Let me take your hand (I'll make it right)

Дни проходят относительно спокойно. Илья ходит больше, Шейн смотрит, сражаясь со слезами, Дэвид и Юна подбадривают при каждом удобном случае. Все хорошо. Это лучше, чем он вообще осмеливался ожидать. Возможно, именно поэтому следующее чудо, случившееся через несколько дней, почти полностью разбивает Шейну сердце. Он уже почти бежит, когда в поле зрения появляются автоматические двери. Он едет к коттеджу на автопилоте — по шоссе, на съезд, мимо скопления вывесок фастфуда и заправок. Сумка с чистой одеждой глухо бьется о бедро, тяжелее, чем должна. Книга Ильи — та самая книга, о которой он ныл уже несколько дней, — зажата под мышкой, из нее, как флажок, торчит новая закладка. Его не было два часа. Может, три. Достаточно, чтобы мозг придумал семнадцать новых способов, как все может обернуться чертовой катастрофой из-за его отсутствия. Поэтому он ускоряется. Он срезает парковку по диагонали, дыхание клубится в холодном воздухе, ключи больно врезаются в ладонь. Стеклянные двери с тихим гидравлическим вздохом разъезжаются перед ним — этот звук давно стал саундтреком его жизни. Он не видит человека, стоящего чуть правее входа. Не сразу. Он сосредотачивает внимание: серая толстовка, потертые кроссовки, кто-то небрежно-расслабленно прислонившийся к внешней стене, одно колено подогнуто. Сигарета между пальцами, тлеющий огонек, дым вьется вверх. Перегруженный и зацикленный мозг Шейна помечает все это как: случайный посетитель, курильщик, препятствие, обойти. Он проносится мимо. И уже делает три шага внутрь, практически добираясь до лифтов, когда что-то в затылке дергает аварийный тормоз. Худи. Кудрявые волосы. До невозможного знакомая сутулая поза. Он останавливается так резко, что сумка по инерции взмахивает вперед и бьет его по бедру. Сердце делает странный двойной удар. Он оборачивается. Курильщик снаружи смотрит на него сквозь стекло. Нет, не просто смотрит. Ухмыляется. Та самая ухмылка, которая чуть выше кривится с одной стороны. Ухмылка, состоящая из белых зубов, неприятностей и гордости. Та самая ухмылка, которую Шейн видел через раздевалки, через бары, через кровать, когда Илья собирался сказать что-нибудь возмутительное. Зрение сужается туннелем. На секунду мир стихает, мультяшная тишина, где единственный звук — гул в собственных ушах. Потом все обрушивается обратно разом: шуршание автоматических дверей, далекий писк грузовика, сдающего назад, чья-то мелодия звонка неподалеку. Сумка падает из его руки без осознанного решения. Книга соскальзывает на пол и немного проезжает. Он идет обратно через двери, как во сне. — Илья, — говорит он, но выходит это как обвинение. Как «ты вообще что творишь». — Привет, — говорит Илья, будто они случайно встретились на углу улицы. — Ты вернулся. Он… стоит. Снаружи. На бетоне. Рядом с ним нет ничего, кроме стены за спиной. Ни ходунков, ни перил, ни доктора Льюис, ни Миры, ни пояса в чьих-то осторожных руках. Просто Илья. В вертикальном положении. Возможно, легко покачивающийся, если приглядеться. Но стоящий. Одна сигарета заткнута за ухо, бледный фильтр контрастирует с влажными кудрями. Другая наполовину сгорела между пальцами. Сине-серый дым вьется вокруг головы и растворяется в холоде. Шейн уставляется на тлеющий кончик так, будто тот лично его оскорбил. Потом взгляд резко поднимается. — Как, — сипит он. — Как ты… почему ты… что за херня, Илья? Ухмылка Ильи смягчается по краям. — Я шел, — говорит он, словно это все объясняет. — Ты шел, — повторяет Шейн, голос срывается на октаву выше. — Откуда?! — От кровати, — Илья спокойно затягивается, будто это самый обычный разговор. — Четвертый этаж. По коридору, лифт, на улицу. Очень сложный маршрут. Много поворотов. — Четвертый… — мозг Шейна коротит. — Ты прошел с четвертого этажа сюда? Сам? — Да. — Сам, — слабо эхом повторяет Шейн. — В смысле… без медсестры, без Миры, без пояса? — Да. Шейн издает сдавленный звук, который мог бы быть смехом, если бы не звучал так близко к рыданию. — Ты… ты шутишь. Скажи, что ты шутишь. Скажи, что это, не знаю, галлюцинация или… — Галлюцинация из-за сигареты? — Илья аккуратно стряхивает пепел в ближайшую урну. — Это было