Let me take your hand (I'll make it right)

На следующий день свет был неправильным. Слишком белым, слишком неподвижным, словно кто-то выкрутил ползунок контраста мира на минимум и оставил один только слепящий блеск. Он просачивался через щель в жалюзи и чертил бледную линию поперек одеяла Ильи. В ней медленно и бесцельно плыла пыль. Одно дело — на отлично сдать все тесты. И совсем другое — действительно вернуться к обычной жизни. Илья долго моргает, глядя на потолок, прежде чем вспоминает, почему это не тот потолок, что был над их кроватью у озера. Теплая, мягкая тяжесть обвивает его правую руку. Он поворачивает голову — движение вязкое, тяжелое — и видит Шейна на стуле у кровати: ссутулившиеся плечи, мятая толстовка, темные круги под глазами из-за недосыпа. Его пальцы сцеплены с пальцами Ильи так, будто он боится, что кто-то придет и заберет его. От этого зрелища что-то болезненно тянет в груди. Даже сильнее, чем капельница, монитор или странное давление в черепе. Именно это делает происходящее реальным. — Эй, — сипло говорит Илья. Шейн резко поднимает голову. Облегчение раскалывает его лицо так резко, что на это больно смотреть. — Эй, — повторяет он шепотом. — Привет. Илья облизывает губы. Все кажется непропорциональным — размер языка во рту, тяжесть век. — Ты все еще здесь. — Конечно, я здесь, — Шейн сжимает его руку крепче, будто жест может превратить слова в обещание. — Им придется вытаскивать меня отсюда силой, Илли. — Они бы, наверное, победили, — бормочет Илья, потому что Шейн держится на одном честном слове, трех днях без сна и больничном кофе. Шутка выходит тише, чем он хотел. Шейн все-таки выдыхает крошечный смешок — звук недоверчивый, надломленный. — Я не оставлю тебя. Илья позволяет голове чуть глубже утонуть в подушке, разглядывая его. Темные полукруги под глазами Шейна. Плоская линия губ. То, как дергается его колено — один раз — и замирает, когда он это замечает. — Ты спал? — спрашивает Илья. — Ага, — тут же врет Шейн. Брови Ильи едва заметно дергаются. Сил спорить нет, но он держит взгляд достаточно долго, чтобы Шейн смущенно отвел глаза. — Немного, — тихо исправляется Шейн. — Я немного поспал. — Хорошо, — бормочет Илья. Он сжимает пальцы Шейна неловко, но упрямо. — Тебе это нужно. Стук в дверь разбивает момент. Заходит медсестра, за ней — еще одна женщина с бейджем и планшетом, с убранными волосами и спокойствием, отточенным практикой. — Доброе утро, Илья. Доброе утро, Шейн. Я Мира, из отделения физиотерапии. Как ты себя чувствуешь сегодня? Илья ненавидит, что на этот вопрос так много ответов. — Голова… тяжелая. Остальное, — он неопределенно машет рукой, не привязанной к трубкам, — туман. Мира кивает. — Логично. У тебя была серьезная операция на мозге, и ты несколько дней лежал. Сегодня мы посмотрим, как тело переносит сидение и вставание. Совсем немного. Без марафонов. Шейн каменеет. Илья чувствует это через их сцепленные руки. Он разворачивает ладонь и переплетает пальцы правильно — медленно, осознанно, стараясь заземлить Шейна. — Это безопасно, — добавляет Мира, замечая напряжение. — Мы будем двигаться очень медленно. Может закружиться голова, может подташнивать. Это не провал. Это тело заново привыкает к гравитации. Головокружение. Тошнота. С этим можно жить. Он жив, чтобы это чувствовать. — Ладно, — он кивает. Вокруг него медперсонал двигается с отработанной осторожностью. Медсестра проверяет катетеры, регулирует кровать. Мира ослабляет бортики, надевает поддерживающий пояс на талию. — Это просто чтобы мне было за что держаться, когда ты встанешь, — объясняет она. — Контролировать движения будешь ты. Шейн вскакивает так резко, что стул скрежещет по полу. Глаза огромные, прикованные к Илье, будто он готовится смотреть, как тот выходит в шторм. Илье хочется притянуть его к себе, уткнуться лицом ему в шею. Сказать: все хорошо, я справлюсь, тебе не нужно бояться. Но руки уже ощущались так, будто он пробежал по меньшей мере милю, просто от того, что их подняли с простыней. Блядские проблемы с мозгом. Сначала поднимается кровать, мотор гудит, усаживая его выше. Комната наклоняется вместе с ней. Давление за глазами усиливается, горячее, тяжелое. — Дыши, — мягко говорит Мира. — Медленно вдох, медленно выдох. Илья подчиняется, втягивая воздух через нос. Грудь кажется слишком сжатой. — Готов перекинуть ноги? — спрашивает она. Нет, думает он, но произносит совершенно другое: — Да. Мира и медсестра берут его под руки. Двигают поэтапно — плечи, бедра, колени, — пока его ступни не соскальзывают с кровати и не касаются холодного линолеума. Этот контакт отдается во всем позвоночнике. Несколько секунд он просто сидит на краю кровати, сгорбившись, с сжатыми челюстями. Мир плывет. Края зрения рассыпаются на пиксели. Шейн зависает рядом с его коленом, рука вытянута, но не касается. — Как голова? — спрашивает он дрожащим голосом. — Как арбуз, который уронили, — бормочет Илья. Юмор выскакивает автоматически, как щит, но пальцы вцепляются в матрас. Мира смотрит на монитор. — Давление в норме. Возьми минутку на отдых. Мозг заново осваивает вертикальное положение. Минута тянется. Илья смотрит в пол и сосредотачивается на том, чтобы его не стошнило на него. Шейн придвигается ближе. Его рука едва касается затылка Ильи. Теплая. Дрожащая. Илья поворачивает голову ровно настолько, чтобы встретиться с его взглядом. — Эй, Холландер. — Да, — Шейн сглатывает. — Я в порядке, — говорит Илья, хотя это совсем не так. Он отрывает руку от матраса и неловко находит запястье Шейна, обхватывая его пальцами. — Ты слышишь? Дыхание Шейна сбивается. Он быстро кивает. — Хорошо, — Мира наблюдает, но не вмешивается. — Следующий шаг — встать. Я буду прямо перед тобой с поясом. Медсестра — сзади. Шейн, ты можешь остаться слева. Если в какой-то момент почувствуешь, что теряешь равновесие или нужно сесть, говоришь — и мы садимся. Сегодня нет приза за превышение нормы. Последняя фраза явно адресована ему. Он все равно чувствует, как все тело сковывает напряжение. — Я могу стоять, — шипит он резче, чем хотел. Туман в голове не затрагивает эту уверенность, укоренившуюся в его сути. Стоять — это база. Стоять — это по-человечески. Он должен уметь стоять. Мира просто кивает, не смутившись. — Я тебе верю. Она ставит перед ним ходунки — металлическая рама ждет — и ловит его взгляд. — На счет три наклоняешься вперед, как будто встаешь со стула дома. Толкайся ногами. Не дергай ходунки — они только для баланса. Пояс у меня. Он чувствует, как Шейн запоминает каждое слово. — Раз. Илья наполняет легкие воздухом. — Два. Руки вцепляются в матрас. Мир сужается до прямоугольника пола перед ним и тепла запястья Шейна под пальцами. — Три. Он толкается. Мышцы, которые всегда подчинялись без вопросов, вдруг дают сбой. Бедра дрожат. Колени подкашиваются. На один дикий миг он уверен, что рухнет вперед, лицом в пол. Хватка Миры на поясе держит его. Медсестра стабилизирует плечо. Каким-то