Робер понимал, что всё его условное спокойствие держится на том, что он здесь не один, а с Алвой. Единственный невымышленный маяк, свет из мёртвого мира, и, конечно, он продолжит это отрицать. – Потом разберёшься. Сейчас важнее прояснить, где нас больше нет, – Рокэ тоже говорил сухо и коротко, и ничего более надёжного, чем приказной тон, Робер сейчас представить не мог. В тех странных видениях они каким-то образом делили боль, интересно, здесь так же? Он-то с трудом удерживался от того, чтобы напиться и уложить голову на мягкую подушку. Должны же в этом мире быть мягкие подушки. – Что ты вспомнил? – Я помню всё. Наверное… Уже ничему не могу доверять. Но я помню настоящее прошлое и помню подделку… – Боюсь, это не подделка, а вполне себе реальный новый мир. Был. – Но вы сказали, что это просто наваждение! А я поверил. – И правильно сделал. Надо же было тебя оттуда вытащить, – пожал плечами Рокэ и жестом что-то велел трактирщику. Робер присмотрелся к нему и убедился, что боль они всё-таки делят. Реальный новый мир! Не спорить же, хотя и собирался. – Спасибо. Я не представляю, что это значит на самом деле, – сознался Эпинэ, – но так правильно. Я не хочу забывать. Не имею права. – Отныне и впредь это решаешь не ты. Между ними поставили два высоких стакана, доверху наполненных тёмным, почти чёрным вином. Ну надо же, вот и «Кровь», подумал Робер и тут же схлопотал новую вспышку боли. Когда зрение снова стало чётким, он решил, что выпьет не думая и не глядя. – Я должен помнить, – упрямо сказал он. – Должен. – Кому должен? – устало переспросил Рокэ. – Если ты вспомнил до конца, знаешь ответ. Где начало и конец, понять было трудно. Обрывки видений проносились перед глазами вихрем, падали на сердце лавиной камней, тянули на морское дно, но чаще – горели, пылали огнём то зелёным, то синим, и лишь изредка – оранжевым. С людьми творилось то же, что в Доре, но во сто крат хуже. И трещины без дна, и странные небесные разломы над головой… Нет больше ни Талига, ни королей, ни армий, ни кардиналов. Оллария сгорела. Ничего нет. Всё, что сохранилось у него, это странные сны, в которых он встречался с Вороном… Последний подарок из прошлой жизни. И ещё он откуда-то знал, что беда затронула не их одних. Всё кругом чужое, и для этой чужеродности не придумали слов, один лишь опыт имел смысл. Если б не наваждение с новым миром, невыносимое в своей реальности, если б не странное путешествие в пустоте с множеством дверей, которое Робер помнил слишком отчётливо… Если б не это, он бы не поверил и не догадался никогда, но теперь просто знал. Знал, что в небе над ними светят другие звёзды, что здешний воздух пахнет совсем не так, как мог бы пахнуть за морем в Багряных землях, где он никогда не был. Глупо тешить себя надеждой, что одно королевство провалилось под землю и они сбежали в другое, наивно полагать, что «Музыка ветра» прячется где-нибудь в Нухутском султанате. – Так мы все умерли? И это – наш Закат? Не так я себе представлял… – Нет, мы живы. Некоторые даже по второму разу, хотя им не суждено оценить своё везение по достоинству. – Но как могло выйти, чтобы все и сразу… чтобы вообще всё исчезло с лица земли? Я не предполагал, что всё настолько плохо. – Никто не предполагал. Чтобы узнать правду о мире, понадобилось его покинуть. И поговорить с теми, кому снаружи лучше видно, – злая улыбка погасла так же быстро, как появилась. – Пересказывать не возьмусь. – Я выдержу. – Это больше не имеет значения. Всё изменилось, особенно время. Времени теперь гораздо больше… С другими вышло проще, – Алва смотрел куда-то сквозь него, бездумно прокручивая кольцо на указательном пальце. – Они пришли сами, продолжают приходить и ведут себя так, словно были здесь всегда. Мир легко подстраивается, потому что он тоже хочет жить. Надеюсь, я отсутствовал не слишком долго… – Другие? Они тоже здесь?! Радость затопила сердце пуще горя. Раз удалось уцелеть Роберу, должно повезти кому-то ещё, но кому? Пережитые события снова пошли кругами на воде, он не мог вспомнить ничего конкретного. Больно. Робер залпом допил чёрное вино, боль