бы очень специфическое повреждение мозга. Никотиновый голод, возможно. — Ты считаешь это смешным? — взрывается Шейн, размахивая руками на него, на больницу над ними, на весь мир. — Ты чуть не умер от кровоизлияния в мозг, а теперь играешь в побег из реабилитационной палаты, чтобы покурить? Ухмылка Ильи дергается. Впервые по его лицу скользит тень неуверенности. — Шейн… — Я уехал домой на два часа, — продолжает Шейн разгоняться, — я еду за твоей одеждой и твоей дурацкой книгой, а ты такой: «О, а не устроить ли мне тайную экспедицию с Эвереста вниз на четыре этажа…» — На лифте, — вставляет Илья, разумеется, лениво затягиваясь. — …в одиночку, а потом приправить это реальной угрозой здоровью для пикантности?! Он говорит громко. Он знает, что громко. Люди смотрят: двое посетителей у входа, мужчина с инвалидным креслом, охранник у двери — и ему плевать. Сердце стучит в горле. Ладони мокрые. Колени подкашиваются, и не в поэтично-эмоциональном смысле. Илья смотрит, как его накрывает волна. Он делает еще одну затяжку и потом тихо спрашивает: — Ты закончил? — Нет, я не закончил, — огрызается Шейн, потому что если он замолчит, то заплачет, — ты прошел четыре этажа и никому не сказал! — Я не шел по лестнице, — говорит Илья. — Я не совсем идиот. — Я тебе вообще не верю, — говорит Шейн. — Я думаю, ты король идиотов. Я думаю, что… Он обрывается, потому что Илья вдруг качается к нему ближе, и его окатывает дым, зимний воздух и призрачный запах шампуня. — Шейн, — говорит Илья. Не громко. Не язвительно. Просто его имя, низко и ровно. Тирада Шейна врезается в невидимую стену. Он тяжело сглатывает. — Ты можешь кричать потом, — говорит Илья. — Даже по-русски, если хочешь, я научу. Но сначала, может, ты подышишь. Ты выглядишь так, будто сейчас упадешь. Смех Шейна выходит сломанным. — Я упаду. Я, — повторяет он. — Конечно. Давай сосредоточимся на этом. А не на том, что ты только что устроил сольный марафон после операции на мозге. — Да, — просто говорит Илья. — Именно это я и сделал. Гордость в его глазах бьет Шейна сильнее любой паники. Он фокусируется. По-настоящему смотрит. Илья явно не так непринужден, как хочет казаться. Вблизи видно тонкий блеск пота у линии волос, несмотря на холод. Футболка — старая командная футболка Шейна — немного прилипает между лопатками. Рука с сигаретой едва заметно дрожит. Грудь поднимается чуть быстрее обычного. Зрачки расширены — и не только из-за отсутствия нормального освещения. Он трудился ради этого. Он работал усердно. Злость Шейна переплетается с чем-то еще: яростью, благоговением и такой безграничной любовью, что ломит ребра. — Ты шел, — говорит он снова, но уже тише. — До самого низа. Илья улыбается. — Да. — Сам. — Да. — Никто не знает, что ты здесь, — говорит Шейн, потому что тревога не собирается полностью заткнуться. — Нет, — соглашается Илья. — Потому что никто бы не сказал «да», если бы я спросил. Сказали бы: «рано», «слишком далеко», «кто-то должен быть с тобой», — он пожимает плечами, движение маленькое. — Иногда мне нужно знать, что я могу, прежде чем мне скажут, что я не могу. Шейн выдыхает, дрожа всем телом. Он хочет спорить. Очень хочет. Вместо этого он проводит обеими руками по лицу, вдавливая пальцы в глаза, пока за веками не вспыхивают звездочки. — Ты меня убьешь, — бормочет он сквозь ладони. — К черту тревожность, к черту хоккей, у меня будет инфаркт в двадцать семь из-за тебя, Розанов. — Тогда мы будем лежать в одной палате, — говорит Илья. — Очень романтично. — Не смешно, — говорит Шейн, голос дрожит. Когда он опускает руки, зрение мутнеет. Ухмылка Ильи исчезает, превращаясь во что-то меньшее, очищенное до мягкой искренности. — Иди сюда, — тихо говорит он. Шейн фыркает сквозь слезы. — Это ты только что доказал, что можешь ходить. Ты и иди. — Я уже пришел, — разумно замечает Илья. — Твоя очередь. Шейн подходит ближе, потому что, конечно, он сделает это. Теперь запах сигарет бьет по-настоящему, резкий, поверх чистого больничного мыла. — Дай сюда, — автоматически говорит Шейн, тянется к сигарете. Илья отдергивает руку, глаза расширяются. — Эй, я еще не закончил. — Ты закончил, — говорит Шейн. — Все. Я конфискую твою палочку, вызывающую