образом, мучительно медленно, он оказывается в вертикальном положении. Стоит. Но трясется. По задней поверхности бедер вспыхивает огонь. Пот выступает на шее. Сердце колотится слишком быстро для этого крошечного действия, которое раньше было автоматическим, нормальным. — Хорошо, — говорит Мира тихо и уверенно. — Ты стоишь. Это самое сложное. Не напрягай колени. Чуть расслабь их. Он пытается. Ноги будто чужие. — Смотри вперед, не в пол, — напоминает она. — Если смотришь вниз, можно потерять равновесие. Он заставляет взгляд подняться… …и упирается им в Шейна. Он стоит так близко, что видно мелкую дрожь в его пальцах у локтя Ильи. Глаза стеклянные, прикованы к его лицу, будто боится моргнуть. — Ты это делаешь, — говорит Шейн хрипло, но ровно. — Ты встал. Что-то в груди Ильи разжимается от гордости в его голосе. В глазах жжет, остро, как иголками. — Голова кружится, — признается он, стискивая зубы. — Это нормально, — говорит Мира. — Головокружение должно быть. Ты несколько дней лежал. Давай просто немного подышим. Потом, если будешь готов, сделаем пару шагов. Пару шагов. Он накатывал мили по плохому льду, играл с травмами, выходил на свои смены, пока горели легкие и кричали ноги. А сейчас мысль о «паре шагов» пугает сильнее любого овертайма. Он ненавидит это. Ненавидит, что страх снова держит его в колючих путах. Пальцы Шейна касаются его запястья. — Мы можем остановиться, — тихо говорит он. — Тебе не обязательно напрягаться сильнее сегодня. Илья сглатывает. Повязка тянет у виска. — Я хочу, — возражает он. Голос ломается. — Я хочу ходить. Лицо Шейна смягчается так, как бывает только наедине: — Тогда пойдем. Я с тобой. — Подвинь ходунки совсем чуть-чуть вперед, — раздает Мира инструкции. — Правая нога, потом левая. Крошечные шаги. Ты ничего не доказываешь, ты просто говоришь телу: «эй, мы все еще умеем это делать». Ничего не доказываешь. Ага. Он сдвигает ходунки. Они тихо дребезжат. Правая нога двигается — скорее скользит, чем шагает. Бедро трясет. Хочется выругаться по-русски. Хочется сесть. Хочется… Рука Шейна ложится ему на предплечье — теплая, надежная. — Вот так, — шепчет он. — Ты молодец. Похвала накрывает новой волной головокружения. Левая нога. Один крошечный, глупый, но такой монументальный шаг. Зрение плывет. Слишком поздно он понимает, что глаза наполняются влагой, а слезы цепляются за ресницы. Он стискивает зубы так, что ноет челюсть. — Еще один? — спрашивает Мира. Без давления, просто предлагает. Он смотрит прямо перед собой. Гордость борется с тошнотой. Ноги горят. Череп пульсирует в такт сердцу. — Да, — наконец говорит он. Ходунки. Правая. Левая. Каждый повтор забирает все больше сил. К пятому пот течет по спине. К восьмому во рту появляется горечь. На десятом колени подкашиваются. Желудок сжимается. Шейн резко втягивает воздух. Мира мгновенно усиливает хватку. Медсестра подходит ближе. — Держу, — спокойно говорит Мира. — Ты не падаешь. Вдохни. Воздух дергается в груди Ильи, поверхностный и быстрый. — Эй, — мягко говорит Шейн. — Посмотри на меня. Илья с трудом переводит взгляд. Глаза Шейна блестят. Губы дрожат. Он выглядит как человек, который изо всех сил пытается не расколоться посреди наполненной людьми комнаты. — Ты в порядке, — говорит Шейн, выговаривая каждое слово. — Ты в безопасности. Хочешь сесть? Все внутри кричит «да». — Да, — выдавливает он, потому что иногда смелость заключается в том, чтобы проявить слабость. Его разворачивают мучительно медленно и ведут назад, пока он не чувствует стул под коленями. Опускаться оказывается хуже, чем вставать: бедра дрожат, голова гудит. Когда он наконец садится, все тело обвисает. Комната снова плывет. Он наклоняется вперед, локти на коленях, дышит так, будто только что отработал смену на льду. Мира проверяет показатели, что-то бормочет медсестре, говорит про «очень хорошую первую попытку» и «попробуем позже, если будет готов». Ее голос растворяется в общем писке приборов. Илья может сосредоточиться только на руке, которая касается его ноги. Шейн приседает перед ним, колени на полу, ладони легко лежат на бедрах Ильи. Не сжимая, не удерживая. Просто касаясь. Илья заставляет себя поднять голову. Он замечает, что лицо Шейна в разводах. Слезы все-таки вырвались. — Не надо, — сипло произносит Илья и неловко тянется к нему. Пальцы снова находят запястье Шейна. — Эй. Не плачь, Холландер. Шейн выдыхает дрожащий звук — почти смех, почти всхлип. — Ты сделал одиннадцать шагов, — говорит он. Звучит как признание, как молитва. — Одиннадцать, Илья. Одиннадцать. Он не считал. Это число бьет сильнее, чем он ожидал. Не три, не пять. Одиннадцать. Больше, чем он бы поверил, лежа плашмя и считая ноги мертвым грузом. В горле жжет. Он быстро моргает, но слеза все равно срывается, горячая на щеке. Большой палец Шейна стирает ее так, будто она его оскорбила. — Мне было, — Илья сглатывает, — страшно. — Я знаю, — Шейн не отводит взгляда, не пугается признания. — Мне тоже. Это «мне тоже» застревает под ребрами. Илья поднимает их сцепленные руки к губам и целует тыльную сторону пальцев Шейна. Неловко, не так, как хотел: шея ноет, голова раскалывается, но ему нужно, чтобы Шейн это почувствовал. — Спасибо, — бормочет он ему в кожу. — За что? — шепчет Шейн, голос ломается. — За то, что ты рядом, когда я делаю уродливые первые шаги, как пьяный детеныш оленя. У Шейна вырывается крошечный, удивленный смешок. Он наклоняется вперед, пока его лоб не касается лба Ильи, осторожно обходя повязку. — Я буду рядом с каждым таким детским шагом, — говорит он, дыхание теплое у губ Ильи. — С каждым. Пока они не перестанут быть уродливыми. И даже потом. Илья закрывает глаза. На мгновение головокружение отступает под тяжестью этого обещания. — Хорошо, — выдыхает он. Мира возвращается, чтобы подкатить кресло ближе к кровати. Пересадка назад — еще одна маленькая битва, но уже легче: тело попробовало стоять. Когда он наконец снова лежит, подушка холодит затылок, мышцы гудят от потраченных сил. Усталость накрывает, тяжелая и неотвратимая. Шейн автоматически поправляет одеяло, разглаживает его на плечах, подтыкает у ног — как всегда, потому что Илья мерзнет. Его прикосновения почти невесомые, благоговейные. — Спи, — тихо говорит Шейн, убирая влажные кудри со лба. — Ты сегодня так много сделал. Илья моргает, глядя на него: на неприкрытую нежность на лице, на дрожь губ, на любовь, которую он даже не пытается скрыть. — Завтра, — бормочет Илья, слова смазывается под натиском сна, — больше шагов. Глаза Шейна снова блестят, но улыбка мягкая. — Да, — отвечает, сдерживая эмоции. — Завтра будут новые шаги. И я буду здесь. Илья позволяет глазам закрыться, удерживая эту фразу, как руку в темноте. Он потерял почти все: лед, тело, это. Мир дважды погружался во тьму, разжимал хватку, и все же каким-то образом он возвращается к этой кровати, этому свету, этому мужчине, говорящему: я буду здесь. Одиннадцать шагов сегодня. Завтра, может быть, двенадцать.

