5 этапов любви

Глава:Отрицание (Повествования от лица Пагсли Аддамса) Я сидел в машине, смотря в окно, и летал в своих мыслях о новом, точнее, будущем друге. Уэнсдей немного рассказывала о нём — Юджин, вроде зовут. Наверное, за время каникул он изменился — переходный возраст и всё такое. Машина уже подъехала к большому зданию— Академии «Невермор». Мортиша с Гомесом уже не могли терпеть,им невтерпёж было съесть друг друга прямо перед всеми. Уэнсдей была готова вывернуться наизнанку или просто застрелиться, но выбрала более гуманный способ — ушла в свою комнату, где её уже ждала Синклер. Я-то уже привык к этим ласкам родителей,но сейчас испытывал жгучий испанский стыд и пошёл к фонтану рядом. Я услышал свою фамилию и посмотрелналево — там кучка девчонок обсуждала мою сестру. Значит, не обо мне. У одной из этихнавязчивых фанаток были ярко-оранжевые волосы. Раньше за такую внешность могли сжечь на костре. Выглядело красиво, и девушек было немного жаль. --- Через несколько минут я шёл по коридорам, перебирая в руках ключи, отчего они приятно позвякивали друг о друга. Отец что-то рассказывал — вроде о том, как встретил тут мою мать, и что мне надо бы найти девочку, ведь он уже в моём возрасте был нарасхват. Мне всего пятнадцать, какие девочки? Фу, мне не нужен никто. Я сам по себе, максимум — друзья. Нет у меня времени на каких-то девчонок. Я постучал в дверь и вошёл внутрь комнаты. Там стояла женщина лет тридцати пяти, может, немного больше, и рядом — кудрявый мальчик моих лет, возможно, чуть старше. Он отпрыгнул от матери, как только я вошёл. Стесняется, что ли? Мы встретились взглядом.Я ему улыбнулся и протянул руку. Он с нежной улыбкой протянул свою в ответ. Я от нервов или волнения выпустил маленькую струйку электричества в его ладонь. Он дёрнул руку и начал тереть её, будто это облегчит боль. —О, электричество, класс, — прошипел он сквозь сжатые зубы. Женщина,которая, скорее всего, была матерью моего будущего друга, ушла вместе с моими родителями. Образовалась неловкая тишина, и о чём теперь говорить? Самым логичным было представиться, ведь так? —Меня зовут Пагс... — не успел я договорить, как меня перебили. —Я знаю. Уэнс говорила перед твоим приездом. Я Юджин Оттингер. Он стоял, всё ещё слегка потряхивая рукой, но с любопытством разглядывая меня. Тишина снова начала натягиваться, как струна. Я тупо уставился на свою половину комнаты, затем на его, заваленную... стеклянными террариумами. В них, под лампой, медленно ползли по веткам какие-то крупные, матово-чёрные жуки с мощными рогами. Рядом лежали книги с картинками насекомых и пинцеты. — Ну, значит... соседи, — брякнул я, чтобы заполнить пустоту, и пнул ногой свой чемодан в сторону кровати. — Прости за... это. С электричеством. Иногда само вырывается, когда нервничаю. Или когда слишком спокоен. Или просто так. Юджин кивнул, его взгляд был спокоен и немного отстранён, будто часть его внимания всё ещё была там, в стеклянных коробках. — Ничего страшного, — сказал он просто. — Я тоже занимаюсь насекомыми. Жуками. Лёд не то чтобы сломался. Он стал немного... другим. Я подошёл поближе к одному из террариумов, пригляделся. —Красивые, — констатировал я. — Мясные. Люблю таких. Особенно ножки, они хрустящие. Тишина в комнате стала вдруг очень плотной. Я услышал, как Юджин замер за моей спиной. Когда я обернулся, его лицо было абсолютно непроницаемым, но в глазах — та самая сталь, которая бывает у очень спокойных людей. —Прости? —Насекомых, — повторил я, не отводя взгляда. — Люблю есть. Это моя... особенность. Не только электричество. Папа говорит, у меня пищеварение саламандры. Могу переварить что угодно с хитином. Вкусно же. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Я видел, как его пальцы слегка сжались. Жуки в террариумах замерли, будто прислушиваясь. —Это мои подопечные, — наконец произнёс Юджин, и его голос был низким, ровным, без единой дрожи. — Они находятся под моей защитой. Все. Без исключений. Я медленно кивнул, уголок моего рта дрогнул. — Понял. Договорились. — Что расскажешь? — выпалил я, не в силах больше выносить эту минутную тишину, повисшую в комнате густым, почти осязаемым облаком. Он оторвал взгляд от террариума, где копошился какой-то крупный жук, и медленно перевёл его на меня. Несколько секунд он просто молчал, и в этом молчании не было ни злобы, ни задумчивости — лишь привычная, отработанная пауза для оценки. Потом, чуть заметно качнув головой, будто соглашаясь с каким-то внутренним выводом, ответил ровным, лишённым интонаций голосом: — Через неделю у нас начнётся учёба. Так что, у нас есть время, верно? --- Уже не через неделю, а через шесть дней. Первый день нашего соседства прошёл не так, как я ожидал — он был наполовину пуст, прозрачен, как слабый чай. Скорее всего, потому что мы... точнее, он стеснялся. Я тогда поймал едва уловимый румянец на его щеках, когда речь зашла о чём-то личном. Максимум, что мне удалось вытянуть за весь тот день — что его гель для душа пахнет мёдом, да бесстрастное признание, что насекомые ему «нравятся». Слово было произнесено так, будто речь шла о погоде. На следующее утро я проснулся от странной тишины. На электронных часах мелькало 9:38. Второе спальное место, аккуратное и нетронутое, как в отеле, было пусто. Я сел на кровати и какое-то время тупо смотрел на застеленную соседнюю кровать, бессмысленно моргая, как будто от этих ритмичных действий он материализуется из воздуха. Или типа того. — Юджин? — мой голос скрипел от сна, словно ржавая дверная петля. Я прокашлялся, сгоняя хрипоту, и повторил чётче: — Юджи? Ответ пришёл не с той стороны, куда я смотрел. Спустя несколько секунд из дальнего угла комнаты — из слепой зоны за шкафом — донёсся лёгкий, почти призрачный шорох. Я дёрнулся от неожиданности, и взгляд метнулся на звук. Там, прислонившись к шкафу, стоял тот самый сосед. Он не смотрел на меня. Его внимание было приковано к столу, где одиноко стояла тарелка, прикрытая другой тарелкой сверху. — Доброе утро. Долго ты, конечно, — констатировал он факт, не упрекнув. — Завтрак на столе. Я молча поднялся, подошёл к столу и сел. Снял верхнюю тарелку. Под ней оказался омлет — пушистый, золотистый, идеальный. Первый кусок растаял во рту, нежный, как сладкая вата. Неужели этот замкнутый парень с руками, привыкшими к точным движениям с пинцетом, ещё и кулинарный гений? Невероятное везение. — Офигенно вкусно! — воскликнул я, забыв приличия и разговаривая с полным ртом. — Такой омлет я, наверное, только в дорогом ресторане едал! Он вздохнул — не раздражённо, а скорее уставше — и отвел взгляд в сторону, к своим террариумам. Словно похвала была неким физическим дискомфортом. — Это не я готовил. Энид Синклер... Наверное, Уэнсдэй о ней рассказывала. — Классная тётка, значит, — заключил я, отправляя в рот ещё один кусок. — Передай спасибо. — Передам, — кивнул он односложно и окончательно отвернулся, всем видом демонстрируя, что тема исчерпана. Я доел, поднялся и отнёс тарелку к крошечной раковине в углу. В это время Юджин, надев тонкие перчатки, приоткрыл крышку одного из больших террариумов. Тихий, сухой шелест — движение множества лапок по песку и листьям — на мгновение заполнил комнату, заглушая шум воды. Он что-то внимательно проверял длинным пинцетом, его движения были выверенными, экономными, лишёнными суеты. Ни тени смущения из-за того, что пришлось принять помощь с завтраком. Просто констатация: задача «накормить соседа» была решена оптимальным путём. Я наблюдал за ним украдкой, пока мыл тарелку. Странный тип. В первый день я счёл его букой, социопатом, зацикленным на своих жуках. Но сейчас картина усложнялась. Он не был букой. Он был... прагматичным. Зачем тратить силы на то, что плохо получается, если рядом есть тот, кто делает это блестяще? Для него это было так же логично, как выбрать правильный инструмент для ухода за насекомым. — Энид, значит, она такая... общительная? — спросил я, вытирая руки полотенцем. Просто чтобы разбить тишину, которая снова начала сгущаться. Юджин не ответил сразу. Он аккуратно, с едва