кровоизлияние в мозг. — Это одна сигарета, — возмущается Илья. — Мой мозг не знает. Мозг вот тут, дым — там, нет связи, понимаешь? — Есть связь! Так не работают легкие, — шипит Шейн. — Или кровь. Или кислород. Или вообще что угодно. Боже мой, Илья… Илья фыркает. Потом, через секунду, его плечи чуть опускаются в театральной капитуляции. — Ладно, — бурчит он и тушит сигарету о край урны, тщательно раздавливая окурок. — Доволен, мистер Всезнайка? — Суицидальные наклонности чуть отступили, — говорит Шейн. — На большее не рассчитывай. Он вторгается в пространство Ильи, одна рука находит его талию, пальцы чувствуют дрожь в мышцах. — Ты дрожишь, — говорит он тише, и тревога снова проступает. — Далеко было? От палаты? — Достаточно далеко, чтобы я сейчас очень хотел сесть, — признается Илья, бравада соскальзывает. — Но не… страшно далеко, — он смотрит на окна четвертого этажа. — Лифт сделал большую часть работы, — на лицее мелькает легкий намек на ухмылку. — Остальное — я. У Шейна жжет горло. — Почему? — спрашивает он. Выходит тише, чем он хотел, уязвимо. — Зачем так? Ты мог подождать физиотерапии и попросить Миру отвести тебя дальше. Мог… не знаю, нарезать круги по коридору. Зачем тайком спускаться сюда? Илья на секунду смотрит мимо него, на парковку, ряды машин, порывы снежной крупы в воздухе. — Потому что я скучаю по улице, — наконец говорит он. — По настоящей. Не по окну, — он обводит жестом вокруг себя. — Небо. Холод. Уродливая парковка. Люди не в халатах. Сигарета, — уголок рта приподнимается. — Ты, входящий с видом запасливого енота и слишком большой сумкой. Шейн фыркает, смешок выходит неуверенным. — Грубо. — Зато точно описывает тебя, — говорит Илья. Его взгляд смягчается. — Я хотел… нормальности. Пять минут. Стоять тут и быть мужчиной, который ждет своего парня, пока тот возвращается от машины. А не пациентом в кровати, ждущим врача. Вот оно. Та часть, которая не про упрямство, не про безрассудство и не про никотин. Та часть, которая про достоинство. Злость Шейна тает — неохотно, но окончательно — и превращается во что-то другое. Он подходит ближе, пока их груди не касаются. — Ты мог сказать мне, — повторяет он, но уже без огня. Только неозвученная просьба в интонации. — Я не знал, смогу ли, — просто говорит Илья. — А если бы не смог… я не хотел, чтобы ты видел мой провал. Не в этот раз, — он ловит взгляд Шейна, обнаженный на один удар сердца. — Я хотел дать тебе эту версию. У Шейна перехватывает дыхание. — Версию чуда, — говорит он тихо. — Версию тяжелой работы, — мягко поправляет Илья. — Но да. И ее тоже. Автоматические двери шипят рядом, впуская и выпуская людей короткими порывами. Где-то за спиной кто-то смеется. Сигнализация машины пиликает при открытии. Все это кажется далеким. Шейн поднимает руку и обхватывает Илью за шею сбоку, большой палец ложится в теплую выемку под челюстью. Остальные пальцы касаются влажных волос и края пластыря. — Ты невозможен, — шепчет он. — Ты это знаешь? — Да, — говорит Илья, и его выражение трескается, гордость переливается во что-то мягкое, теплое. — Но приятно, когда ты говоришь. Шейн смеется, захлебывается и наклоняется, чтобы поцеловать его. Это глупо — целовать кого-то у входа в больницу, на холоде, сразу после конфискации сигареты, — но ему все равно. Он делает это осторожно, следя за равновесием, одной рукой крепко удерживая Илью за талию, другой обхватывая челюсть. Илья отвечает так, будто это первый настоящий поцелуй за последние недели. Без больничного привкуса. Без антисептика. Только дым, мята и Илья — теплый, живой и стоящий на собственных ногах. Когда они отстраняются, дыхание Шейна туманом висит между ними. Глаза снова влажные. — Ты скажешь Мире, — говорит он уже ровнее, но без возможности возразить. — И доктору Льюис. Сегодня. До того как они увидят тебя на камерах, а я прослушаю лекцию о твоей безрассудности. — Хорошо, — неожиданно легко соглашается Илья. Шейн моргает. — Хорошо? — Да, — говорит Илья. — Я и так собирался. Мне нужно было сначала узнать самому. Теперь я знаю, — он легко стучит пальцем по виску. — Я смогу правильно им это преподнести. Шейн фыркает, вытирая щеки. — Ты жуткий зануда. — Ты хочешь жениться на