отступила, накатило чувство стыда – за то, что он забыл всё на свете, позволил себе забыть! И за эти свои патетичные мысли на мосту, мол, их осталось только двое… Самонадеянно, ничего не скажешь. – Не все. Мы так и не поняли систему, может, её и нет вовсе. Должен сказать, твоя версия конца света одна из самых ярких, – Рокэ усмехнулся, но совсем невесело. – Каждый видел что-то своё. Из тех, кто помнит, разумеется. Так другие тоже забыли. Отчего-то это утешало, не так совестно оказаться сумасшедшим без памяти, если ты не один. Слабенькое утешение… Робер ждал продолжения, его донимала боль, ввинчивающаяся в виски, и непреодолимая жажда расспросить, кто жив, кто мёртв, услышать знакомые имена. Он уже не смел надеяться, не пытался спрашивать, он просто хотел знать. – Что касается Помнящих, – Рокэ перехватил его взгляд, и в то же мгновение голова едва не треснула надвое. – …ты видишь, что происходит, и это далеко не вся проблема. Переизбыток воспоминаний вредит новорожденному миру, а этот мир очень стар и побывал на пороге смерти. Никто толком не знает, что происходит, когда его оживляют столь странным образом – что нормально, а что нет. Робер отнял дрожащую руку от виска и уставился на него со священным ужасом. Говорить после такого приступа невозможно, хочется не просто умереть, а вульгарно сдохнуть, причём раз и навсегда. Этот мир тоже умирал? Так же, как погибла их родина? Немыслимо. Он едва уложил в голове, что иные миры действительно есть, одних этих сведений было через край. – Простите. Я прослушал… – Неудивительно. Слишком много памяти вредит миру, но и совсем беспамятный мир долго не простоит. Большего тебе знать не надо. – Почему? – Робер насторожился, хотя сосредоточиться на разговоре стоило немалых усилий. Вино помогало совсем чуть-чуть. Каким-то чудом он понял про беспамятный мир, пожалуй, потому что сам сотворил нечто подобное. Вот оно и развалилось… – Только не говорите, что я опять всё забуду. Так же нельзя! – Очень даже можно. Ты бы удивился, узнав, как прекрасно живут все остальные, ничего не помня о себе. Рассветные Сады, не иначе, – то, что говорил Рокэ, расходилось с его интонацией – не столько саркастичной, сколько горькой. – Не обращай внимания, привыкнешь. Человек ко всему привыкает. – Я готов забыть снова, если это кому-то поможет. Миру, или вам, или чему угодно… Но это всё равно свинство, – в отчаянии заключил он. – Если один человек хранит память за всех, не слишком ли это тяжёлая ноша? – Если он человек, то да. Прямого ответа не будет, а ты чего хотел? Похоже на правду, Алву называли по-разному… в их прошлой жизни. Человек, не человек, какая разница, если на границе миров, совершенно невозможной и в то же время чересчур явственной, ты встретил именно его и даже не удивился. – Я отказываюсь, – Робер встал из-за стола и тут же рухнул обратно: ноги не держали. – Что-то наверняка можно придумать. Вы говорили о поддельных лицах… Я же понимаю, каково это… – Очень тронут, но речь идёт не о твоей знаменитой совести и не о нашей головной боли, а о выживании мира, – сухо ответил Рокэ. – Такие уж здесь ставки и правила игры. Нужно сохранить то, что осталось, любой ценой. – Тогда зачем заставлять меня вспоминать, чтобы потом я снова забыл?! – Успокойся, это не изощрённая пытка. Делать мне больше нечего… Если бы ты явился сюда сам и сам же вспомнил, было бы хуже. Возможно, непоправимо хуже. – А сколько ещё… – Нас было двое. Теперь нас снова двое. Не думай об этом, – велел Рокэ, заметив, что Робер опять собирается возразить. – Мы не разобрались до конца, как работают местные законы и что делать с этой грешной головой, но кое-чему я всё же научился. Не перебивай, сам знаешь, что убить хочется… Ты забудешь, но не навсегда. Когда понадобится, твоя память даст о себе знать. Страховка на случай чего? Робер не стал переспрашивать, чтобы не слышать очевидного ответа. В прошлом он уже пытался заменить Алву, вышло не очень. – Я должен согласиться? – тихо переспросил Робер. Выбора так-то нет, и всё же… Лучше бы его не спрашивали вовсе! Добровольно обречь другого человека на одиночество