слышным щелчком, закрыл террариум, снял перчатки и положил пинцет на строго отведённое место на полке. — Она говорит много, — наконец произнёс он, подбирая слова с тщательностью учёного. — И громко. И двигается быстро. Но слова у неё... не пустые. В них есть смысл. — Ага, — кивнул я. — С такими не заскучаешь. Он не поддержал разговор. Просто замер у стеклянной стенки, за которой сидел крупный жук-геркулес, его лицо оставалось непроницаемой маской. Тишина повисла снова, но на этот раз в ней не было прежнего напряжения. Она была нейтральной, рабочей. Как будто он пропустил мои слова через внутренний фильтр, отнёс к категории «неприоритетных» и просто выбросил из оперативной памяти. Я вздохнул и потянулся к телефону. Ладно, будь по-твоему, подумал я. Тише воды, ниже травы. Может, он и правда просто человек-монолог, и диалоги ему не нужны. И тут он, не поворачиваясь, отложил салфетку, которой протирал стекло, и произнёс ровным, низким голосом, будто сообщая прогноз погоды: — Энид громкая. Но она не нарушает границы, если её об этом попросить. Она понимает слово «нет». Это было неожиданно. Сам инициировал тему. Я медленно опустил телефон. — А тебе часто приходится говорить «нет»? Он медленно, будто с некоторым сопротивлением, повернул голову в мою сторону. Его взгляд — тёмный, оценивающий — скользнул по мне от головы до пят и так же медленно вернулся к своим владениям за стеклом. — Часто,— бросил он коротко. — Многим людям не нравится тишина. Они пытаются её заполнить. Даже если в этом нет нужды. Даже если тишина — это не пустота. Я понял. Это был не упрёк в мой адрес, а просто констатация факта, как и всё остальное. Фиксация наблюдаемого явления. — А я тебе не мешаю? — спросил я прямо, без прелюдий. Он на секунду задумался, его пальцы замерли в сантиметре от стекла. — Пока — нет. Ты не трогаешь мои вещи. Соблюдаешь договор о жук... Он замолчал на полуслове. Его взгляд, который секунду назад рассеянно скользил по витрине с жуком-оленем, резко замер. Потом, с леденящей, почти механической плавностью, начал поворачиваться ко мне. Не просто в мою сторону — а сквозь меня. В комнате воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Даже шелест из террариумов будто затих. А я не выдержал. Всего пару минут назад, пока его спина была повёрнута, а всё внимание поглощено крупным рогатым жуком, мой взгляд упал на небольшой, скромный террариум в самом углу. Там, среди кусочков коры и сухих листьев, копошились несколько упитанных, медлительных мадагаскарских тараканов. Те самые. Те, что считаются деликатесом в некоторых весьма специфических кругах. Любопытство, азарт и глупая бравада слились в один импульс. Рука действовала на автопилоте. Быстро. Тихо. Почти профессионально. Я приоткрыл крышку ровно настолько, чтобы просунуть пальцы. Щёлк — и один из самых крупных тараканов, глупо цепляясь лапками за воздух, оказался у меня в ладони. Крышка встала на место без единого звука. Я засунул добычу в рот, прежде чем успел одуматься. Хруст раздался оглушительно громко в мёртвой тишине комнаты — сочный, влажный, отталкивающий. Вкус был странным: сначала солёные орешки, а потом — густое, земляное, чужое послевкусие. Юджин обернулся не потому, что услышал звук. Казалось, он почувствовал сдвиг в самой реальности, нарушение фундаментального закона его вселенной. Его глаза, всегда спокойные и отстранённые, уставились прямо на меня с такой интенсивностью, что мне стало физически жарко. Потом его взгляд, холодный как сканер, медленно пополз к террариуму в углу. К едва заметной, но для него кричаще очевидной неровности на крышке. — Что ты сделал? — Его голос был тише шороха крыльев моли, но он прозвучал для меня громче взрыва. В нём не было вопроса. Была леденящая, абсолютная уверенность в свершившемся кощунстве. Я попыталось сглотнуть комок в горле, но было поздно. повернулся ко мне. Его взгляд был спокойным, без злобы. — Доверие — оно как... — он немного запнулся, подбирая слова, — как стекло в террариуме. Треснуло — уже не будет как