От «Монолита» к «Полудню»

      В темноте никто не обратил внимания, что их бежит не девять, как предполагалось, а десять. Десять человек уносились прочь, перекрикиваясь, чтобы никого не потерять. Кто-то в костюмах «Свободы», кто-то в обычной сталкерской одежде, кто-то в изодранном комбинезоне «Монолита», кто-то в броне наемника. Мимо них свистели пули, а на пропускном на Росток пункте остались лежать без сознания трое охранников. Лишь чудом удалось остановить Семена Дубного от кровавой расправы над ними – точнее, двумя крепкими руками Серпа. В ушах эхом ревела сирена, зазвучавшая на всю округу в тот момент, когда шестеро беглецов выбежали из образовавшегося от взрыва провала в стене.       Морж несся впереди, ведя отряд вдоль железнодорожных путей, а замыкал его Бродяга, изо всех сил помогая бежать спасенному брату. Редкие кусты и ветки хлестали по лицу, трава цеплялась за ноги. Бродяга чувствовал только бешеные удары сердца в висках и растущую боль в груди. Бежать становилось тяжело, но страх был сильнее усталости – он не давал никому останавливаться или отставать. Дубный, чью руку он крепко держал, уже хрипел от изнеможения: неизвестно сколько времени он не подвергался таким нагрузкам. Рядом еле-еле поспевал Корица – он сплевывал, дышал глубоко и натужно. Ругался.       Вдруг фонарик Моржа мигнул и перестал светить. Он замедлился и только когда остановился сам – остановились и все остальные. В кромешной темноте Бродяга отпустил Дубного и услышал, как тот рухнул вниз. По другую сторону свалился и наемник. Голова кружилась, но он сумел пробормотать:        – Все на месте?..       Послышались долгие хриплые вздохи и тяжелый кашель. Рюкзаки с припасами полетели с плеч. Холодный воздух рвал глотку. Серп включил свой фонарик, а затем вцепился в воротник, чтобы расстегнуть его и как следует отдышаться.       – Тихий? Броня?.. Юг?.. И как мы… Ещё… В аномалии не попали…?       – Железная… Дорога… – хрипло ответил Морж, будто все этим объясняя.       – За нами не… бегут? – спросил Фома, хотя было понятно, что в погоню отправить долговцам было просто некого.       Луч света от фонарика Севера мазнул по Бродяге, а затем остановился на Дубном, зажмурившим вмиг глаза. Его отросшие волосы прилипли к вискам, лицо блестело от пота.       – О, – как-то удивленно выдал Морж, не способный на большее проявление эмоций.       – Это Дубный, Семен Дубный, – ответил Бродяга, понимая, что сам выглядит ни капли не лучше. – У нас получилось вытащить его... Получилось…       Семен щурился от света ламп, пытаясь пересчитать количество смотрящих на него человек. Луч от фонаря Серпа скакнул на человека по другую от Бродяги сторону.       – А это ещё кто?! – вскрикнул Фома и полез за оружием непослушными руками.       – Стой! Это Корица!       Брат замер. Наемник едва ли не задыхался от продолжительного бега. Он сбросил с головы шлем, скинул автомат.        – Что? – Серп шокировано перевел фонарь в лицо Бродяге. Тот зажмурился, ощутив секундную слепоту.       – Это наемник… Которого мы встретили в Припяти… Помните?       Бывшие монолитовцы ошеломленно уставились на пытавшегося прийти в себя человека. Двое из них, например, впервые его видели. Да и Тихий мог не помнить того момента на Цементном заводе. Корица рухнул на траву, и все сели, борясь с порывом последовать его примеру. Прошло несколько долгих минут, наполненных громким дыханием, кашлем, шелестом травы, уханьем совы, собачьим воем и странным дребезжанием. Морж заменил в своем фонарике батарейки, и теперь светили оба: один на Корицу, другой – на Дубного. Броня достал две бутылки с водой и дал их остальным, чтобы все смогли отпить по очереди.       – Как… Почему… Как вообще он тут оказался с нами? – спросил Фома, вернув Броне пустую флягу.       Бродяга услышал в его голосе неприкрытое подозрение. Если бы он видел его лицо, то заметил бы привычный прищур. Он лишь надеялся, что брат сможет его простить в очередной раз, но он не мог поступить иначе.        – Он был там... Передал Дубному аптечку по моей просьбе… Я предложил бежать с нами…       – Ты успел сходить туда, где его держали?       – Своевольный, – подал голос Север. – Как всегда.       Корица оклемался достаточно, чтобы подняться, наконец, с земли: на его лицо прилипла земля и мелкие камни. Он недоуменно перевел плывущий взгляд с одного уставившегося на него монолитовца на другого.       – Вы меня… Судить сейчас будете?.. – проговорил он, смахивая с лица грязь.       