***

На следующее утро свет уже не кажется врагом. Все еще слишком яркий, все еще слишком белый, но будто за сутки он стал мягче. Или это просто Илья смотрит на него иначе: не как на нечто, напоминающее, что с ним происходит, а как на то, что просто… есть. Фон. Не главное событие. Он уже сидит, когда Шейн возвращается из крошечной больничной ванной, где чистил зубы: ноги свисают с края кровати, ладони упираются по обе стороны. Кто-то помог ему сесть, но он держится сам, мышцы спины работают. — Тебе надо подождать, — выпаливает Шейн, сердце подпрыгивает. — У тебя может закружиться голова, или… — Я в порядке, — говорит Илья, хотя у линии роста волос уже поблескивает пот. Глаза сегодня яснее, зеленее вокруг зрачков. — Я жду тебя. — Меня? — Шейн замирает. — Чтобы ты ничего не пропустил, — кривоватая полуулыбка украшает лицо Ильи. — Сегодня я пройду больше. Лучше. Ты должен видеть. С грудью Шейна происходит что-то странное: сжимается, теплеет и болит одновременно. — Тебе не нужно увеличивать вчерашний результат, — говорит он автоматически. — Вчера было… ты был невероятен вчера. Илья качает головой медленно и упрямо. — Нет. Вчера был первый раз, — он поднимает руку, держит ее на весу, пальцы разжимаются и сжимаются, будто он уже держится за невидимые ходунки. — Сегодня… сегодня я покажу тебе, что я не хрупкий. Горло Шейна сжимается. Он хочет сказать, что одиннадцать шагов уже это показали. Что само его пробуждение это показало. Что его дыхание без трубки это показало. Вместо этого он пересекает комнату и бережно берет лицо Ильи в ладони, обходя повязку. — Тебе никогда не нужно доказывать это мне, — говорит он тихо, ровно. Илья долго смотрит на него, вглядываясь. Потом кивает — принимает слова, но от своего плана не отказывается ни на секунду. В дверь мягко стучат. Шейн опускает руки и отворачивается, вытирая лицо рукавом худи, будто можно стереть эмоции. Медсестра заглядывает внутрь. — Доброе утро, — улыбается она. — Похоже, у нас тут целая группа поддержки. В коридоре за ней маячат родители Шейна. Широкоплечий Дэвид, неловко мнущийся в дверях, и Юна, меньше ростом, с пальцами, сжатыми вокруг ремешка сумки. Их взгляды сразу находят Илью. — Привет, — выдавливает Шейн. Лицо Юны мгновенно меняется: — Ох, милый… — шепчет она, не совсем понимая, к кому обращается, пока не пересекает порог и не идет прямо к Илье. — Здравствуйте, мама Холландер, — говорит Илья, потому что теперь она стала самой собой, его мозг вспомнил мягкие руки, тревожный взгляд, тепло. Рот дрожит, и он пытается превратить это в ухмылку. — Заставил вас ехать зря, видите? Я очень драматичный. Рука Юны взлетает к губам. Она не касается его головы, слишком хорошо помня об операции, но кладет ладонь ему на плечо, большой палец дрожит. — Ты нас напугал, — говорит она, голос ломается. — Ты так нас напугал. — И себя тоже, — признается он и впервые не превращает это в шутку. Дэвид подходит с другой стороны кровати, пальцы сжимаются на бортике. Глаза подозрительно влажные. — Как ты себя чувствуешь, чемпион? — спрашивает он хрипло. Илья задумывается. — Тяжело, — говорит он. — Но… держусь. Он ловит взгляд Шейна на этих словах. Шейн тяжело сглатывает. — Он вчера ходил, — говорит он родителям, ему нужно, чтобы они знали. — Одиннадцать шагов. С ходунками. Мира сказала, что это вообще-то раньше срока. — Так и есть, — раздается новый голос у двери. Доктор Льюис входит в палату — белый халат, темные кудри убраны, то же спокойное, непоколебимое выражение, которое за последние недели стало для Шейна почти религией. Но сегодня в нем есть что-то еще: любопытство. И как будто немного изумления. — Мира рассказала мне о твоем дебюте, — говорит она Илье. — Я решила прийти посмотреть на бис лично. Илья выпрямляется настолько, насколько позволяют протестующие мышцы. — Я покажу вам хорошее шоу, — говорит он серьезно. — Сегодня движемся к тридцати. Шейн давится воздухом. — К тридцати чего? — Шагам, — говорит Илья, как будто это очевидно, закатывает глаза и тут же морщится от боли в голове, — минимум. Мозг Шейна одновременно кричит ни в коем случае, сядь, и тебе было плохо на одиннадцати. Брови доктора Льюис приподнимаются. — Это амбициозно, — мягко произносит она. — Но посмотрим, как себя почувствует твое тело. Слишком сильно давить так рано было бы неразумно. — Я знаю, — он действительно это понимает, даже сквозь туман. — Но я также знаю, что не собираюсь лежать в кровати вечно. Так что с сегодняшнего дня начинаем двигаться. Мира приходит через несколько минут, катит перед собой ходунки и улыбается шире, увидев полную палату людей. — Какая вечеринка, — говорит она. — Никакого давления, да? Илья бросает ей быструю ухмылку, которая на секунду выглядит как его привычная самоуверенная предматчевая усмешка. — Это просто разминка. Родители Шейна отходят, освобождая место. Сам Шейн остается рядом, слева от Ильи, как велели, пульс колотится. Мира и медсестра снова усаживают Илью на край кровати. В этот раз он устойчивее, тело уже помнит странную новую координацию сидения. Ступни касаются пола с меньшим ударом. — Как с головокружением? — спрашивает Мира. Он прислушивается к себе. — Меньше, — признается он, удивленный. — Как… лодка, а не американские горки. — Отлично, — говорит она. — Прогресс. Все как вчера. Встаем на три. Ты работаешь, мы не даем тебе упасть лицом в пол. Все готовы? Дэвид кивает слишком энергично и тут же смущается, когда Мира улыбается. Юна прижимает руку к груди. Шейн просто кивает один раз — горло слишком отекло для слов. — Итак. Раз. Илья глубоко и решительно вдыхает. — Два. Его руки сжимаются на матрасе. — Три. Он толкается. Покачивание остается, всплеск головокружения тоже, как и дрожь в ногах, но под этим теперь есть что-то еще. Сила. Память. Мышцы ноют, но они помнят. Он поднимается одним неровным, но непрерывным движением, остается стоять. Рука Миры на поясе крепкая, но дергать не приходится. Медсестра рядом, но не ловит его. — Вот это да, — тихо говорит Мира. — Намного плавнее. Как голова? — Стучит, — отвечает он, дыша чуть чаще. — Но нормально. Он на секунду фиксирует взгляд на точке на стене, давая покачиванию утихнуть. Потом взгляд сам скользит вбок и находит Шейна. Разбитого Шейна. Слезы уже стоят в глазах, нижняя губа едва заметно дрожит, костяшки побелели — одной рукой он сжимает бортик, другую бесполезно держит в воздухе. — Ты собираешься плакать все время? — спрашивает Илья хрипло, пытаясь пошутить. — Возможно, — отвечает Шейн, голос дрожит. — Да. — Ничего, — губы Ильи смягчается. — Тебе идет, когда ты плачешь. У тебя глаза как у оленя. Юна издает беспомощный звук и снова прижимает пальцы к губам. Челюсть Дэвида дергается. — Готов двигаться? — мягко спрашивает Мира, дав им мгновение. — Помни: маленькие шаги, не резко. Сегодня мы не гонимся за цифрами. — Я гонюсь, — бормочет Илья. Потом громче: — Да. Пошли. Он двигает ходунки вперед. Правая. Левая. Первый шаг выбивает дыхание — смещение веса, запоздалая реакция мозга, — но он не медлит, как вчера. Он не спорит со страхом. Он просто делает. — Хорошо, — говорит Мира. — Один. — Один, — повторяет он. — Еще двадцать девять. Шейн издает странный придушенный звук. — Мы не договаривались о тридцати, — бормочет он. — Поздно, — сквозь зубы говорит Илья. — Я уже сказал это мозгу. Он идет дальше. Два. Три. Четыре. На пятом шаге бедра горят, но не так яростно, как вчера. На восьмом головокружение накрывает, но быстрее отпускает. Мира комментирует на ходу: «Правильно переносишь вес». «Дыши». «Расслабь колени, не напрягай их». Голос ровный, профессиональный. Шейн слышит ее лишь наполовину. Его мир сужается до линий плеч Ильи, до напряжения и дрожи мышц, до упрямого изгиба челюсти. Десять. — Эй, — хрипло говорит Дэвид у него за спиной. — Да ты… ты летишь, парень. Илья выдыхает воздух, почти смеясь. — Летать гораздо приятнее, чем это. Он разворачивается у края кровати — медленно, неловко, словно управляя грузовиком, а не собственным телом. Мира