зануде, — говорит Илья. — Сам виноват. Он смещается, и дрожь в ногах на секунду усиливается. Лицо напрягается. — Так, — немедленно бормочет Шейн. — Все, шоу окончено. Скамейка запасных, пока ты не решил устроить сцену и эффектно хлопнуться в обморок. — Здесь нет скамейки, — возражает Илья, оглядываясь. — Зато есть зона ожидания внутри, — говорит Шейн. — Со стульями. И без сигарет. — Внутри скучно, — автоматически говорит Илья, но колени у него определенно подгибаются. Шейн крепче обнимает его за талию. — Переживешь. Пойдем, чудо. Они поворачиваются вместе. Автоматические двери со вздохом открываются, накрывая их теплым воздухом. — Подожди, — говорит Илья. Шейн замирает. — Что, закружилась голова? Тебе нужно? — Нет, — перебивает Илья, а потом тянется, вынимает запасную сигарету из-за уха и засовывает ее в карман худи Шейна. — На потом, — говорит он. — Чтобы ты мог драматично выбросить ее и почувствовать власть. Шейн смотрит на него, застряв между раздражением и невыносимой нежностью. — Ты невыносим, — говорит он. — Ты меня любишь, — отвечает Илья. — К сожалению, да, — говорит Шейн, голос густой. — Очень, очень люблю. Он поправляет хватку, чувствует, как рука Ильи обхватывает его плечи для равновесия, и вместе они заходят обратно в больницу. Позади них в урне остается окурок сигареты Ильи, крошечное пятно пепла на бетоне — отметка того места, где он ее затушил. Впереди — люминесцентный свет, расписания физиотерапии, нотации от медперсонала, длинный, скучный, изматывающий путь реабилитации. А между этим — ровно на один момент — есть знание, что Илья прошел четыре этажа вниз, чтобы встретить его у дверей. Сам. Потому что мог. Шейн держит это в груди, как раскаленный уголь — горячий, яркий, который невозможно игнорировать, — пока они направляются к лифтам.

***

Доктор Льюис не кричит. Почему-то это ощущается даже хуже. Она тихо закрывает дверь, мягким щелчком, проверяет коридор через маленькое стеклянное окошко, потом поворачивается обратно в палату, засунув руки в карманы. Выражение ее лица заставляет Шейна автоматически выпрямиться. Мира опирается спиной о стену у раковины, скрестив руки на груди. На лице у нее что-то среднее между «ты абсолютная угроза обществу» и «я не верю, что ты вообще это пережил». Илья сидит на краю кровати, как школьник, которого притащили к директору. Босые ноги болтаются в воздухе, больничный браслет съехал и перекосился на запястье, волосы еще слегка влажные после утреннего душа. Толстовки на нем уже нет — он снова в тонкой больничной рубашке, из-за чего повязка на виске кажется больше, резче бросается в глаза. Он пытается улыбнуться. Не выходит. — Итак, — почти буднично говорит доктор Льюис. — Ты сходил на экскурсию. Илья морщится. — Небольшую, — уточняет он. — Я бы сказал, маленькую. — Небольшую, — повторяет она. — С четвертого этажа на улицу. Без сопровождения. Никого не предупредив. После краниотомии. Шейн чувствует, как кровь пульсирует за глазами. — Я сказал ему, что это безумие, — выпаливает он, потому что если они решат, что он это поощрял, ему проще будет сразу вырыть себе яму и там поселиться. — Я просто вернулся, а он… он стоит там, будто телепортировался, с сигаретой. — Шейн, — мягко перебивает доктор Льюис. — Сделай вдох. У меня нет ощущения, что ты был мозгом этой операции. У мистера Розанова более чем достаточно своих ужасных идей. — Я вообще-то здесь, — бурчит Илья. — Да, — резко говорит Мира. — И только поэтому у нас сейчас разговор, а не экстренный вызов и отчет об инциденте. Илья вздрагивает по-настоящему. — Ты понимаешь, почему это было опасно? — спрашивает Мира, не отрывая от него взгляда. — Полностью, — сразу отвечает Илья. — Крайне. Входит в топ-десять моих самых плохих идей. — В топ-три, — мрачно добавляет Шейн. — В топ-три, — соглашается Илья. — Это не ответ, — говорит Мира. — Объясни. Что могло случиться? Он выглядит скорее раздраженным, чем растерянным, но подчиняется. — Мог упасть, — говорит он. — Снова удариться головой. Плохо для мозга. Мог потерять сознание в лифте, никто бы сразу не увидел. Мог быть приступ, и никто бы не знал. Мог, — он запинается. — Мог сделать вас всех очень злыми. — Злость — это самое малое, — сухо