Никто не ответил, продолжая молча разглядывать отряхивающегося Корицу.        – Неважно, – вдруг отрезал Серп, заозиравшись. – Потом разберемся. Нужно двигаться дальше, найти укрытие… Морж, где мы?       Они переждали ночь, спрятавшись под каким-то деревом, окружив его. Было страшно всматриваться с фонариками в темноту, да и без фонариков тоже, но выбора у них не было. Осенние ночи были темнее летних, к тому же в разы холоднее. Костер не разводили, поэтому они сидели один рядом с другим и делились таким образом теплом. Молчали. Отдохнуть от спринта толком не получилось. Постоянно слышались странные крики, шуршание, кто-то вздрагивал от малейшего писка. Они вышли в путь, как только стало светать.       Когда железную дорогу внезапно пересекла протоптанная тропинка, небо стало еще светлее. Десять человек свернули на нее и вышли к небольшой еле живой деревушке. По полуразрушенным домикам словно прошлась волна аномалий: какой-то из них еще тлел, предупреждая о расположившейся в нем «жарке», какой-то был уже разрушенным, какой-то сгнившим, а какой-то и вовсе будто бы не тронутым. Между деревянными постройками пытались втиснуться деревья с поломанными ветками. Серп внимательно проверил детектором аномалий больше всего приглянувшийся дом, у которого хотя бы была крыша и отсутствовали признаки иной опасности, и первым вошел внутрь.       Монолитовцы молча расположились в главной комнате: Тихий измученно сполз по деревянной стене и вытянул ноги, сжимая в руках рюкзак. Броня пристроился рядом и внимательно смотрел на то, как Морж зажег керосиновую лампу, как Фома раскрыл свой медицинский набор и принялся не только залечивать раны и шрамы на дрожащем теле Дубного, но и задавать ему вопросы и пытаться поговорить. Брат отвечал коротко, будто еще не пришел в себя. Юг и Север оценили шансы на разжигание полуразрушенной печи – кажется, они были небольшими, если в конце концов они пожали плечами и покачали головами, выходя на улицу.       Корица не рисковал зайти внутрь. Он долго смотрел на дозиметр, потряхивая его в руке, и не понимал, что с ним не так – или радиация тут зашкаливает, или его устройство поломалось.       – Тарахтит? Дай сюда, – уставший смотреть на эту картину, Морж взял из рук наемника приборчик и что-то быстро принялся там настраивать. Когда он сравнил его не такие уж и критические показатели с показателями дозиметра Брони, он вернул его наемнику. Тот что-то буркнул и всё равно устроился снаружи у стены на валявшемся около нее полене. По нему было видно, как его вымотала эта напряженная ночь: усталое, смятое лицо, глаза впали и хмуро всматривались в светлеющее пасмурное небо.       Стоявший рядом Бродяга не решался начать с наемником разговор: считал, что ему сначала нужно дать прийти в себя после пугающей ночи и резко изменившейся жизни. К тому же стоило к нему присмотреться получше – неизвестно, что в его голове, если сначала при встрече он достал пистолет, а уж потом стал спрашивать, что в том ангаре Бродяга делал. Да он и не знал, что вообще ему сказать – он лишь листал новостной форум «Свободы» в КПК. Новостей о взорванной Арене пока не появлялось. Может, не так много времени ещё прошло, как казалось. Он лишь надеялся, что у Зулуса всё получилось.       Как и бывало при задумчивости, его пальцы привычно прошлись по броне и по плечу, только… Чего-то не хватало. Сердце глухо ухнуло в груди. Он дрогнул и посмотрел вниз. Где же ремень? Нет ремня. Нет тяжести на спине, нет приклада. Нет… Винтовки. Он отвел взгляд, оглянулся, шумно вдохнул через нос.       Сбоку раздалось почти ленивое:       – О-о-о, товарищ… Ты только не говори, что на Арене ствол этот свой оставил…       – В сейфе, – выдохнул он. – Я спрятал её перед боем.       Корица обреченно пожал плечами.       – Ну, всё? Что я могу сказать. Кто-то приберет пушку себе, когда ларец тот откроет. Если уже не прибрал.       Внутри всё сжалось. Он вновь ощутил себя пустым, только в добавок к этому еще и безоружным. У него остался нож и пистолет, но винтовка… Была с ним с самого начала. И теперь она вполне могла находиться в чужих руках. Он прошелся до покосившегося забора и прикрыл глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.       