воспоминаний, на жизнь в мистерии, где играют все, кроме тебя, где никто не знает тебя настоящего? Хуже не придумаешь. – Да уж хотелось бы, – Рокэ неожиданно рассмеялся, потом до боли знакомым жестом провёл ладонями по глазам. – Перестаньте, герцог, всё не так плохо… Всё просто замечательно. В этом славном мире много чудес, настоящих чудес. Волшебные вещи, вкусная еда, добрые люди, удивительно долгая жизнь. Все счастливы. – А вы? Рокэ поднял на него взгляд, тяжёлый и холодный, как сама смерть. – А я-то здесь при чём? Робер не выдержал и отвёл глаза ровно на мгновение. Ещё через мгновение всё было по-прежнему. – Если так нужно… Я вам верю. Я же всё равно ничего не понимаю. – Тем лучше, – заверил его Алва, поднимаясь из-за стола. – Сиди. Понять всегда успеется… Голову наверх. Знаю, что больно, но скоро это прекратится. Робер охотно запрокинул голову, уставился в потолок, потом закрыл глаза. Он поздновато догадался, что вместе с болью избавится от воспоминаний, но заставил себя подчиниться, а может, Рокэ его заставил, он умеет… Скоро всё это перестало иметь значение. Он почувствовал тяжёлое прикосновение – ледяные пальцы на сомкнутых веках, вздрогнул, но промолчал. Холод и давление на глаза не шли ни в какое сравнение с тем, как разрывало голову при каждом неосторожном слове. Ты ничего там не исправишь, ничего не вернёшь больше того, что удалось спасти. Почему бы не начать заново, раз мироздание даёт такую возможность? Чьи это мысли – и мысли ли вообще? Тайное знание, спящее в крови, древнее пророчество или приказ, которому нельзя не подчиниться? Ерунда. Всего лишь очередное решение, принятое с холодной головой. Очень уж там было холодно, в бескрайней пустоте…

***

– Так не пойдёт. Оставь его. В бесцветном и бескрайнем нигде голоса были единственным, что имело форму. Он не видел и не чувствовал в полной мере, где находится и что из себя представляет, имеет ли тело, разум или имя, зато слышал разговор. Вслед за слухом медленно и неверно возвращалось зрение. Два голоса спорили о чём-то, чего он не понимал. – Не стоит опираться на прошлое, которого никогда не было. Хуже будет… Не надо никаких промежуточных остановок. У искусственного городишка даже имени не было! Просто дай ему встроиться в мир, и память встанет на место. Он ведь такой же, как все остальные, верно? – Ты знаешь, что это не так. Он создал свой мир из ложного забвения, действительно создал. – И где он, этот мир? Рассыпался у него на глазах. Не сочиняй ему новую биографию, сама придёт. Ты ещё удивишься, как хорошо она ляжет! – Мир рассыпался, потому что он наконец захотел от него избавиться. Воля создателя и только. – А я думал, это сделал ты. – Не я. Странные слова, ощущение чужого взгляда, знакомые-незнакомые силуэты. Один в чёрном, он всегда в чёрном. Второй в красном, со светлыми волосами… Последняя ниточка памяти расслоилась на две, а то и на три тонкие нити, а те в свою очередь растворились в тумане забвения, всепроникающем и холодном. Кто из них? Неважно, они знают, что делают. Есть такие люди, которые всегда знают, что делают. Или дают другим видеть именно это – по результату разницы нет. – Похоже на то… Не каждый творец – Вершитель, но каждый Вершитель – немного творец. Забавно! Трое Помнящих: Странник, Вершитель и ты… Многовато для хвалёного равновесия, особенно сейчас. – Вот именно, так что не мешай мне. Нечеловеческий смех, дикий и короткий, разрезал белизну тишины. Он хотел повернуть голову, сказать что-то, но не помнил, как это делается. Он вообще ничего не помнил и мог только наблюдать. – Я же говорил, что ты справишься без меня, Рокэ!.. Дай хоть взглянуть напоследок на это чудо, – в той области, где он мог что-то видеть, появилось лицо. Достаточно близко, чтобы различить сощуренные зелёные глаза, задорные и злые. Ему не понравилось. Он не хотел этого. Может, достаточно просто пожелать? Что плохого в желании, если оно никому не причиняет зла? Он всего лишь хочет, чтобы… …глаза напротив сменились синими. …всё было правильно. …последнее воспоминание покрылось инеем, и стержень мира с щелчком встал на место.