говорит доктор Льюис. Она подходит ближе, опирается бедром о передвижной столик, смотрит прямо на него. — Добавь еще: «мог сместить мозг при неудачном падении», «мог вызвать кровоизлияние», «мог перечеркнуть недели прогресса одним эффектным жестом». Челюсть Ильи напрягается. — Но этого не случилось. — Нет, — соглашается она. — Чистое везение и немного потому, что твое тело, похоже, принципиально не уважает статистику. Ты сделал то, на что по документам еще не имеешь допуска. Ты понимаешь, что это значит для нас? — Юридическая ответственность? — предполагает Илья. — Она самая, — подтверждает Мира. — И тахикардия. И бумажная работа. Очень много бумажной работы. — Простите, — говорит Илья, и на этот раз без шуток и попыток свести разговор в более приятное русло. Его плечи чуть опускаются. — Я просто… хотел понять, могу ли. Доктор Льюис вздыхает, и жесткость в ее позе немного смягчается. — Я понимаю этот импульс, — говорит она. — Ты спортсмен. Вся твоя карьера состоит из расширения границ и доверия своему телу. Но это не потянутая мышца. Твой мозг — не то, что можно чуть-чуть перенапрячь ради личного рекорда. — Я знаю, — тихо говорит Илья. — И вот что важно, — продолжает она. — Если бы ты потерял сознание в лифте или у тебя случился приступ на парковке, сейчас у нас был бы совсем другой разговор. Или его бы вообще не было, — ее губы сжимаются в тонкую линию. — Мне неприятно даже думать об этом. Тебе тоже. И твоему партнеру. У Шейна в животе все ухает от этого «не было». Он впивается ногтями в ладонь, чтобы удержаться в реальности. Мира отталкивается от стены и меняет положение рук, не сводя с Ильи глаз. — Ты сильно опережаешь наши ожидания, — говорит она. — Очень сильно. У меня были пациенты моложе и здоровее, которые на этом этапе едва могли стоять, будто в голове у них улей. А ты ходишь, стоишь без поддержки, устраиваешь тайные вылазки в сторону курилки… — Это была не курилка, — уточняет Илья. — Это было снаружи у двери. Небольшой перекур. — Не пытайся смягчить свой поступок, — шипит Шейн. Мира сжимает переносицу, будто у нее начинается головная боль. — Я к тому, что ты восстанавливаешься невероятно хорошо. Я искренне поражена твоим прогрессом. И именно поэтому мы так стараемся не дать тебе его угробить. Илья поднимает глаза, и слово «поражена» на секунду застревает в нем, будто заживляет что-то оголенное. — Значит, ты… гордишься? — осторожно спрашивает он. Губы Миры дергаются, несмотря на ее настроение. — Да, маленькая угроза общественной безопасности, — говорит она. — Очень. Но можно одновременно гордиться и хотеть тебя встряхнуть. — Хорошо, — говорит Илья, и напряжение в его плечах чуть ослабевает. — Значит, я все еще я. Шейн закатывает глаза, в очередной раз сдерживая слезы, но выходит довольно неважно. — К сожалению, да, — бормочет он. Доктор Льюис медленно выдыхает. — Послушай, — говорит она. — Если восстановление продолжится такими темпами, мы довольно скоро разрешим тебе ходить по коридору без сопровождения. Потом — лестницы. Потом — дом. Ты не заперт здесь навсегда. — Ощущается как навсегда, — бурчит Илья. — Я знаю, — неожиданно мягко отвечает она. — Но самый быстрый путь обратно к жизни — не торопить то, что нельзя ускорить. И мне бы не хотелось писать «несоблюдение режима» по всей карте. Это делает реабилитационную команду очень раздражительной. Мира кивает. — Вот условия, Розанов. Больше никаких одиночных экспедиций за пределы отделения. Хочешь свежий воздух — просишь. Мы это планируем. Ты можешь выпендриваться, но в контролируемых условиях. Если ты еще раз устроишь побег, я лично привяжу тебя к кровати. Глаза Ильи расширяются. — Это какой-то кинк на бондаж, — говорит он, потому что явно хочет смерти. Мира смотрит на него. Шейн издает какой-то придушенный звук. Губы доктора Льюис дергаются, выдавая крошечную, предательскую улыбку. — Моя версия тебе не понравится, обещаю, — спокойно говорит она. — Ладно, ладно, — быстро говорит Илья, поднимая руки. — Никаких побегов. Никаких тайных экскурсий. Обещаю. Мира несколько секунд изучает его лицо, потом кивает. — Хорошо. Ловлю на слове. — Но вы бы видели его, — снова вырывается у Шейна, потому что нотация