Фома в шоке обнаружил пятна крови на спине Бродяги, когда тот наконец вошел в дом – он забыл, что Дубный в него выстрелил из дробовика Серпа, который тот уже проверил на неисправности. Намазав ему чем-то спину и прилепив пластырь, Фома в который раз вздохнул и просто отвел глаза: никакие слова не могут остановить брата от рискованных поступков. Бродяга извинился. Брат дернул головой: «Что я могу тут сделать? Я же не могу тебя контролировать». И тогда он пообещал быть осторожнее. Просто быть осторожнее. И тихо поблагодарил.        День тянулся медленно. Братья ложились отдыхать после напряженной ночи по очереди, но двое обязательно должны были бодрствовать и охранять территорию. Север с Югом притащили откуда-то еле стоящую на железных ножках кровать и уложили на нее трясущегося Дубного. Броня достал походный плед и накрыл его им. Что-то в его подавленном состоянии никому не давало покоя, но попытки выяснить кончались провалом.       Позднее и Корица зашел внутрь. Он осторожно устроился на своем рюкзаке в уголке. Автомат сжал в руках, чтобы сразу защищаться, в случае нападения.       Броня с Тихим развели костер и нагрели несколько купленных у Бармена консерв на обед. Наемник долго сомневался перед тем, как присоединиться к обществу бывших монолитовцев у костра, пока его не позвал Броня. Фома вскипятил какую-то мутную жидкость и провел через дистиллятор. Затем закинул в нее пару высушенных листьев. Бродяга поинтересовался откуда они, и брат рассказал, что их ему дал Тополь. Теперь эта вода напоминала тот самый лечебный чай.       Дубный все лежал, глядя прикрытыми наполовину глазами в потолок, боясь уснуть. Он часто просил воды пересохшими губами, после чего бормотал не значащие ничего фразы.       Когда солнце стало клониться к вечеру, он сел.       – У вас есть водка?       Все обернулись, потрясенно раскрыв глаза.       – Что? – недоуменно спросил Фома.       – Ну хоть спирт?.. А?.. Мне надо… чтоб... чтоб отпустило.       – Дубный…       – Не лезь! – неожиданно прорычал тот.       Корица встрепенулся и как-то нехорошо глянул на сходящего с ума монолитовца. Затем покачал головой в ответ на вопросительный взгляд не понимающего ничего Бродяги.       – Отходняк у него. Если водки нет, то лучше держите его семеро, когда начнется следующая стадия.       Фома, недолго думая, уложил его обратно, пообещав дать то, что он хочет. А затем вколол какое-то мощное успокоительное. У лежачего был слишком высокий пульс, и он не уверен, что медицина надолго поможет. Братья нахмурились одновременно, подозревая, что их ждет еще одна длинная ночь.       После уговоров, Бродяга, убедившись, что припасов хватит еще на несколько дней, тоже лег вздремнуть. Спал беспокойно, хотя смертельно устал от всех пережитых эмоций и длительного периода без отдыха. Сновидения снова водили его по Припяти, где между домов прятались разбежавшиеся кто куда братья, а над головой летали вертолеты с десантирующимися оттуда военными, среди которых по какой-то причине оказался…       Он открыл глаза и понял, что это не вертолеты – это по крыше стучал дождь. На душе было тяжело. Он осмотрелся: Броня проверял батарейки в свете лампы, разложив на столе рации и фонарики. Рядом с ним устроился Тихий и грыз сухарь, смотря из окна. Юг уснул, облокотившись о плечо Севера. Фома же дремал, подперев щеку кулаком. Наемник откинул голову назад с КПК в руке.       Все было тихо и спокойно. Бродяга вновь опустил веки, но через какое-то время сквозь полудрему и вновь пришедшие видения различил шаркающие мимо шаги, а затем услышал вскрик снаружи.       – Что ты…?       – … Мрази…        Он мгновенно вскочил и рванул на выход.       – Брат, стой!        На лицо закапал дождь. Посредине залитого водой участка, где потух их костер, Дубный сцепился с Серпом. Последний прикрывал лицо предплечьем, схватив кулак первого, а свободной рукой уперся нападавшему в грудь, но тот будто ослеп и бил, не разбирая, куда. Не разбирая – кого!       Дубного переполняла злоба, лицо перекосилось. В один момент Серп сконцентрировался и начал блокировать и отводить летящие в себя кулаки.        – Твари! Выродки! – кричал тот, кто бьет.        – Это я, Дубный! Ты… Ты сейчас не на Арене! Очнись! Тут только я! – отвечал тот, кто защищался.       Бродяга схватил Дубного сзади, в попытке оттащить, и почти сразу в бок, в место старой раны, прилетел удар локтем – Семён взревел, словно от удара током, вырвался и отшатнулся. Его дикий взгляд блуждал по округе, а тело дрожало как при серьезной лихорадке.       Бродяга резко остановил попытки остальных приблизиться и устремил на него встревоженный взгляд.       