***

Робер Эпинэ резко сел в постели, рука по привычке потянулась к оружию и схватила пустоту. Дом пах деревом, уютом и тёплой едой, за окном шуршали деревья, густые и едва тронутые осенней рыжиной. Ветер принёс через распахнутое окно крик горной птицы. Не обращая внимания ни на что другое, Робер заставил себя встать – всё тело ломило, неудивительно после такой-то драки, – и обойти комнату. Выглянул в окно, убедился, что застрял на постоялом дворе, и порывисто обернулся на какое-то движение. Только что в углу стоял человек, а теперь его здесь не было. В зеркале мелькнула собственная тень. Худоба и седина, ничего нового, и всё же… Болели свежие раны и ушибы, слегка саднил старый шрам на запястье: его оставил горный король Адгемар. Вместе с болью навалились воспоминания о вчерашнем, неужели с Адгемаром действительно покончено? Как будто со смертью самопровозглашённого короля горы перевернулись и упали всем на голову, такая странная тяжесть и одновременно лёгкость поселилась внутри. Скрипнула дверь, он снова подобрался и расслабился. Это же тот тип из Кеттари, значит, всё в порядке. Больше никакого плена, Робер свободен. Почти. Рано расслабляться, предаваться пространным размышлениям тоже рано. Никто не обещал, что охота будет кончена, значит, держи ухо востро. – Где он? Рокэ не ответил. Перед тем как закрыть дверь, он довольно долго всматривался в коридор, ведущий на первый этаж дома, словно видел там что-то другое, простым смертным недоступное. Кеттарийский Ворон выглядел именно так, как рассказывали Роберу прежде: хищно, независимо и довольно опасно, несмотря на обманчиво хрупкое телосложение. Он вполне походил на птицу. И вчера этот человек внезапно объявился в Шимарских горах, сказал, что никого не тронет, если ему выдадут Робера Эпинэ. Что было дальше… Ну, Адгемара предупреждали. Он не послушался. – Где он? – повторил Робер. – Здесь был человек. Только что. До вас… – Да вы не нервничайте так, – неожиданно дружелюбно ответил гость, по-хозяйски устраиваясь в кресле. – Он что, убивать вас приходил? – Он смеялся. Нелепо звучит, но что поделать: чужой смех, одинокий смех, смех человека в красном причинял боль. – Забудьте о нём, – посоветовал Ворон. В окно ворвался порыв ледяного осеннего ветра и унёс прочь призрак смеющегося врага, а слуги принесли горячую камру и свежую выпечку. Вообще-то не факт, что он пришёл помочь. Всё это, включая странную смерть Адгемара, могло быть хитро подстроенной ловушкой, вполне в духе кеттарийца. Отец рассказывал, что для Алвы все средства хороши: и обман, и шантаж, и Магистры знают что ещё. От него ждали одного, он делал совсем другое, ожидание неожиданного сводило с ума, а Магистр Анэсти получил удар обыкновенной шпагой. Нет, верить этому человеку нельзя, но он пока ничего не предлагал. – Вы увезёте меня в тюрьму? – предположил Эпинэ. Прямодушно и, наверное, глупо, но за годы в плену, как бы король… покойный король ни называл его статус, он научился жить совсем по-другому и иной жизни не то что не желал, не надеялся на неё. Так было проще: ни на что не надеяться. Внезапное спасение вызывало только стыд и новую тревогу, ничего хорошего Робер не ждал. – За деда и остальных? – За деда так за деда, – пожал плечами Ворон. Он казался удивлённым, это раздражало. – Не притворяйтесь, вы ведь сами за мной пришли. Битва накануне была горячей и странной до сумасшествия. Робер привык считать себя неплохим бойцом и посредственным колдуном, но вчера он явно перестарался. Подумать об этом как следует не получалось. То, что человек, прикончивший в Смуту не одну дюжину мятежных Магистров, вот так вот мирно сидит напротив, злило и… пугало, если честно, себе-то зачем врать? Просто Ворон не интересовался убийством детей, и вот настало время устранить тех, кто вырос и посмел дожить. – Вот это теории у вас, – заметил Рокэ, улыбнувшись одними губами. Робер скрипнул зубами, но это, конечно, никого не смутило. Он же молчал! – Что ж, ход вашей мысли многое объясняет. Мне в самом деле ни к чему убивать детей или тех, у кого хороший потенциал. Если вы, сэр Робер, не планируете поджечь замок Рулх, свергнуть короля Фердинанда и сплясать на могиле Магистра Адриана, то я