новое. Но если аккуратно склеить и больше не бить — держать будет. Пока держится. Он кивнул в сторону банки с новыми жуками. — Ты принёс не просто извинения. Ты принёс пополнение. И не полез в болото за «хоть чем-нибудь», а нашёл то, о чём я сам думал. Это... ценно. Он помолчал, глядя куда-то мимо меня, будто проверяя свои собственные мысли на прочность. — Так что да. Считай, что я не держу зла. Но стекло — помни. Я выдохнул, которого сам не замечал, как задерживал. — Понял, — сказал я просто. — Буду аккуратнее. Юджин коротко кивнул и снова занялся жуками, но теперь в его движениях не было той ледяной отстранённости, что была раньше. Была просто... работа. Тишина в комнате снова стала нейтральной, удобной. А я сидел и думал, что это, наверное, самая честная договорённость, которую я когда-либо заключал. Без лишних слов. Понятно и надёжно.Я проснулся от ощущения, что что-то не так. Комната была погружена в густой, бархатный мрак, который бывает только глубокой ночью. Цифры на электронных часах светились зловещим красным: 03:17. Я собирался перевернуться на другой бок, как заметил слабый, приглушенный свет у дальнего стола. Юджин сидел там. Вместо террариумов перед ним лежала открытая тетрадь в толстом кожаном переплете, а в его руке была перьевая ручка. Кончик пера мягко скользил по бумаге, почти беззвучно. Настольная лампа была направлена вниз, создавая маленький островок теплого желтого света, который выхватывал только его руки и часть профиля. Его лицо казалось иным — глубоко сосредоточенным. В уголках глаз, прищуренных от напряжения, залегли тонкие лучики морщин, которых я раньше не замечал. Иногда он замирал, смотря куда-то в пространство над тетрадью, прежде чем снова опустить перо. Я застыл, боясь пошевелиться. Он вздохнул — очень тихо, но в ночной тишине звук был отчетливым. Не раздраженный, а тяжелый, будто он сбрасывал с себя какой-то невидимый груз. Потом положил ручку, потянулся, и его взгляд, рассеянный и еще погруженный в свои мысли, случайно встретился с моим. Он не вздрогнул. Он просто медленно сфокусировался. — Ты не спишь, — констатировал он. В его голосе не было досады, только констатация факта, чуть более приглушенная, чем днем. — Свет, — брякнул я, голос скрипучий от сна. — Мешал. А ты что делаешь? Он на секунду опустил глаза на тетрадь, затем аккуратно ее закрыл. — Записываю, — ответил он просто. — Что записываешь? Наблюдения? — я приподнялся на локте. Юджин помолчал, разглядывая узор на столешнице. — Не только наблюдения, — наконец сказал он. Его слова были медленными, тщательно отобранными. — Мысли. Иногда… им нужно физическое пространство. На бумаге. Иначе они мешают. Это было самое личное, что я когда-либо слышал от него. — И помогает? — спросил я тише. Он кивнул, почти незаметно. — Да. Структурирует. Делает… управляемым. — Он сделал небольшую паузу. — Ты тоже можешь попробовать. Если что-то беспокоит. Сказав это, он повернулся ко мне, и тут я увидел это. Слабую, едва уловимую улыбку. Она не растягивала его губ, не меняла резко выражение лица. Это был просто легкий изгиб в уголках рта, тень смягчения вокруг глаз, которая на мгновение растворила привычную строгость. Как первый солнечный луч, пробивающийся сквозь плотный утренний туман — неуверенный, но несомненный. — Если свет мешает, я могу выключить, — сказал он, и в его ровном голосе появилась новая, чуть более теплая нота. — Не надо, — поспешно ответил я, застигнутый врасплох этим неожиданным выражением. — Все норм. Я просто… проснулся и все. Он снова кивнул. Улыбка уже растаяла, но ее отблеск остался в чуть более мягком взгляде. Он не стал открывать тетрадь снова. Просто сидел в своем островке света, глядя в темноту, а его пальцы лежали на кожаном переплете. Тишина, что воцарилась, не была неловкой. Она была спокойной, разделенной. Я отвернулся к стене, притворяясь, что снова засыпаю. Сквозь прищуренные веки я видел, как он еще несколько минут просто сидит в тишине, а потом, наконец, гасит лампу. Комната погрузилась в темноту, но в ней теперь висело это новое знание: он мог улыбаться. Тихо, по-своему, почти невидимо. Но мог. И в этой хрупкой, ночной улыбке было больше тепла и понимания, чем в десятках громких слов.