Дубный медленно осмотрелся, моргнул. Показалось, что он пришел в себя после нескольких глубоких вдохов, но затем… Затем всё задрожало от крика:       – Эти уроды!.. Держали меня там, в клетке, как… Как какую-то… А его тело бросили псам, как объедки со стола!       Он отшатнулся, махнул рукой в никуда, будто прогоняя кого-то, кого видел только он, а затем пнул пень, решивший вдруг вырасти посреди поляны. Потом ещё раз. Потом со всей силы – нога соскользнула, он споткнулся, едва не упал, но всё-таки выпрямился.        – Проклятые сталкеры! Проклятый «Долг»! Проклятая Арена! Выродки… Я молил Монолит… Забрать меня… Я звал!!! Я звал его, чтобы он дал мне сил отомстить им всем! А он молчал!!!       В отчаянии он от души отпинал ни в чем не повинное спиленное дерево. Посыпалась последняя кора, вдалеке закаркали потревоженные вороны. Когда Дубный выдохся, он рухнул на колени, закрывая лицо руками, пряча за ними остекленевшие глаза.        – Монолит все никак не забирал меня, – уже намного тише, но не без ненависти завершил он.       Перед крыльцом покосившегося дома стояло девять человек, окружив еще одного. Все боялись даже шелохнуться: Корица единственный до побеления в костяшках держался за автомат, готовый выстрелить в случае опасности.       Серп шокировано потер ушибленные места. Юг схватился за Севера, будто хотел защитить, если что. Бродяга не хотел думать, что было бы, если бы под руку Дубного попал Тихий. Хрупкий, доверчивый, задумчивый, знающий, как стрелять, но абсолютно не умеющий защищаться. Или тот же Север. Их сломленный брат с легкостью мог бы раздробить им несколько костей. Серп же будто знал, как от него обороняться.        Бродяга хотел ему помочь, хотел забрать переполняющую его боль. Он хотел достать его из того обрыва, в который Дубный думал, что вот-вот упадет.       Он подошел первым. Фома протянул руку, чтобы остановить, но быстро опустил ее.       – Потому что нет никакого Монолита.       Слова повисли в напряженном воздухе. Это был факт, который необходимо было знать и с которым необходимо было свыкнуться каждому бывшему монолитовцу. Он мог понять внезапно нахлынувшую волну ярости и желание все разрушить, но также он должен заставить кое-что понять и Дубного…       Семён не поднял головы, но было видно, что он остыл после того, как выпустил волну агрессии.       – Этого не может быть… Ты не понимаешь… Зачем ты врёшь?!        – Я понимаю. Лучше, чем ты думаешь, – тихо ответил Бродяга, перебиваемый каплями дождя по многострадальной земле. – Я тоже звал его, хотел понять, почему он замолчал. Я искал и тянулся к Монолиту, пока не понял, что все, что его окружает это смерть и ложь.        Он чуть подался вперёд. Дубный же запротестовал.       – Ложь?.. Всё, что ты говоришь – ложь! Я должен верить в него! Должен продолжать сражаться… И тогда он вернется… И они все поплатятся…       – Это правда, – перебил Бродяга. – Мы все были его марионетками. Он забрал нашу волю, выжег воспоминания. Он управлял нами и вел нас убивать. А когда он исчез… То сломал нас. Сломал тебя.        Дубный оторвал руки от лица и сжал их в кулаки. Юг неловко переступил с ноги на ногу и нахмурился. Что-то щелкнуло, возможно, затвор ружья Корицы.       Бродяга спокойно продолжил:       – Но теперь мы свободны от чьего бы то ни было влияния и контроля. Как и ты. Тебе нужно принять эту пустоту…       Семён поднял покрасневшие глаза.        – Он не исчез! Замолчи! – вскрикнул и будто испугался собственного крика. Он встал, качнувшись, словно хотел напасть – и вдруг развернулся, сорвался с места и побежал прочь, захлябав по лужам.       Бродяга остался стоять и смотреть ему вслед. Он понял, что Дубный сбежал не от них, а от правды, которую страшнее всего было принять. Потому что в его глазах не было ярости. Там был только страх.       – Он вернется.        Все синхронно посмотрели на наемника.       – Ты откуда знаешь? – спросил Морж.       – Да знавал я зависимых товарищей. Далеко не уходят при таких вот… Психах. Но это… Охренеть… – пробормотал Корица. – Бухать для вас не лучшая идея…       – Значит, никакого алкоголя, – отрезал Бродяга, решив это еще в лагере на Янове, но сообщив об этом братьям только сейчас. Не то, чтобы кто-то из них осмеливался даже попробовать…       – И никаких драк, – поддержал Серп. Его щека покраснела.        – А че кстати за тема с Монолитом? – Корица озадаченно нахмурился. – В смысле его нет?       