направляет ходунки, минимально корректируя его бедра. — Коридор? — спрашивает Илья после поворота, взгляд дергается к открытой двери. — Это больше, чем мы планировали, — Мира напрягается. — Я чувствую себя хорошо, — настаивает Илья. — Хочу видеть что-то, кроме стены. Доктор Льюис, наблюдавшая молча у изножья кровати, подходит ближе. — Если она скажет нет, ты слушаешь, — говорит она Илье. — Но если Мира сочтет это безопасным, я бы хотела посмотреть, на что ты способен. Мира внимательно изучает лицо Ильи, цвет губ, посадку плеч. Потом смотрит на монитор. — Только в коридор и обратно, — решает она. — Не дальше. Если качнет больше двух раз, сразу садимся. — Договорились, — мгновенно реагирует Илья. Сердце Шейна спотыкается. — Я… я проверю, чтобы было свободно, — говорит он и тут же понимает, что проверять почти нечего, в это время коридор тихий. Все равно он идет вперед, будто может физически предотвратить опасность, если она появится. Мира выводит Илью за дверь. Переход из палаты в коридор ощущается знаменательным. Новый свет, другой воздух, глухие звуки чужих жизней за стенами. Кожа Ильи покрывается мурашками. Он делает еще шаг. И еще. Тело кричит. Череп пульсирует. Пот течет между лопаток. Но под болью есть еще кое-что: ярость, чистая и светлая. Ярость на то, что это попыталось забрать его жизнь, его ноги, его игру, его… и не смогло. Ярость на то, что заставило Шейна, Юну, Дэвида, команду рыдать в больничных коридорах. Ярость на собственный мозг за предательство — и столь же яростная решимость заставить его пожалеть. — Восемь, — тихо считает Мира. — Девять. Десять. Они проходят мимо окна. Бледный зимний свет заливает их. В отражении Илья видит себя: бледного, худого, с повязкой у виска, в больничной рубашке, распахнутой сзади, толкающего ходунки, как восьмидесятилетний дед. На миг вспыхивает стыд. Потом он видит в стекле и Шейна: теперь тот идет задом перед ним, следит за ногами, за лицом, за осанкой, слезы на щеках, губы в мягкой улыбке от восторга. Не от отвращения. Не от жалости. От восторга. Стыд гаснет. — Илья, — шепчет Шейн безнадежно. — Ты… ты потрясающий. — Не плачь на пол, — выдыхает Илья. — Будет скользко. Кто-нибудь упадет. Скорее всего, я. Юна смеется и рыдает одновременно, ладонь прижата ко рту. Дэвид шумно прочищает горло и часто моргает. — Хорошо, — мягко говорит Мира. — Пятнадцать. Давайте здесь остановимся, просто постоим, а потом вернемся. Как ты? Он хочет сказать тридцать. Хочет сказать, что дойдет до поста медсестер и обратно. Хочет сказать, что может все. Выходит честное, вялое: — Больно. Мира сразу кивает. — Это тело говорит, что оно работает. Мы разворачиваемся и идем назад. Те же маленькие шаги. Без героизма. — Без героизма, — повторяет он, но глаза блестят. Он идет обратно. Шестнадцать. Семнадцать. Теперь ноги действительно трясутся. Не показная дрожь, которой он раньше отмахивался от тренеров, а глубокая, неконтролируемая. Дыхание становится резче. — Дыши со мной, — говорит Шейн, подстраиваясь под шаг, намеренно преувеличивая вдохи и выдохи. — Вдох… выдох… Илья пытается. Это помогает хотя бы потому, что дает ритм. Девятнадцать. Двадцать. По краям зрения пляшут темные точки. — На двадцати двух мы садимся, — твердо говорит Мира. — Без обсуждений. — Двадцать пять, — рычит Илья. — Двадцать два, — безапелляционно отрезает она. — Или мы кладем тебя в кровать, и сегодня ты больше не ходишь. Он шипит сквозь зубы. — Это грязная борьба. — Я борюсь за твой мозг, — в ее ответе слышится незыблемое спокойствие. — Двадцать два. Он смотрит в пол, на ходунки, на собственные предательские колени. Двадцать один. Двадцать два. Дверь палаты возникает впереди как спасение. Ноги грозят подкоситься. — Все, — говорит Мира, уже разворачивая ходунки к стулу. — Ты сделал гораздо больше, чем я ожидала. Останавливаемся. Он хочет спорить. Очень хочет. Но когда пытается сделать еще шаг, тело отвечает за него. Сил нет. Они заводят его обратно — Дэвид и Юна прижимаются к стене, освобождая место, — пока задняя поверхность колен не упирается в стул. Опускаться — ад. Он рычит, дыхание спирает, руки дрожат, когда он цепляется за ходунки, бедра горят, будто туда поднесли спичку. Потом он садится. В ту же секунду все тело обвисает. Каждая мышца кричит. Сердце грохочет в ушах. Он наклоняется вперед, локти на коленях, голова свисает. Пот капает с лица на пол, темными пятнами оставаясь на бледном линолеуме. Резкий вдох Юны. Приглушенное ругательство Дэвида. Шейн оказывается перед ним мгновенно, падая на колени, будто гравитация дернула его вниз. — Эй, — говорит он разбитым голосом. — Эй, посмотри на меня. Илья медленно поднимает голову. Лицо Шейна — катастрофа: красные глаза, мокрые щеки, губы дрожат между смехом и рыданием. Он тянется обеими руками и хватает лицо Ильи, большими пальцами стирая пот и беззвучные слезы. — Ты сделал двадцать два шага, — шепчет он. — Двадцать два, Илья. Это бьет сильнее, чем тридцать. Он не просто превзошел вчерашний результат. Он почти удвоил его. Грудь дрожит. — Я хотел тридцать, — говорит он, слова смазываются от усталости и злости. Шейн выдыхает влажный смешок. — Ты чокнутый, Розанов, — говорит он, любовь и страх переплетены безнадежно крепко. — Ты… ты… Он замолкает, захлебнувшись эмоциями, и наклоняется, прижимаясь лбом ко лбу Ильи, осторожно обходя повязку, дышит им, как воздухом. За их спинами кто-то шумно всхлипывает. Юна теперь закрыла лицо обеими руками, плечи дрожат. Дэвид обнимает ее, его глаза тоже стеклянные. Доктор Льюис говорит мягче, чем Шейн когда-либо слышал: — Это, — она прочищает горло. — Честно говоря, это невероятно. Илья поворачивает голову ровно настолько, чтобы видеть ее через плечо Шейна. — Невероятно в хорошем смысле? — спрашивает он, потому что мозг все еще цепляется за худшие сценарии. Губы доктора Льюис изгибаются. — Поразительно невероятно, — говорит она. — Тебе не положено ходить так далеко, так хорошо и так скоро после того, что пережил твой мозг. Большинство пациентов на этом этапе еще с трудом встают. Некоторые не могут подобрать слова. Твои снимки выглядят так, будто ты должен быть в куда худшем состоянии. Юна издает сдавленный звук. Шейн напрягается. — Это плохо? — резко спрашивает он. — Типа снимки врут или… — Нет, — быстро говорит доктор Льюис. — Это не плохо. Это… я редко так говорю, но это действительно поразительно. Мы, конечно, продолжим наблюдать — усталость, отек, все это, — но прямо сейчас? Восстановление опережает все прогнозы, которые я осмелилась бы дать. Она смотрит на Илью почти с благоговением. — Вам очень, очень повезло, мистер Розанов. И вы, очевидно, очень, очень упрямы. Илья выпускает воздух — не то смех, не то рыдание. — Да, — говорит он, вымотанный, но уверенный. — И то, и другое. Руки Шейна сползают ему на плечи, мягко сжимая. — Слышал? — шепчет он. — Ты поразительный. Илья наклоняется вперед и кладет лоб на плечо Шейна, позволяя весу сместиться, доверяя ему удержать его. — Ты тоже, — бормочет он в ткань худи. — Ты здесь. Это тоже чудо. Шейн издает звук, который пробивает всю комнату: тихий, короткий, разбитый. Он обнимает Илью, осторожно, будто тот одновременно стекло и сталь. Юна подходит и кладет ладонь им обоим на спины, тепло чувствуется даже через тонкий хлопок. Дэвид стоит за ней, одна большая рука на ее плече, другая на мгновение касается руки Ильи. Мира возится с поясом, ослабляет его, проверяет, не пережато ли что. Медсестра поправляет капельницу. Жизнь продолжается вокруг них — клиническая, точная. Но в центре, в этой тесной больничной палате, происходит что-то огромное. Вчера одиннадцать шагов были чудом. Сегодня двадцать два доказывают, что это не случайность. Завтра будет больше: больше расстояния, больше боли, больше упрямства, больше надежды. А сейчас Илья позволяет себе дрожать, потеть и плакать в плечо Шейна, окруженный руками, которые не дают ему упасть, ощущая невозможную, поразительную, незаслуженную правду: Он все еще здесь. И он движется вперед.