заслуженная, но он хочет, чтобы они знали все. — Снаружи. Просто… стоял. Без рук. Сам. Он прошел весь путь вниз… и с ним все было в порядке, — последнее слово звучит тише, упрямо восхищенно. Взгляд доктора Льюис скользит к ногам Ильи, к тому, как он стоит, к легкой дрожи. — Я начинаю подозревать, что тебя собрал слегка чрезмерно усердный бог, — говорит она. — Если ты повторишь это сегодня днем под наблюдением, я, возможно, даже позволю себе впечатлиться. Илья загорается. — Вы придете? — Если успею с обходом, да, — отвечает она. — Исключительно из научного интереса. — Разумеется, — повторяет Илья, но сияние никуда не девается. — Ладно, — говорит Мира, хлопая в ладоши, будто перезагружая комнату. — Лекция окончена. На данный момент. Вода, отдых, и если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы снова спуститься один, представь мое разочарованное лицо. — Оно уже преследует меня, — торжественно говорит Илья. — Отлично. Она бросает на него еще один долгий взгляд, потом смотрит на Шейна мягче, с немым «я знаю, как тебе было страшно». — Ты в порядке? — беззвучно спрашивает она. Шейн кивает, горло ощущается отекшим. Мира выходит, переговариваясь с медсестрой в коридоре. Доктор Льюис задерживается еще на секунду. — Ты понимаешь, что мы на твоей стороне? — говорит она, глядя на Илью, но краем глаза цепляя и Шейна. — Мы хотим отправить тебя домой в наилучшей форме, а не подрезать тебе крылья. — Я знаю, — тихо говорит Илья. — Спасибо. За то, что… помогаете их вернуть. Лицо доктора Льюис смягчается. — Отдыхай, — говорит она и выходит. Дверь закрывается. Тишина оседает густо и гулко. Несколько секунд Илья просто сидит, опустив голову, пальцами теребя край браслета. Его плечи поднимаются и опускаются, усталость стирает браваду из позы. Шейн пересекает комнату и садится рядом на кровать, осторожно обходя капельницу. — Ты в порядке? — спрашивает он, повторяя вопрос Миры. — Немного как в школе, — говорит Илья. — Когда учитель отчитывает, и ты знаешь, что заслужил, — он морщит нос. — Но без крика. Больше… разочарованный TED-монолог. Шейн фыркает. — Они не разочарованы, — говорит он. — Они напуганы. И впечатлены. И, как врачи, раздражены. — А ты был в ужасе, — тихо говорит он. — Все еще, спасибо, — бурчит Шейн. — Сердце пока не вернулось на место. — Прости, — снова говорит Илья и поворачивает ладонь вверх между ними. — За американские горки для твоего сердца. Шейн сглатывает и переплетает их пальцы. — Прощаю, — говорит он. — Но при одном условии. — Да? — оживляется Илья. — Секс? Много секса? Шейн давится. — Нет, — шипит он, бросая взгляд на дверь. — Господи, ты неисправим. Я хотел сказать: в следующий раз ты предупредишь меня, когда решишь проверить свой новый предел. Чтобы я не натыкался на неожиданные «чудеса», как в фильме ужасов. — Чудо-скример, — серьезно говорит Илья. — Что-то из нишевых жанров. — Ужасный жанр, — отвечает Шейн. — Одна звезда, не рекомендую. — Хорошо, — Илья сжимает его руку уже всерьез. — В следующий раз ты со мной. Делаем вместе. Без тайных миссий. Обещаю. Что-то внутри Шейна, готовое к спору, наконец расслабляется. — Хорошо, — повторяет он. Пауза. Потом Илья театрально кладет свободную руку на живот. — Кстати о птичках, — говорит он. — Я умираю от голода. Шейн моргает. — Ты ел буквально час назад. — Больничный обед, — Илья морщится так, будто только что лизнул бинт. — Это не еда. Я хочу нормальную еду. — Нормальную, — подозрительно повторяет Шейн. — Определи. — Бургеры, — мгновенно отвечает Илья. — Картошка. Может, молочный коктейль. Большой. Два. Он поворачивает голову и смотрит на Шейна своим самым невыносимым и при этом абсолютно неотразимым взглядом. — Холландер, любовь моя, свет моей жизни, моя эмоциональная поддержка, моя звезда, мое солнце, смысл моего существования. Пожалуйста. Я умоляю. Слова «Холландер, любовь моя» и «эмоциональная поддержка» смешиваются так сильно, что у Шейна практически зависает система. — Тебе пока нельзя тяжелую пищу, — слабо возражает он. — Желудок может… — С желудком все нормально, — перебивает Илья. — Он скучает по жиру. По вкусу. Хочешь, чтобы я поправлялся? Мне нужна картошка. Это научный факт. Углеводы помогают восстановлению. — Это