Тишина после его слов повисла зыбко. Я лежал, уставившись в потолок, где плясали тени. Его признание — о мыслях, которым нужно место — крутилось у меня в голове. Обычно я бы заткнулся. Но ночь, этот час между сном и явью, и та мимолётная улыбка будто выбили из меня осторожность. — А… о чём они? — спросил я, почти шёпотом. — Мысли, которые шумят? Юджин не ответил сразу. В темноте послышался лёгкий стук — он отложил ручку о тетрадь. — Всякое, — сказал он наконец, и его голос в темноте звучал как-то проще, без обычной отточенности. — Иногда про то, как всё разложено в комнате. Что если подвинуть стол к окну, свет будет падать иначе. Или… как пахнет коридор после уборки — химией и мокрой тряпкой. Резко. Он замолчал, будто прислушиваясь к своим словам. — Или про то, что в столовой всегда шумно в обед. И как сложно бывает выбрать, что есть, когда все кричат и толкаются. Проще, когда тихо. Я перевернулся на бок, чтобы видеть его силуэт. — Меня от этого голова болит иногда, — признался я неожиданно для себя. — От шума. — Да, — просто сказал он. Коротко, но так, будто кивнул. — Мешает сосредоточиться. Словно все мысли разбегаются. — А ещё иногда думаю… почему люди говорят одно, а делают другое. Говорят «давай дружить», а потом забывают. Или обижаются без причины, которую можно объяснить словами. Непонятно. В его голосе не было обиды или философской грусти. Была усталая растерянность пятнадцатилетнего, который видит правила, но не всегда понимает, почему все играют по ним так нечестно. — Это потому что они сами не знают, чего хотят, — брякнул я с кровати. — Или боятся сказать прямо. — Возможно, — ответил он. Потом, после паузы: — С тобой… с тобой проще. Ты тоже сначала сделал, а потом… объяснил действием. Я это понял. «Понял». Не «простил». Понял. Как факт. Как что-то, что можно учесть. — А что ты там пишешь? Вообще? — спросил я, подбородком указывая в темноте на тетрадь. Юджин заёрзал на стуле. Слышно было, как скрипит кожа. — Не знаю даже, как объяснить, — сказал он, и впервые его голос звучал не уверенно, а так, будто он подбирал слова на ощупь. — Не как дневник. Просто… чтобы не забыть. Какой был день. Что заметил. Иногда… что почувствовал. Одним словом. Чтобы потом, если что, посмотреть и… вспомнить, почему было так, а не иначе. Он говорил это с такой простой, почти детской искренностью, что у меня в груди что-то ёкнуло. Это был не супермозг, составляющий схемы. Это был парень, который пытался разложить по полочкам свой собственный внутренний мир, потому что иначе в нём можно было заблудиться. — А про сегодня что напишешь? — не унимался я. Он подумал. Секунд десять. — «Ночь. Разговор. Не было плохо», — произнёс он отрывисто, будто зачитывая. Я не сдержал слабую усмешку. — Да, — в его голосе снова послышалась улыбка. Такая же лёгкая, как и тогда. — Так надёжнее. Чтобы смысл не потерялся. Мы замолчали. Но теперь тишина была тёплой. Не пустой, а наполненной этим странным, честным разговором в темноте. — Ладно, — вздохнул он, и стул снова заскрипел. — Надо спать. Завтра… завтра, может, покажу тебе, как я яичницу делаю. Не такую крутую, как у Энид, но… съедобную. Если хочешь. Это было предложение. Не грандиозное. Не про жуков или глубокие теории. Про яичницу. Самую обычную. И от этого оно становилось в тысячу раз важнее. — Да, — сказал я быстро. — Хочу. — Хорошо, — просто ответил он.он слабо улыбнулся в темноте. Губы, наверное, чуть растянулись. По-простому. — Тогда спокойной ночи, Пагсли. — Спокойной, Юдж. Он потянулся, погасил настольную лампу, и комната окончательно утонула во мраке. Я лежал и думал, что мы, наверное, не стали друзьями за одну ночь в каком-то громком смысле. Но мы стали… соседями. По-настоящему. Парнями, которые могут поделиться в темноте чем-то простым и настоящим, не боясь, что их неправильно поймут. И завтра он покажет мне, как делает яичницу. А это, чёрт возьми, было лучше любого грандиозного жеста!!