***

Дни сливаются в странную больничную ленту, измеряемую не часами, а обходами, показателями и тем, сколько кругов Илья может пройти, прежде чем ноги сдадутся. Он движется от края кровати до двери. От двери — до середины коридора. Оттуда — до окна в конце, где над парковкой видна жалкая полоска неба. Он ненавидит ходунки, ненавидит их скрип, жесткие ручки под ладонями. Но пользуется ими. Каждый день. Дважды, если позволяют. — Тебе не нужно так давить на себя, — постоянно говорит Шейн. — Нужно, — отвечает Илья, упрямый до подкорки мозга. — У меня есть игра, к которой надо вернуться. Будущий муж, которого надо бесить много лет. Для этого нужны ноги. Иногда дни хорошие: шаги плавнее, головокружение слабее, боль тупая, а не острая. Иногда дни отвратительные: тело вдруг тяжелое и медленное, голова в тумане. В такие дни он матерится по-русски себе под нос, а Мира терпеливо говорит, что восстановление — не прямая линия. Он все равно ходит. Иногда рядом идет Юна. Иногда Дэвид — его большая рука рядом со спиной, но никогда не толкает. Иногда только Шейн, подстраивается под шаг, считает в голове, даже когда говорит, что не считает. Ночью палата становится мягкой и тихой. Аппараты гудят. Шаги стихают. Шейн учится спать в больничном кресле — скрутившись под невозможными углами, с натянутым на голову худи, одна рука всегда как-то касается Ильи: пальцы на запястье, ладонь на предплечье, мизинец зацепился за край одеяла. Он дергается от каждого прихода медсестры, от каждого нового писка, от каждого движения Ильи. Сердце все еще не научилось отличать обычные звуки от тех, что были в первую ночь. А потом, однажды утром, сердце взрывается. Он просыпается рывком, дезориентированный, шея орет от того, как он скрючился. Комната залита ранним серым светом, делающим все плоским. Во рту вкус сна и больничного воздуха. Он тянется автоматически, еще наполовину во сне, пальцы ищут теплую тяжесть руки Ильи. Вместо этого — холодная простыня. Глаза Шейна распахиваются. Кровать пуста. Подушка вмята, одеяла смяты, но Ильи нет. Ходунков рядом тоже нет. На полсекунды мозг зависает. Потом тело заливает животный, чистый ужас. Он вскакивает так резко, что стул отлетает назад с визгом металла. — Илья? — слово вырывается слишком громко. Тишина. Дверь в ванную, маленькую, смежную, с матовым стеклом, приоткрыта, из-под нее тянется полоска света. Сердце бьется о ребра. Мозг вываливает сразу все ужасы: припадок в ванной, Илья на плитке, без сознания, Илья… Он пересекает комнату тремя шагами и хлопает ладонью по двери. — Илья? — зовет он, голос ломается. — Розанов, ответь… — Шейн. Голос доносится из-за двери — спокойный, раздраженный, с тем самым усталым тоном, которым Илья пользуется, когда Шейн паникует. Шейн замирает. Комната кружится уже по-другому: адреналин врезается в облегчение так сильно, что колени слабеют. — Где… что ты… — он толкает дверь. Он ожидает… сам не знает чего. Хаоса. Крови. Медсестер. Илью на полу. Вместо этого пар. Теплый, влажный воздух ударяет в лицо, завивает волосы у висков. Душ недавно был горячим; капли конденсата еще ползут по плитке, ловя флуоресцентный свет. И посреди маленькой ванной, перед раковиной, стоит Илья. Сам. Без ходунков. Без пояса. Без руки на стене. Он босиком, больничная рубашка сменена на мягкие серые штаны и одну из старых футболок Шейна — выцветшую, с первого тренировочного лагеря. Кудри влажные, темнее от воды, висят неровными прядями вокруг белой полоски пластыря и заживающего разреза у виска. В правой руке одноразовый станок, другой он легко опирается о край раковины. Белая пена полосами лежит на челюсти и шее. Он щурится в зеркало, высунув язык от концентрации, аккуратно бреясь вокруг губ. Он поднимает взгляд, когда дверь открывается шире, и их глаза встречаются в отражении. Шейн хватается за косяк, потому что рука реально дрожит. — Какого хрена, — выдыхает он. — Доброе утро, — спокойно говорит Илья, будто сцена абсолютно нормальная. Голос хриплый от сна и пара. — Ты очень громкий. Я бреюсь, а ты пытаешься сломать дверь. Шейн смотрит. Слова куда-то исчезают. — Не двигайся, — выдавливает он наконец. — Не двигайся, не… сядь, ляг, я… блять, ты упал? Ты… как ты вообще сюда добрался? — Я дошел, — говорит Илья, словно это очевидно. Он слегка наклоняет голову и медленно ведет станком по щеке. — Ну, знаешь. Ногами. Иногда люди так делают. Смех Шейна выходит наполовину истерическим. — Ты дошел. Ты дошел, никому не сказав, без меня, без ходунков… Он беспомощно машет на босые ноги Ильи на плитке, на мокрые следы от душа к раковине, на полотенце, небрежно перекинутое через поручень. — Ты хотя бы… ты сидел в душе? — требует он. — Ты держался за поручень? Ты… — Да, мама, — говорит Илья, глаза смеются в зеркале. — Я сидел на маленьком стульчике, как хороший пациент. Я не делал джампинг джек. Успокойся. Шейн проводит рукой по лицу. — Ого. Успокойся, — слабо повторяет он. — Ты исчез из кровати, и я должен успокоиться… — Меня не было пять минут, — говорит Илья. — Ты крепко спал. Ты храпел. — Я не храплю, — автоматически огрызается Шейн, и по этому он понимает, что все еще на взводе. Рот Ильи изгибается. Он тщательно ополаскивает станок. — Храпишь. У меня есть свидетель. — Ты мог умереть в гребаной ванной, — срывается Шейн, голос взлетает. — Ты потерял сознание в ванной отеля, помнишь? Тренер звонил мне, — горло сжимается из-за воспоминания: плитка, кровь, безвольное тело, сирены. — Ты не можешь просто… просто уходить в ванну, будто ничего не было. Веселье уходит из взгляда Ильи. Он аккуратно кладет станок на край раковины и поворачивается, опираясь бедром. Одна рука остается на столешнице, но не хватается за нее так, будто без нее не выстоит. Он стоит. Высокий, пусть и чуть худее. Выпрямленный, пусть и осторожный. — Я чуть не умер не в этой ванной, — тихо говорит он. — Эта ванная скучная и уродливая. Не драматизируй, — он разводит свободную руку. — Видишь? Я в порядке. Взгляд Шейна судорожно пробегает по нему, недоверчиво. Влажное кольцо на вороте футболки. Пар. Тонкая красная линия шрама, исчезающая под повязкой. Ровное дыхание. Босые пальцы ног, слегка поджавшиеся на плитке. Он стоит. Сам. — Мне нужно было это сделать, — добавляет Илья мягче. — Самому. Хотя бы раз. Чтобы знать, что могу. Это пробивает панику насквозь. Шейн сильнее наваливается плечом на косяк, стараясь удержать голос внутри. — Ты мог меня разбудить, — говорит он, и выходит это маленько, почти обиженно. — Мог сказать, что хочешь попробовать. — Я