готов сделать вам предложение о работе. – В Ехо? – переспросил Робер, лишь потом осознав, как это глупо звучит. – То есть в вашем Тайном Сыске? – Ну да, примерно так, – к сожалению, Алва тоже заметил. – А вы как думали? В Куманском халифате, носильщиком уладаса? Эпинэ пропустил насмешку мимо ушей. – Я не вчера родился, – сухо сказал он. – Я почти не помню столицу и лучше знаю здешние манеры, но это не имеет значения, люди везде одинаковы. Как я могу вам верить? Мы же… Враги? Так ведь нет. Сам не понял, почему на язык просилось это слово: Магистр Анри-Гийом, отец и братья пали вовсе не от руки Ворона, а уж сам Робер в жизни его не видел. Война кончилась, когда в столице приняли Кодекс Франциска, и чем потомки мятежных Магистров занимались всё это время в провинции – исключительно их дело. – Любезный сударь, – несмотря на вежливость обращения, Робер сразу понял, что с упрямством лучше завязывать. Или, прямо скажем, с твердолобостью. Разве он не мечтал сбежать отсюда? Вот, пожалуйста, и что не так? – Из вежливости и терпения, которого у меня не так много, как хотелось бы, я приму в расчёт то, что вы буквально живёте в лесу, но не до такой же степени. Могли бы догадаться, что, если уж вы мне по какой-то причине понадобились, один из нас добьётся своего. И поверьте мне на слово, это будете не вы. – Это из-за молний? – переспросил Эпинэ. Невинный вопрос, пусть не злится, он же сам ничего не объяснил. – Дед считал, что все мы вдали от столицы ни на что не годимся, я и сам так думал. Но вчера… Воспоминания ожили с новой силой, безжалостно швырнув его в самое начало. Когда семью настигли люди короля и Семилистника, уцелеть удалось одному Роберу, но он слишком быстро сделал из своей бесценной жизни невесть что, связавшись по молодости сначала с горными разбойниками, а потом и с Адгемаром Кагетским. Королевство в горах Шимара так и не признали суверенным, Кагета не имела шансов появиться на картах Соединённого Королевства, и Роберу не хотелось там оставаться, он не считал их правыми, как не считал возможным вернуться в Ехо… А когда попробовал, оказался в заложниках самопровозглашённого короля. Правда, выкупать его никто не намеревался. До нынешнего дня. Так Адгемар всё же поставил свои условия! Только его обманули. В столице нашли способ расправиться с горным недоразумением. Вот почему Робер не догадался сразу: кто бы мог подумать, что король пришлёт одного-единственного человека вместо армии? Ворон не пошёл бы на это, если б не имел в виду способности последнего из Эпинэ, вот и разгадка. Выгода для всех, кроме покойного. – Простите, – сказал он вслух, раскаявшись. – Я действительно одичал за это время… Но теперь я всё понял. Вместо того чтобы смилостивиться или разозлиться окончательно, Алва рассмеялся и ничего не ответил, только махнул рукой. Это уже чересчур. Роберу почудились неуместные нервные нотки в этом смехе, но он в них не поверил – не могло же такого быть. – Не смейтесь надо мной. И перестаньте читать мои мысли! – Ничего смешного в вашей истории нет, – заверил его Рокэ. Он внимательно посмотрел на чашку, которую вертел в руках, будто решая, швырнуть ли её и если да, то в кого. Ограничился тем, что поставил на широкий подлокотник. – Во всемирной разве что… Закатные твари! – Сэр?.. – Не обращайте внимания. Чтобы не смущаться моим присутствием в вашей седой голове, лучше повторите вкратце, что такое было у нас «вчера». Видите ли, как показывает практика, люди имеют привычку видеть одни и те же события абсолютно по-разному. – Вчера был свергнут самопровозглашённый горный король. – Проверка, очевидная проверка. Роберу не хотелось подыгрывать, но есть люди, с которыми не спорят, особенно из тех, кому ты должен. Если Алве взбрело в голову сделать вид, что он ничего не знает, то на здоровье. Тем более, Робера сильно успокоило, когда он заговорил по-прежнему: пусть лучше издевается, чем рассуждает о непонятном и смеётся этим странным смехом. – Адгемар Кагетский, так он себя называл. Вы же его и убили, заодно освободив меня от… обязательств. Кеттарийский Ворон рассеянно осмотрел повязку на собственном запястье, а потом довольно хмыкнул, словно всё встало на свои места. Робер