Никто не решился ответить или рвануть вдогонку за Семеном – ему некуда было бежать. Братья устремили взгляды на Бродягу, в мыслях которого пронеслись слова: «Нужно довериться кому-то, чтобы доверились тебе…» Когда эхо от крика Дубного было смыто дождем, все ушли в дом, а он остался с наемником на крыльце под козырьком. Нужно было разобраться с ним, чтобы между ними пропало напряжение и недосказанность. Чтобы он мог им доверять, а они могли доверять ему, если уж довелось держаться вместе.       – Мы убивали под принуждением, – ответил Бродяга, стряхивая с комбинезона воду.         Помолчал. Собеседник кивнул.       – То есть… Вы типа не сами хотели всю Зону порешать?       – Не сами. Нами все то время управлял голос Монолита в голове, но мы давно не слышим его и ни с кем не воюем. Мы не помним ничего, что было до того самого дня, когда на ЧАЭС прорвались военные.       – С того дня, как я вас впервые встретил, – проговорил Корица со сложным выражением лица, достал пачку сигарет. Выудив самую сухую, он поджег ее. – Что вы все это время делали? И откуда вообще все эти комбезы взяли?       – Один сталкер помог вступить в «Свободу», оттуда и костюмы. Другие мы купили.       – А… Понятно…        – Думаешь, удастся теперь в Зоне всем вместе ужиться?       Броня единственный, оказывается, не ушел внутрь. Он стоял в тени и молча слушал диалог, пока не решил к нему присоединиться и выйти на свет. Корица чуть не выронил из рук сигарету.       – Мы же не режем больше сталкеров пачками налево направо из-за Монолита…       Наемник помолчал, а потом отвел взгляд. Брат вздохнул и внимательно посмотрел на него.       – Я много думал над тем, что ты нам сказал тогда… Многое произошло, многое поменялось. Ситуация «Долга» и «Свободы» на Янове доказала, что ужиться вместе можно, несмотря на разное видение. Даже если кому-то куда проще считать нас убийцами, чем постараться принять правду, есть и те, кто готов понять, что теперь ничего не будет как прежде. Те, кто готов помочь. Готов довериться. И ты один из них.       – С чего ты взял, что я вам доверяю?        – Потому что ты все еще здесь, – Броня пожал плечами. – И потому, что мне не дает покоя ответ на вопрос почему ты не выдал нас на Цементном заводе.        – Потому что терпеть не могу быть кому-то должен, – отмахнулся Корица. – Во всех смыслах, бляха.       Броня ничего не ответил, не изменил выражение лица, не поменял позу. Он все также задумчиво смотрел на наемника и ждал ответ, будто насквозь видел. Вдалеке сверкнула молния – скоро грянет гром.       – Ладно… Скажу, че… – сдался, наконец, Корица. – Проводник тот странный вывести то меня из Припяти вывел, а вот дальше по Зоне это уже топай, друг, сам. У меня, конечно, был опыт, но я никогда не ходил один, да и при снаряге был всегда, – наемник затянулся и медленно выдохнул. – А при себе тогда были только аптечка да пистолет этот. Иду я, значит по тропе, от сталкеров ныкаюсь... Вы так не смотрите на меня, ага, нас тоже не жалуют как вид, наемников. Так вот... Связался с начальством, обрисовал ситуацию, получил люлей… Ну и как дебил иду дальше голодный, злющий, ругаюсь во весь голос, патронов еще мало нашел, а сзади ко мне в этот момент подкралась псина. Здоровенная, жирная. И как вцепилась в ногу, паскуда! Повалила, а я давай отбиваться. Потом только изловчился и разрядил ей последнюю обойму прямо в пасть. Она обмякла прямо на мне, лежит, воняет, на меня кровищи натекло, как будто я корову прирезал, а я под ней уже без сил, без патронов. Думаю, хана… габелла… аллес… И тут ко мне так аккуратненько подходит один из ваших и спрашивает: «Нужна помощь?»        Корица докурил сигарету, усмехнувшись.        – Зенками такими большими смотрит и ждет. Везет мне, думал, на монолитнутых… Ну, кивнул, думаю, те не убили, может и этот не грохнет. Не грохнул. Он меня и подлатал. Я спросил, почему он помог. Ответил: «Потому что не помню, зачем убивал». А потом такой: «Не убивай, пожалуйста, братьев, если увидишь их», – и свалил в небытие. Я понять не мог, чего вы были такими безобидными, и все ли теперь такие? Потом «долги» этого психа притащили, а он давай кулакам размахивать…       – Он просто защищался. Это естественно, – ответил Броня, нахмурившись. Корица достал еще одну не промокшую сигарету.       – До сих пор думаю, что мне вся та херня привиделась, но шрамы… Вот, видите, на «Коре»? Это от собачьих зубов. А здесь, на руке? Это тоже. Ну, ответил я на твой вопрос? Все о том монолитнутом думал потом, и о его просьбе шизанутой. Отдал я ему всё-таки должок, – наемник протяжно выдохнул. – Вы, видимо, единственные в Зоне этой проклятой держитесь друг за друга, спасаете. Никто так за своего не впряжется, как вы, никто не попрется вызволять кого-то на Арену, никто не будет молить выпустить его против снорков вместо другого. Вы идете против всех прижившихся здесь законов…       Они ещё долго разговаривали на крыльце. Дождь лил, гром содрогал землю, а Бродяга вглядывался в танцующие тени. Что может сделать человек против стихии? Ничего. Что может сделать бывший безоружный монолитовец против жаждущих правосудия сталкеров? Ничего. Только защищаться, стараться выжить, найти себе подобных и держаться вместе. А Припять? Замкнувшийся в себе город. Что она может сделать против того, чтобы ее больше не тревожили? Ничего. Припять может только терпеть и порасти аномалиями. Стать территорией полного отчуждения и смерти.       А что может сделать сталкер против этой опасной Зоны и ее законов?       Против Зоны…       Почему в Зоне вообще всегда кто-то против кого-то? Или чего-то? Неужели нельзя сделать что-то не против, а, например, для?        Так что может сделать сталкер для Зоны? Что может сделать для нее именно Бродяга?       Как он может помочь?..       Настало утро. Из легкой дымки не доносилось ни рёва мутантов, ни грома, ни шума аномалий.       Он ждал, потому что верил, что он вернется. Он чувствовал, что он вернется.       И тогда он увидел их. Сначала он подумал, что это просто игра воображения, или что он уснул прямо на карауле, измотанный ночными размышлениями. Но шаги ступали по влажной земле мягко и осторожно. Из дымки выплыли олени.       Один был высокий, с грубой облысевшей шкурой и слишком широкими рогами. Правый глаз его отсутствовал, а левый был покрыт серой пленкой. Как он видел, куда шел? Откуда знал, куда вести остальных? Рядом шла олениха с торчащими из пасти зубами, без рогов, а подле нее хромал оленёнок, слишком крошечный для Зоны, слишком беззащитный, слишком… Странный. На морде росли щупальца, а за его шестое копытце что-то зацепилось, но при детальном рассмотрении Бродяга понял, что вокруг был просто обмотан бинт.       Он затаил дыхание, чтобы не спугнуть эту необычную семью. Они прошли в десяти метрах, не сбавив размеренного шага. Бродяга был заворожен. «Майор бы захотел на это посмотреть», – с грустью подумал он, внезапно ощущая желание разделить этот момент с Дегтяревым.       Олени растворились в дымке, подсвечиваемой рассветным солнцем. Бродяга даже не понял, что встал с крыльца и намеревался последовать за ними в этот туман. Он отвернулся, собираясь вернуться в дом, как вновь удивленно замер. На пеньке, которое накануне от души отпинал Дубный, сидел незнакомый старик в плаще, похожем на хламиду, покрытую заплатами. Он обратился к нему.       – Доброго тебе утра. Прекрасное начало дня, не правда ли?       Бродяга запоздало ответил на приветствие, окончательно решив, что все это ему кажется. К ноге сидящего старика подошла большая псевдособака, не проявляющая признаков агрессии.       – Почему она не нападает? – спросил он.       – Барс? Ему не за чем. Он не был рожден в неволе или в насилии, поэтому и не боится. Удивительно, какие творения может подарить нам Зона, – промолвил старик, почесывая животное за ухом.       Он перевёл на Бродягу ясный взгляд.        – Не мог бы ты мне кое в чем помочь?       – Помочь? В чем же?       – У нас с коллегой вышел спор, и я хочу рассудить, кто из нас двоих прав. Он верит, что Зона – ошибка, что ее нужно изменить и заставить работать на благо всему человечеству.        Старик обвел взглядом округу – бесплодная земля, заросшие жесткой травой пыльные дорожки, мутировавший мох на сгнивших домиках, деревянные обломки, и над всем этим поднимающийся от аномалии дым.       – А я считаю, что Зона совершенна, как она есть. Она появилась на свет такой: пугающей, болезненной, боязливой. И тогда я спросил его: что же именно следует изменить? Но он не нашелся с ответом. С тех пор я брожу и мучаюсь: прав я или мой коллега?       Бродяга внимательно выслушал его, сел прямо на сырую траву, а затем потер висок.       – Вы так говорите, будто Зона это просто еще один мутант, а не территория…       Старик улыбнулся.       – Подумай, она никогда раньше не показывала тебе своих чудес? Не давала подсказок, не отвечала?       