знаю, — взгляд Ильи скользит по нему, цепляясь за дрожь в руках, слишком частое дыхание, расширенные от страха зрачки. — Я хотел сначала попробовать один, а потом показать тебе. Чтобы тебе не приходилось задерживать дыхание каждый раз, когда я двигаюсь. — Поздно для этого, — бурчит Шейн, но голос уже густеет. Лицо Ильи смягчается: гордость, извинение и упрямство сплетаются. — Иди сюда, — говорит он. Шейн издает беспомощный звук. — Нет, это ты иди сюда. Медленно. Под присмотром. Илья закатывает глаза, но остается на месте и чуть отводит руки от раковины. — Смотри. Очень, очень осторожно он убирает ладонь со столешницы. Секунду ничего не происходит. Потом ноги дрожат — мелкая дрожь в бедрах, — но он не качается. Не валится вперед или назад. Он просто стоит — босиком на мокрой плитке, с влажными кудрями, повязка ярко выделяется на коже — на собственных ногах. Сердце Шейна спотыкается так сильно, что становится больно. — О боже, — шепчет он. Глаза мгновенно жжет. — О боже. Илья держит это еще мгновение, просто чтобы доказать, потом спокойно кладет ладонь обратно. — Видишь? — говорит он, теперь чуть запыхавшись. — Не идеально. Но могу. — Сколько ты так делаешь? — требовательно спрашивает Шейн, голос ломается. — Сколько ты скрывал от Миры? — Я не скрываю, — говорит Илья, осторожно почесывая край пластыря. — Я… корректирую ее предписания. Она думает, что я стою минуту. Я стою пять. Она будет рада, когда узнает. Шейн издает влажный, неверящий смешок. — Ты доведешь бедную женщину до инфаркта. Он отталкивается от косяка и заходит в ванную, плитка холодная под носками. Внутри все еще крутится страх, но под ним растет что-то яркое и огромное, делая грудь тесной. — Ты принял душ, — говорит он, будто если он произносит это вслух, факт становится реальным, устоявшимся. — Сам. — Я пропах больницей, — просто говорит Илья. — Я ненавижу запах больницы. Я хотел снова пахнуть собой, — он театрально нюхает подмышку. — Видишь? Меньше антисептика. Больше красивого спортсмена. Шейн давится очередным влажным смешком. — Ты идиот. — Ты любишь идиотов, — говорит Илья. — Это в комплекте. Зрение Шейна плывет. Он яростно моргает. — Люблю, — говорит он. — Очень. Он подходит сзади так близко, что их отражения смешиваются в зеркале. Осторожно, очень осторожно, он обнимает Илью за талию, пальцы ложатся на влажный хлопок футболки, чуть выше пояса штанов. — Так можно? — тихо спрашивает он. Плечи Ильи расслабляются под прикосновением. — Да, — бормочет он, чуть откидываясь назад. — Очень можно. Шейн наклоняется и прижимается губами к неперевязанной стороне виска, вдыхая запах дешевого больничного мыла и Ильи под ним. Глаза снова щиплет. — Ты напугал меня до усрачки, — шепчет он в мокрые кудри. — Я знаю, — мягко говорит Илья. — Прости. Хватка Шейна на секунду крепнет. — Не извиняйся за то, что ходишь, — говорит он. — Просто в следующий раз скажи мне. — В следующий раз я приглашу тебя смотреть шоу с начала, — говорит Илья. — VIP-билет, VIP-места. Шейн хмыкает, слеза падает на кожу Ильи. — Хорошо, — хрипло говорит он. — Потому что это, — сглатывает. — Это лучшее, что я когда-либо видел. В зеркале встречаются их взгляды — красные и мокрые у Шейна, темные от пара у Ильи, яркие от тихой, яростной гордости. — Я дошел сюда, — говорит Илья, словно ему нужно услышать это вслух. — От кровати. Без ходунков. Без поддерживающего пояса. — Сколько шагов? — автоматически спрашивает Шейн. Рот Ильи изгибается. — Семнадцать, — говорит он. — Я считал. Семнадцать. От кровати до ванной. Сам. Шейн издает звук, который не совсем рыдание и не совсем смех. — Ты невозможный. — Доктор Льюис согласна с тобой, — легко отвечает Илья. — Она говорит, что восстановление моего мозга «поразительное». — Да уж, — бормочет Шейн, осторожно сжимая его. — Все твое восстановление поразительное. Он смотрит на отражение: на шрам, на влажные волосы, на станок у раковины. На то, как грудь Ильи поднимается ровно, как ноги держат его, как руки не слишком дрожат, когда он снова тянется к станку. — Я могу, — Шейн убирает одну руку с талии и зависает возле станка. — Я могу помочь? Или это опять из серии «мне надо доказать, что я могу»? — Я уже доказал, — тихо говорит Илья. Он слегка поворачивает лицо, двигая челюстью. — Теперь я просто не хочу отрезать себе ухо. Так что да. Пожалуйста. Помоги, Холландер. Внутри Шейна что-то тает. Он берет станок осторожно и мягко разворачивает Илью к себе, прижимая его бедрами к раковине. Они оказываются почти вплотную. — Не двигайся, — шепчет Шейн, поднося станок к линии пены. — И если закружится голова, ты немедленно садишься, клянусь богом, Илья. — Да-да, — улыбается Илья глазами. — Никаких героических обмороков у тебя на руках. Обещаю. Рот Шейна дрожит, но руки устойчивы, когда он медленно ведет лезвие по знакомому изгибу челюсти Ильи, открывая чистую кожу. Ему всегда нравилось брить его так: ленивыми утрами в коттедже, после секса в душе, Илья полусонный, с запрокинутой головой, доверял ему, словно это было самим собой разумеющимся. Сейчас все иначе. Острее. Почти свято. — Знаешь, — тихо говорит Шейн, ополаскивая станок и продолжая, — я проснулся и подумал, что тебя нет. — Я был в ванной, писал, наверное, — говорит Илья пристыженно. — Я знаю, — говорит Шейн. — Но мой мозг не знал. Он видел только пустую кровать. И… вспомнил. Рука дергается, станок зависает. Взгляд Ильи становится серьезным. — Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, — говорит он. — Мне жаль, что тебе пришлось, — отвечает Шейн. Он заканчивает движение, стирает пену большим пальцем. Кожа теплая, живая. — Но это, — шепчет Шейн, снова встречаясь с его глазами, — помогает. — Да? — тихо спрашивает Илья. — Да, — Шейн кивает. — Ты — парень, который тайком идет принять душ и побриться сам? Это… это тот образ, который я хочу держать в голове. — Хорошо, — говорит Илья глухо. — Потому что именно им я очень стараюсь быть. Шейн наклоняется и целует край повязки, чуть ниже ленты, там, где кожа переходит в шрам. — Я вижу его, — шепчет он. — Прямо здесь. Дыхание Ильи сбивается. Его рука накрывает руку Шейна на талии, пальцы сжимаются, заземляя. Семнадцать шагов до ванной. Сам. Душ. Стояние у раковины. Пена на челюсти. Станок в руке. Мелочи, возможно, в масштабе мира. Явно не то, что попадет в хайлайты, не то, что вызовет рев арены. Но в этой маленькой, запотевшей ванной, с руками Шейна на нем и собственными ногами, держащими его, это ощущается как самая громкая победа, которую Илья когда-либо одерживал.