не… это не так… — начинает Шейн и замолкает, потому что, если честно, он и сам скучает по нормальной еде. А глаза Ильи широко распахнутые, серьезные и, что важнее всего, в них так ярко светится чувство голода, чего не было уже несколько недель. — Ты правда чувствуешь, что сможешь это съесть? — осторожно спрашивает он. — Ты не просто так говоришь? — Да, — кивает Илья. — Я проснулся с мыслью о чизбургере. Это важный признак. Аппетит вернулся. Мозг хочет жиров. Телу нужно топливо. А рот хочет, — он замолкает, глядя на Шейна из-под ресниц. — Бургер. И твой член. Но сейчас в основном бургер. Шейн стонет, чувствуя, как лицо заливает жар. — Не добавляй в ситуацию сексуальный подтекст, я тут пытаюсь быть ответственным взрослым. — Поздно, — невозмутимо отвечает Илья. Шейн колеблется. — Нам нужно будет согласовать это с… — Доктор Льюис сказала, что я чудо, — перебивает Илья. — Думаю, чуду положена картошка. Это где-то в Библии есть. — В Библии этого точно нет. — Она обязана согласиться, — настаивает Илья. — Она человек. И она женщина. Женщины не могут устоять перед моим обаянием. Это тоже научный факт. Шейн фыркает. — Ты сейчас просто выдумываешь исследования. — Да, — радостно соглашается Илья. — И что? Холландер. Пожалуйста, — он тянет Шейна за руку, выпячивая нижнюю губу. — Ну совсем маленький бургер. Средний, может. Ладно, большой. Я обещаю жевать очень медленно. Шейн смотрит на него: бинты, бледнеющие синяки, капельница, свет в глазах и то, как его желудок урчит достаточно громко, чтобы это было слышно. Аппетит вернулся. Аппетит вернулся. Это ощущается как еще одна веха: для остальных незначительная, но для них огромная, почти такая же важная, как первые шаги. — Ладно, — вздыхает он, — спрошу у Льюис, разрешает ли она тебе сердечный приступ в булке. — Сердечный… — Илья возмущенно хватает ртом воздух. — Возьми слова назад. Бургеры — это дар. Я не потерплю клеветы. — Ты невозможен, — в миллионный раз повторяет Шейн, уже доставая телефон. — Я знаю, — самодовольно отвечает Илья. — Принеси мне картошку, и я дойду до конца коридора без нытья. — Ты и так доходишь без нытья, — Шейн не отрывает взгляд от экрана, печатая сообщение. — Тогда я буду ныть меньше, — поправляется Илья. — Один раз. Очень тихо. Ответ от доктора Льюис приходит быстрее, чем ожидалось: Если он нормально это переносит и обещает есть медленно, не вижу причин запрещать. Один бургер, не пир. И никаких тайных вылазок вниз за добавкой. Через секунду еще одно сообщение: И диетологу об этом не говорите. Шейн невольно улыбается. — Ну? — нетерпеливо тянется Илья. — Каков вердикт? Шейн делает строгое лицо. — Она сказала категорически нет. Ты обречен на бульон навсегда. Счастье и предвкушение в лице Ильи тает с такой скоростью и трагичностью, что Шейн тут же сдается. — Я шучу! — выпаливает он. — Она сказала да. Один бургер, медленно, без обжорства. Преображение мгновенное. Илья загорается, будто в нем щелкнули выключателем. — Да, — шепчет он. — Победа. Передай ей, что я ее люблю. Скажи, что первого ребенка мы назовем в ее честь. — Я не буду говорить твоему неврологу, что мы планируем называть детей в ее честь, — говорит Шейн, вставая. — Я просто поеду на драйв и буду молиться, чтобы они не накосячили с заказом. — Холландер, — окликает Илья у двери. Шейн оборачивается. — Да? — Побольше соленых огурцов, — серьезно говорит Илья. — И если спросят, хотим ли мы увеличить порцию, ты говоришь да. Мы празднуем. У Шейна снова сжимается грудь — этим острым, глупым, прекрасным чувством. — Хорошо, — мягко говорит он. — Один праздничный бургер и контрабандная картошка. Он выходит в коридор, и больничные звуки обволакивают его. И впервые за долгое время это поручение кажется почти… нормальным. Партнер хочет фастфуд. Пойти, купить. Вернуться к нему. За спиной, из приоткрытой двери, он слышит, как Илья что-то напевает себе под нос — фальшиво и довольно, словно его тело уже готовится к потоку соли, жира и тепла. Аппетит вернулся. Отчитан почти до смерти. Все еще упрямый, все еще невозможный и все еще здесь. Шейн крепче сжимает ключи и идет к лифту, думая не в первый раз: Если его выходки меня не убьют, возможно, все будет нормально.