на реальных событиях,какие-то моменты изменены,но суть остаётся та же!! Сон был тёплым и глубоким. Меня вывело из него не резкое звучание будильника, а приглушённый, но назойливый звук — лёгкие постукивания и шуршание. Я приоткрыл глаза. Комната была погружена в предрассветную синеву. Часы светились: 06:12. Но на столе горела лампа. В её круге сидел Юджин, уткнувшись в экран своего старого телефона. Он не писал и не читал. Он играл в какую-то простую игру, где нужно было соединять одинаковые фрукты в ряд. Раздавалось тихое пиликанье при каждом ходе, а потом гудок, когда ход был неудачным. Потом он отложил телефон, взял тетрадь и начал что-то выводить на чистой странице. Я приподнялся, чтобы разглядеть. Он старательно, кончиком языка от усердия прикушенным, пытался нарисовать цветок. Получалось не очень: лепестки были разного размера, стебель кривой. Он вздохнул, зачеркнул и начал снова, на этот раз с простого солнышка с лучами. Я перевернулся, и кровать скрипнула. Он вздрогнул и прикрыл тетрадь ладонью. — Ты что, в шесть утра в телефон рубишься? — хрипло спросил я. Он на секунду замялся. — Просто… чтобы не заснуть обратно, — ответил он, не глядя на меня. — А рисую… ну, просто так. Скучно просто сидеть. Объяснение было простым и понятным. Не про когнитивные функции, а про обычную скуку раннего утра. На краю стола лежали его учебники, сложенные как попало, не в идеальную стопку. Рядом висела рубашка. — До учёбы ещё три часа, — пробормотал я, садясь. — Можно было доспать. Он пожал одним плечом, разглядывая своё корявое солнышко. — Не получается. Просыпаюсь и всё. Кстати, твой учебник по истории на тумбочке. И я новую тетрадь положил. В твоей, кажется, листы кончились. Я посмотрел. Действительно, на тумбочке лежал учебник, а на нём — новая тетрадка. Моя старая, вся исчёрканная, валялась рядом. Он просто заметил, что мне нечем писать, и подкинул свою. Без всякого подтекста. Я встал и пошёл умываться. Когда вернулся, он уже был одет и смотрел в окно, заложив руки за спину. Учебники он держал в руках. — Рюкзак не берёшь? — спросил я, засовывая свою книгу под мышку. — Неудобно, — ответил он, обернувшись. — Тяжело. А так в руках — и всё тут. Если толкнут, хоть упадёшь, а книга рядом. Он сказал это так просто, будто обсуждал погоду. Никакой сложной логики, просто житейское наблюдение. Он подошёл к двери, переложил книги и взялся за ручку. Перед тем как открыть, он на секунду прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями. — Ну что, пошли? — сказал я. Он кивнул и открыл дверь. Коридор в шесть тридцать был пуст и тих. Пахло мытым полом. Юджин шёл рядом, и в этой тишине наши шаги отдавались эхом. Мы спустились по лестнице, и он уверенно свернул в коридор, где располагалась общая кухня на этаже. Помещение было длинным, с парой плит, гудевшим холодильником и столами. Уже не было пусто. За одним из столов сидела девушка с каштановыми кудрями, уткнувшись в телефон. На экране что-то двигалось — может, смешное видео с животными, судя по её тихой улыбке. Она приглушила звук, когда мы вошли. Юджин, заметив кого-то в помещении, на секунду замедлил шаг, но не остановился. Он направился к холодильнику. — Привет, Элла, — сказал я. Она подняла глаза, и её лицо осветила улыбка. — Привет, Пагсли! — Она отложила телефон. — Что так рано? — Ага, сосед жаворонок, — кивнул я в сторону Юджина, который доставал из холодильника свой контейнер. — Элла, это мой сосед, Юджин. Юдж, это Элла, живёт этажом выше. Юджин обернулся с контейнером в руках, кивнул Элле коротко и сдержанно. «Привет», — прозвучало тихо. — Привет, — улыбнулась она в ответ. — Садитесь, свободно. Она подвинулась, освобождая место за большим столом. Юджин немного замешкался, глядя на единственный свободный стул рядом с ней и со мной. Потом, сделав маленький, почти незаметный вдох, подошёл и сел, поставив контейнер перед собой. Не рядом со мной, а именно за общим столом, заняв третью сторону.