***

Это продолжает накапливаться постепенно. После инцидента в ванной Мира и правда едва не взрывается. — Ты что? — говорит она, когда все еще бледный Шейн рассказывает. — Ты прошел семнадцать шагов один? В скользкой ванной? Илья морщится от интонации и бормочет: — В свое оправдание скажу: я идиот, — это заставляет ее фыркнуть, вопреки попытке «сохранить лицо». После этого все становится официально. Практика. Мира добавляет в его физиотерапию короткие отрезки стояния «без рук». Сначала обе руки просто зависают над ходунками, не держась. Потом одна рука лишь слегка касается. Потом — только кончики пальцев, и не больше. И всегда она рядом, держит за пояс, готовая подхватить. Шейн смотрит каждую секунду, с сердцем где-то в горле, но учится различать: где просто шаткость, а где реальная опасность. Где «это тяжело», а где «это плохо». — Тебе можно уставать, — снова и снова говорит Мира Илье. — Но тебе нельзя быть безрассудным. — Я профессиональный хоккеист, — каждый раз отвечает он. — Безрассудство — часть работы. Она смотрит на него в упор. — Тогда считай себя временно безработным. И все же она не может скрыть, как дергается уголок ее рта, когда он выдерживает целых пять минут, не касаясь вообще ничего. Доктор Льюис заходит после каждой новой вехи, руки в карманах, взгляд острый за внешним спокойствием. — Мы официально в зоне «вопреки ожиданиям», — говорит она однажды, постукивая по его карте. — Не воспринимай это как вызов. — Уже воспринял, — безэмоционально отвечает Илья. — Конечно же, — вздыхает доктор Льюис. Все это время родители Шейна приходят и уходят, приносят еду, которую он забывает есть, чистые футболки, сплетни из внешнего мира. Суетятся, волнуются и стараются не слишком нависать. В первый раз, когда они видят, как Илья ходит с ходунками, Юна плачет. Во второй — плачет меньше, но делает примерно пятьдесят фотографий. Дэвид делает вид, что ему что-то попало в глаз. Но одного они еще не видели. Без ходунков. Эту часть Илья хочет показать осторожно. — Не в коридоре, — говорит он Шейну однажды вечером, когда они одни, свет приглушен, писк монитора мягкий. — Слишком… — у него не выходит собрать предложение грамматически правильно, — больница. Слишком много людей. — Хорошо, — говорит Шейн, рисуя пальцами рассеянные узоры по его кисти. — Тогда где? — Здесь, — говорит Илья. — Когда они войдут. Я хочу, чтобы первое, что они увидели, — меня на ногах. У меня хорошие ноги. Ты знаешь, ходячие ноги, Шейн. У Шейна сжимается грудь. — Тебе не нужно устраивать для них представление, — говорит он тихо, игнорируя комментарий про ноги. — Они и так считают тебя чудом. — Это не представление, — пальцы Ильи сжимаются. — Это… напоминание. Им. Мне. Тебе. Что я не только «чуть не умер». Но еще и «смотри, я стою и обнимаю тебя». Шейну приходится вдохнуть, прежде чем он решается ответить. — Хорошо, — шепчет он. — Тогда так и сделаем.

***

День, еще один, тихий и серый. За маленьким окном лениво кружится снег, мир выглядит размытым и мягким. Илья уговаривает Миру разрешить еще один дополнительный подход утром. — Просто до двери и обратно, — обещает он. — Ты рядом. Очень скучно. И я даже не драматизирую. Мира смотрит на него так, будто не верит ни одному слову, но уступает. Он встает с кровати с ходунками, делает медленные, выверенные шаги до двери, останавливается, разворачивается и идет назад. На середине она говорит: — Так, стоп. Отдохни десять секунд. Он замирает. Руки зависают, слегка разведенные для равновесия, как у канатоходца. Бедра горят. Колени угрожают дрогнуть. Но он стоит. Когда десять секунд проходят, он снова хватается за ходунки, ухмыляясь, грудь ходит ходуном. — Выпендрежник, — бормочет она, но улыбается тоже. После этого он садится в кресло, а не ложится обратно, внутри зудит беспокойная энергия. Шейн чувствует ее через всю комнату, как статическое электричество. — Ты уверен? — спрашивает он в двадцатый раз, сидя на подоконнике. — Мы можем подождать неделю. Или сделать это с ходунками. Они все равно будут гордиться. Тебе не нужно… — Я уверен, — говорит Илья. Его взгляд прикован к двери. — Сегодня хороший день. Ясная голова. Есть силы, — он шевелит пальцами ног в носках. — Ноги сотрудничают. Голова не кружится. Хороший день для объятий. Шейн сглатывает внезапный ком в горле. — Ладно, — тихо говорит он. — Ладно. Он пишет Юне: Он готов, если хотите зайти. Без давления. Ответ приходит сразу: Мы поднимаемся ❤️. Илья подается вперед в кресле, ладони на бедрах, как бегун на старте, ожидающий выстрела. — Не торопись, — бормочет Шейн. — У нас есть время. Дыши. — Я дышу, — отвечает Илья чуть слишком быстро. — Очень даже. Может, даже слишком. Губы Шейна дергаются, несмотря ни на что. — Ты невозможен. — Я нервничаю, — огрызается Илья. — Я никогда раньше не знакомился с будущими родственниками, пока учусь ходить. Шаги в коридоре. Голоса. Где-то дальше слышен тихий лязг тележки с закусками. Шейн автоматически встает, сердце ускоряется. Он отходит от двери к окну, настороженный и абсолютно бесполезный. Ручка поворачивается. Дверь открывается. Юна заходит первой, в руках бумажный стакан. Дэвид — следом, с пластиковым контейнером под мышкой. — Доброе утро, милый, — начинает Юна, и взгляд ее сразу летит к кровати. Голос обрывается. Кровать пуста. На одно мгновение кажется, будто вселенная замирает. И прежде чем кто-то успевает что-то сказать, Илья отталкивается от кресла. Он делает это, ни за что не держась — ни за ходунки, ни за подлокотник, ни мертвой хваткой, ни рывком. Просто контролируемый наклон вперед, толчок ногами — так, как он вставал тысячи раз в тысячах раздевалок. Его качает. Колени спорят. Мышцы корпуса включаются, сжимаясь стальным поясом вокруг живота. Он остается стоять. Юна издает тихий, сдавленный звук, рука летит к губам. Дэвид замирает, глаза распахиваются, контейнер чуть не выскальзывает из рук. — Привет, — говорит Илья. Голос слегка запыхавшийся, но улыбка, расцветающая на лице, — чистый, нефильтрованный Илья. — Извините, кровать занята. Кто-то на ней сидит, — он раскрывает руки в приглашающем жесте. — Можно сюда. Секунду никто не двигается. Потом дергается Юна. Стакан падает на пол, кофе рывком расплескивается по плитке, забытый, пока она пересекает комнату тремя быстрыми, неровными шагами. Слезы льются еще до того, как она доходит до него. — Илья, — выдыхает она. — Боже мой… Он идет ей навстречу. Его ноги не столько идут, сколько изящно покачиваются, но всё же доводят его до цели. Он обнимает ее — и круг замыкается. Не объятие с края больничной койки, не осторожный наклон из кресла, а настоящее, полное, стоячее объятие. Ее вес давит на него. Тело подстраивается, стопы переступают, мышцы держат. — Я держу тебя, — бормочет он, почти иронично, в ее волосы. Она издает звук где-то между смехом и рыданием и сжимает его так, будто он может улететь. — Ты стоишь, — шепчет она ему в грудь. — Ты стоишь. — Да, — говорит он, и голос у него тоже