окончательно перестал его понимать, но это, в общем-то, соответствовало репутации начальника столичного Тайного Сыска. – Я убил Адгемара вчера? Как странно течёт время, – заметил он и размотал повязку. – Не говоря уж о пространстве. Некоторые полагают, что это одно и то же, вы в курсе? Ничего там не было, ни крови, ни раны. Робер уже не удивлялся. Накануне они отбивались от группы горцев мечом и магией, он и сам что-то сумел. Сумел наверняка, раз Ворон не оставил странной затеи забрать его на службу в Ехо: простые рубаки там не нужны. Правда, он так и не объяснил, откуда взялся огонь небесный… Захотелось убедиться прямо сейчас, что это был не сон, и прищёлкнуть пальцами, но Робер передумал. Вчера получалось слишком хорошо, враги падали замертво. Вряд ли он угробит Ворона подобным фокусом, но неприятностей не оберёшься. Не лучшее начало карьеры – пробовать новые заклинания на своём начальнике. – Вы меня спасли, теперь моя жизнь принадлежит вам, – сказал он взамен. Проснувшаяся совесть требовала принести дополнительные извинения за свои домыслы и прочие взбрыки, но раз Алва и так знает, о чём он думает, это излишне. – Таков обычай. – Видимо, вы слишком долго прожили среди горцев. Если вы не давали никаких страшных клятв с участием мое й фамилии, выкиньте из головы. – Это в самом деле не столичная манера, но я с ними согласен. Без всякого колдовства. – Как знаете. В вашем служебном контракте такой формулировки не будет, – заверил его Ворон. Вот и поди разбери, где он шутит, а где нет. Робер едва не усомнился в своём решении, но быстро оборвал эти мысли. Он ведь не хочет провести остаток жизни в графстве Шимара, пусть здесь больше нет Адгемара. Адгемара нет, седина осталась… И молнии, молнии и прочее, что далось так легко. В глуши! Проклятье, Эпинэ понимал, что не передумает. Такие шансы дважды не даются, к тому же Алва ясно дал понять, что выбора не будет. Разве что отсрочка, к вурдалакам отсрочку. Нельзя тормозить, когда висишь в пропасти между старой и новой жизнью и тебе протягивают руку помощи. Их ненадолго отвлёк хозяин постоялого двора. С угрюмым видом он забрал деревянный поднос с опустевшим кувшином и уточнил: – Господа, я бы хотел знать, трупы с тракта сами исчезнут или их кто-нибудь заберёт? Тутошние, конечно, не шибко любили адгемарово племя. Потасовки эти, грабежи всякие, возомнили о себе Магистры знают что. Но так к нам никто не заедет. Обратно поедут все. А жить на что? – Немного подумал и добавил без особой охоты: – Извините, ежели побеспокоил. – Трупы на тракте? Вы сами видели? – оживился Ворон. Хозяин сделался ещё мрачнее и кивнул. Робер больше понимал хозяина, вдобавок он пребывал в замешательстве оттого, что имеет отношение к происходящему. Конечно, тела на дороге валяются, или Алва думал, что их там не будет? Нет, странный он всё-таки человек, но поздно идти на попятную. – Хорошо. Просто замечательно… Хозяин ушёл. Спросить, что происходит на самом деле, или не стоит? Либо ответит, либо нет, не убьёт же. Эпинэ неохотно поднял глаза и обнаружил, что Ворон больше не смеётся. Он смотрел на Робера тяжёлым, изучающим взглядом, а потом сказал: – Вы сомневаетесь в своих силах, бросайте эту привычку. То, что вы совершили сегодня – или вчера, без разницы – превосходит все ожидания. Самое странное, что это действительно сработало. – Я просто убил кучу народу, – устало возразил Робер. – Молнии разве что, но вы и сами так умеете… – Я не о несчастных убиенных горцах, так им и надо, кстати. О чём – не спрашивайте, всему своё время. И что касается вашей клятвы… Вы уже кое-что пообещали, себе и миру. Меня это устраивает, продолжайте в том же духе. Странно, но на этот раз непонятные слова отозвались в груди иначе. Робер не помнил, чтобы его действия выходили за рамки бунта, побега и убийств, но ощущение небывалой лёгкости помнил хорошо, и оно исходило от чего-то другого – гораздо более важного, чем шаровые молнии. Избавившись от чужой власти и дедовых предрассудков, он словно отдал долги своей старой жизни, а что такое мир, если не наша жизнь? Ворон кивнул, как будто снова читал его мысли. – Можно и так сказать. Вставайте, остальное обсудим по дороге. Нам ещё трупы собирать…