Не вторила мыслям? Не звала на помощь?.. Картинка с проходящими мимо оленями встала перед глазами. Розовый рассвет в Припяти. Незнакомый, но необычно переливающийся голубой артефакт. Слишком яркая Луна на звездном небе. Пугливые плоти, стайкой перебегающие от одного сухого куста к другому. Шелестящие на ветру листья со стекающей по ним водой. Будто случайные дуновения ветра. Блик оранжевого заката на потертой гильзе. Два карих глаза, осторожно всматривающихся в него…       – Я встречал сталкера, который верил, что Зону нужно уничтожить, – Бродяга грустно глянул вдаль. – Просто избавиться от нее, будто бы не было ни жестоких экспериментов, ни Монолита, ни зомбирования, ни вмешательства ученых в ноосферу… Будто бы и Зона, и мы – всего лишь ошибка, требующая уничтожения. Будто всё это нужно просто забыть. Нас нужно забыть, шепчущих в пустоту: «Помоги».       Бродяга понял, что сказал лишнее. Но старик лишь посмотрел на него глубокими глазами, полными понимания.       – Я думаю, какой бы ни был изначальный замысел ученых, возомнивших себя Богами, теперь это неважно. Их нет, и никто не вправе ни контролировать Зону, ни уничтожать ее. Не нужно ни считать ее совершенной, ни пытаться ее изменить. Нужно простить её за причиненную боль и искупить вину за ту, что нанесли сами. Нужно попытаться с ней ужиться… Все вместе… Какой бы она ни была.       Неужели, Зона тоже боится, что с ней ещё могут что-то сделать? Где-то хрустнула ветка. Бродяга встрепенулся, будто все встало на свои места.       – Вы встречали таких же, как я? – решился спросить.       – Встречал, – кивнул тот. – И вашего заблудшего брата – тоже.       – Семена?.. Где он?       – Ещё одна душа, перерожденная в неволе… Он зашел в Рыжий лес. Там-то мы и подобрали его, – вероятно, старик говорил о себе и своей собаке. – Тропа приведет тебя к нему.       – Мне нужно поскорее его найти и извиниться, – Бродяга встал. – Я думал, он поймет, если я скажу правду.       – Каждый по-своему справляется с правдой: кто-то замыкается, кто-то начинает злиться, кто-то находит в ней мотивацию двигаться дальше, кто-то – убегает или делает вид, что правды нет.       – Нельзя убежать от правды, какую бы боль она не приносила.       Барс принялся тереться носом в заштопанные сапоги старика, явно прося уделить себе внимание.       – Спасибо, что рассудил нас, – признательно ответил он. – Скажи, а тот сталкер, о котором ты упомянул… Как его звали?       – Стрелок.       Незнакомец закрыл глаза. Долго молчал.       – Давно я Стрелка не видел, спасибо, что рассказал мне про него... – старик встал и обратился к собаке. – Ну что, идем? Пора завтракать. Я знаю, это для тебя важнее, чем судьба старого друга...       Мягко улыбнувшись на прощание, старик ушел прочь. Бродяга уже не знал, был ли он здесь на самом деле. Что он точно знал, так это то, куда им нужно выдвигаться.       Спустившийся с крыльца Тихий робко сжимал в руках рюкзак. Он спросил, не хочет ли Бродяга отдохнуть, и, получив в ответ предложение выдвигаться на поиски Дубного, согласно закивал и принялся разводить костер для приготовления завтрака. Броня обнаружил на чердаке сталкерский схрон с чьей-то одеждой, патронами к дробовику, таблетками и обеззараживающей мазью. После легкой трапезы, когда каждый заметил странную решимость в глазах неназванного лидера, они вышли в путь.       Морж замер. Серп, прикрывающий отряд с тыла, прошел чуть вперед. Они встали перед невидимой линией, явно делящей траву на живую и омертвевшую: красные кроны сосен заслоняли ведущую вглубь тропу. Вокруг валялись обломки кирпичей от бывшей ограды, и среди их руин стояла железная выкованная арка с надписью «Лиманский заповедник».        – Ого, – подал голос Корица, проверив насколько плотно на голове сидел противогаз. – Про это место я наслышан… Там куча мутантов, аномалий, радиации… Это нам туда надо?       – Туда, – нужно было просто следовать тропинке.       Они вступили в лес. На смену серым веткам и по-осеннему потемневшей траве пришли желто-бурые листья и бордовая хвоя. Словно настоящая осень. Бродяга удивлялся тому, что наемник решил следовать за братьями и даже как-то разбавлял своими комментариями их привычную молчаливую атмосферу. Никто его не прогонял, не выражал открытого недоверия, даже Юг с Севером, – но никто его также и не держал. Корица сам решил идти с ними.       Как Бродяга и ожидал, совсем скоро они увидели дом. Кажущийся чужим в этом месте он выглядел удивительно мирно. Ничего особенного, просто вросшая в землю ухоженная лачуга лесника на окраине леса. Из каменной трубы шел слабый дымок, о чем сразу сообщил Север. Было тихо. Подозрительно тихо. На сырой земле можно было различить следы от нескольких тяжелых ботинок.       – Пойдем проверим, – еле слышно сказал Серп. Часть братьев осталась в отдалении в случае засады, а часть подкралась ко входу.       Бродяга собирался заглянуть в окно, когда с другой стороны дома из-за нечто, похожего на ограждение для компостной ямы, вдруг раздался дрожащий крик:       – …Север?!       Названный монолитовец вздрогнул и обернулся на звук. Резко обернулись и все остальные.       – Север!       – Что…? – он удивленно расширил глаза и опустил дробовик. – Синяй…?       Из-за укрытия вышел человек в комбинезоне «Монолита». Он во все глаза смотрел на Севера, а затем уже совсем ошарашенно взглянул на Юга.       – Не может быть… Джампер! Джампер, это Юг! – позвал Синяй.       Следом выскочил еще один монолитовец, протер глаза и тут же рванул вперёд, наплевав на все предосторожности.        – Юг! Ты живой?!       – Джампер?!       По земле затопали шаги. Синяй крепко схватил Севера и прижал к себе. Джампер зажмурился, обнимая Юга. Каждый из них думал, что двое других мертвы. И каждый был бесконечно рад, что ошибался.       – Вы же в аномалию попали… – c неверием в голосе сказал Север. – Я видел, как вы исчезли. Я думал вы…       – Это был портал! Нас перенесло сюда, в Рыжий лес. Мы бы заблудились, если бы нам собака доктора не помогла.        – Что за доктор?       – Он заходит сюда периодически, так и представился Доктором, – Синяй пожал плечами, и тогда его грубо встряхнули.       – Дураки! А если бы мы пришли не с миром, а? – Север вдруг рассердился, переводя взгляд с одного на другого.       – Брат, не злись, они… – но Юга перебили.        – Даже ведь не посмотрели, что мы не одни! Сразу выбежали с криками. Не обратили внимания, что мы выглядим по-другому, что мы… – он снова сжал Синяя в объятиях. – Какие же вы везучие дураки…        Остальные братья стояли в стороне и ожидали, когда же их представят. Ошеломление на лице Корицы было скрыто противогазом, но все были искренне рады видеть это неожиданное воссоединение… Кроме Тихого. Он стоял чуть в стороне, грустно опустив глаза в землю.       – Синяй, Джампер, нам столько нужно вам рассказать, – Юг взял инициативу в свои руки. – Но сначала скажите, сюда приходил ещё один из нас…?       Внутри дома было тепло. На накрытом пледом матрасе лежал Семен: в пробивающемся через окно свете его покрытое синяками и старыми ранами тело казалось слишком худым. Он дышал рвано, шумно. Фома присел на край кровати и проверил его пульс. Тихий же опустился на колени и достал из рюкзака контейнер с артефактом.       Семен медленно открыл глаза и окинул взглядом окруживших его братьев. Затем он остановился на Бродяге и выдохнул:       – Мне плохо… – из глаз на бледном лице покатились слезы стыда от осознания того, что он накануне натворил. – Плохо… Мне нужно… Всё внутри горит… Я больше не могу…       – Возьми, – Тихий бережно вложил в покрытую ссадинами ладонь гладкий артефакт.        «Душа», мягко переливавшаяся голубым сиянием, засияла сильнее. Все знали, какое большое значение их брат придавал этому дару Зоны. Тихий поправил руку Дубного так, чтобы она прижимала «Душу» к груди.       – Потребуется какое-то время, но она поможет. Мы спасем его. И он больше никогда не будет один.       – Тихий… – начал Фома.        – Я бы тоже хотел встретиться с теми, кого больше нет, – еле слышно пробормотал брат. Броня положил ему на плечо руку, и Тихий накрыл её своей ладонью, вглядываясь в разгорающееся свечение.       Бродяга сидел у изголовья и смотрел до тех пор, пока «Душа» не погасла, и пока Семен не стал выглядеть по-настоящему живым. Свет в ней тух постепенно, как угли в печке, забирая с собой всю боль их изувеченного нелегкой судьбой брата. Всё, что он знал в жизни, было насилие и выживание. Он жил в мире, где каждый день – борьба, где не было пощады и сострадания, где враги мерещились всюду. Где его самого считали врагом. В таких условиях оставалась только ярость и безысходность. Он потерял всякую надежду на спасение, и все равно… Семен висел на том воображаемом обрыве, и скала крошилась под его пальцами. Он будто зацепился за пучок травы…       Он же должен был знать, что травинки легко выдернутся.       На следующее утро он уже ясным взором посмотрел на Бродягу.       – Если бы Монолит сейчас был жив – что бы он делал?       Ему ответил Север.       – Царапался бы в крышку гроба.