дрожит. — Очень полезная штука. Определенно рекомендую. Позади них Дэвид вслепую ставит контейнер на подоконник, промахивается, и тот едва не падает. Шейн кидается спасать его, руки дрожат — а потом просто… останавливается. Он прижимается спиной к стене и смотрит. На лица родителей. На плечи Ильи, дрожащие не от слабости, а от чувств. На то, как их тела совпадают, будто так было всегда. Глаза жжет так, что приходится моргать, чтобы видеть. Дэвид прочищает горло. — И что, никаких объятий для меня? — попытка пошутить проваливается из-за скрипа его голоса. Илья аккуратно отстраняется от Юны, руки задерживаются на ее предплечьях, пока он не убеждается, что она устоит. Потом поворачивается. Мгновение они просто смотрят друг на друга. Шейн видит, как воспоминания проходят по их лицам: первое знакомство, неловкое рукопожатие. Первый матч. Первый раз, когда Илья случайно назвал его «папой» и потом делал вид, что этого не было, красный как помидор. Илья делает два маленьких, целенаправленных шага и обнимает его. Дэвид издает звук, которого Шейн от него никогда не слышал: наполовину сломленный смех, наполовину рыдание. Он обнимает Илью, одна широкая ладонь с нелепой нежностью поддерживает затылок, осторожно обходя шрам. — Ты правда это делаешь, — говорит он, уткнувшись в плечо Ильи. — Посмотри на себя. Посмотри. — Я стараюсь, — говорит Илья, голос густой. — У меня хорошая мотивация. — Какая, НХЛ? — слабо шутит Дэвид. Илья фыркает сквозь слезы. — Моя семья, — просто говорит он. И на этом Шейна прорывает. Зрение полностью плывет. Он бесполезно трет лицо рукавом, но слезы все равно льются. Доктор Льюис, которая, должно быть, вошла где-то в процессе, стоит у монитора, руки в карманах, брови подняты до линии волос. — Ну что ж, — говорит она медленно, — я собиралась спросить, как у нас дела с ногами, но, думаю, это уже ответ. Юна отстраняется от Ильи ровно настолько, чтобы вытереть щеки, выглядит ошеломленной и сияющей одновременно. — Когда… как давно ты уже можешь…? — Несколько дней, — признается Илья. Он смотрит на Шейна, их взгляды встречаются. — Я хотел показать вам. Шейн с трудом сглатывает. — Миссия выполнена, — говорит он, и голос дрожит. — Ты даже не пошатнулся, — говорит Юна, касаясь его руки, плеча, будто не может перестать убеждаться, что он настоящий. — Ты просто… просто встал и подошел, как будто… — Как детеныш жирафа, — подсказывает Илья. — Очень смелый детеныш жирафа. — Как мой сын, — жестко поправляет она. — Как мой второй сын и самый упрямый человек на свете. Он смеется, потом морщится, ноги наконец дрожат по-настоящему. — Ладно, — признается он. — Детеныш жирафа устал. — Садись, — немедленно говорит доктор Льюис, врачебная сторона возвращается на место. — На сегодня героизма достаточно. Юна и Дэвид одновременно делают суетливые движения, каждый хватает его за локоть, будто соревнуются, кто поможет быстрее. Илья позволяет, дает им провести себя обратно к креслу. Опускается медленно, каждое движение выверено. Когда он наконец садится, выдыхает, плечи опускаются. Сердце Шейна начинает биться более-менее нормально только тогда, когда Илья оказывается в кресле. — Головокружение? — спрашивает доктор Льюис, подходя ближе. — Немного, — признается Илья. — В основном… адреналин. И эмоции, как видите, — он указывает на свое мокрое лицо. — Показатели хорошие, — говорит доктор Льюис, быстро глянув на монитор. Качает головой, улыбка кривит рот. — Ты всерьез решил переписать мои учебники и опровергнуть каждый пункт в них, да? Илья пожимает плечами, все еще тяжело дыша. — Кто-то должен быть особым случаем, — говорит он. — Почему бы мне не стать им. Юна целует его в макушку, рядом с повязкой. — Ты и правда особенный, — шепчет она. Дэвид прочищает горло и мягко ерошит ему кудри, как мальчишке после хет-трика. — Черт возьми, какое шоу, чемпион, — говорит он. Глаза у него снова подозрительно блестят. — Чертовски хорошее шоу. Шейн наконец отлипает от стены и пересекает комнату. Он опускается на колени перед Ильей, не обращая внимания на собственные ноющие ноги. Вблизи он видит тонкую дрожь в ногах Ильи, блеск пота у линии волос, дикое сияние в глазах. — Ты сделал это, — говорит Шейн, потому что его мозг все еще не до конца верит тому, что видели глаза. — Я сделал, — эхом отвечает Илья. — Сам, — добавляет Шейн, как новый пунктик в документирующуюся статистику. — Сам, — снова повторяет Илья, уголок рта дергается. Шейн поднимает руку и обхватывает его за шею сзади, большой палец скользит по влажной коже у линии волос. — Я до невозможности горжусь тобой, — говорит он, и голос ломается. Улыбка Ильи тает во что-то мягкое и слезное. — Я знаю, — шепчет он. — Я чувствую это даже оттуда, — кивает в сторону кровати. — Я хотел, чтобы ты увидел: я могу идти к тебе сам. Не только ты ко мне. И для тебя. И для меня. Это окончательно добивает Шейна. Из него вырывается тихий всхлип. Он наклоняется и прижимается лбом к лбу Ильи, не заботясь о зрителях. — Я вижу, — такой же шепот, словно оба боятся спугнуть нечто, появившееся в этом моменте. — Я вижу тебя. Стоящего. Ходящего. Обнимающего моих родителей. Слишком выпендривающегося. Илья тихо фыркает, смех превращается в дрожащий выдох. — Хорошо. Запомни это. Не ту ванную. Не сирены скорой. Это. Шейн закрывает глаза. Запах больницы, кофе и едва заметный след стирального порошка от собственной футболки, надетую на Илью. — Я запомню, — говорит он. И впервые с той ночи верит себе. Позади них Юна громко шмыгает носом. — Я в порядке, — говорит она, когда Дэвид сжимает ее плечо. — Просто… ну, у меня все протекает. Доктор Льюис выпрямляется, стряхивая несуществующую пыль с халата. — Ну что ж, — сухо говорит она, — с медицинской точки зрения, думаю, мы можем начинать говорить о планировании выписки, если так пойдет дальше. Три головы одновременно дергаются в ее сторону. — Выписки? — повторяет Шейн, будто впервые слышит это слово. — Не завтра, не на следующей неделе и, скорее всего, даже не через две, — сразу уточняет доктор Льюис. — Но да. Если снимки останутся чистыми, если ходьба продолжит улучшаться, если усталость будет управляемой… мы приближаемся к точке, где лучшая реабилитация будет дома, а не здесь. Дома. Слово зависает в воздухе, как отголоски колокольного звона. Илья находит руку Шейна и крепко сжимает. — Видишь? — тихо говорит он. Шейн сжимает в ответ. Он видит. Он видит своего парня на ногах, на их кухне, идущего к причалу, стоящего у стекла и смотрящего на озеро. Он видит зашнурованные коньки, осторожный первый толчок по льду через месяцы. Он видит, как все отнятое начинает возвращаться маленькими, аккуратными шагами. Он видит чудо. И он видит труд под этим чудом. — Я не готов выпускать тебя из поля зрения, — говорит он наполовину Илье, наполовину доктору Льюис. Илья наклоняется к его ладони у шеи, закрывает глаза на мгновение, усталая крошечная улыбка касается губ. — Хорошо, — бормочет он. — Потому что я еще не закончил выпендриваться.