***

После первого трюка с сигаретами Шейн должен был понять. И больше всего его злили потом даже не сами сигареты. Не расстояние. Не идиотская, безрассудная прогулка. А то, что какая-то часть его расслабилась — совсем чуть-чуть, — будто худшее уже позади. Дни незаметно сложились почти в рутину. Утром: Мира приходит в своей удобной обуви и с терпеливой улыбкой, и Илья ходит. Сначала коридор, потом короткий круг вокруг поста медсестер, потом большой прямоугольник: мимо панорамных окон и обратно. Днем: сон, карточные игры, Шейн читает вслух книгу, из-за которой Илья его буквально затравил, пока он не принес. Иногда они смеются. Иногда Илья просто лежит с закрытыми глазами, обхватив запястье Шейна, дышит медленно и ровно. Аппетит остается. Эксперимент с бургером оказался успешным, за ним следуют контрабандная картошка и все более самодовольные заказы вроде: «Сегодня я хочу суп и пудинг». Он немного набирает вес. На лице снова появляется цвет. Синяки сходят. Доктор Льюис начинает говорить фразы вроде «если не будет осложнений» и «скоро можно будет обсудить дату выписки». В первый раз, когда она это произносит, у Шейна в груди одновременно холодеет и вспыхивает жар, будто кто-то плеснул ледяную воду на оголенный провод. Илья, разумеется, воспринимает это как вызов. — Я зайду в этот лифт на своих двоих, — говорит он однажды вечером, сияя. — И выйду из него уже дома. Не в инвалидном кресле, как грустная героиня старого романа. — Ты и есть грустная героиня старого романа, — отвечает Шейн, но сжимает его руку под одеялом крепче. Сигареты он конфискует на следующий день после той вылазки. Все пачки, какие находит. За ухом, в ящике, в кармане худи, пахнущем как автобусная остановка. — Никотин ужасен для восстановления, — говорит он, запихивая их в пакет, как контрабанду. — И для моего давления тоже. — Ты звучишь как брошюра, — бурчит Илья, но отдает. — Ладно. Больше никаких сигарет. Он обещает. И какое-то время кажется, что это правда. Он жует жвачку. Крутит ручку между пальцами. Теребит больничный браслет вместо зажигалки. Иногда говорит: «Я бы сейчас убил за сигарету», — и смотрит на Шейна, будто проверяет границы дозволенного. Но не давит. Шейну становится легче дышать. Именно поэтому, когда это происходит, оно застигает его врасплох. Все до безумия глупо и банально. Он просто ищет одежду. Он роется в маленьком больничном шкафчике в поисках футболки, которую Илья любит: старую, серую, с облезающим логотипом, мягче всех тех, что выдают в больнице. Ее нет. Он проверяет кресло. Кровать. Наконец хватает толстовку, скомканную на стуле для посетителей, и встряхивает. Что-то с глухим стуком падает на пол. Он смотрит вниз. Пачка сигарет смотрит на него с линолеума. Марка, которую он никогда раньше у Ильи не видел — наверное, первое, что было в продаже. В животе резко происходит падение всех внутренностей разом. — Блять, — шепчет он. Он поднимает пачку. Совершенно новая. Одна сигарета отсутствует. Две, может, три. Пальцы слегка дрожат, когда он открывает ее. Внутри, вместе с фольгой, смят чек. Он вытаскивает его. CORNER MART — 11:03 Логотип крошечного магазина в паре кварталов отсюда, того самого, куда они когда-то заходили за шоколадом и изотоником. Он видит эту улицу в голове: пешеходный переход, разбитый асфальт, машины, которые слишком быстро влетают в поворот, потому что никто не уважает больничные ограничения скорости. Он смотрит на время. В это время он был дома, впервые за несколько дней в душе. Он ясно это видит: теплая вода, мыло, короткая иллюзия нормальной жизни. Он не торопился. Пятнадцать минут. Двадцать. Тридцать. Помыл голову. Даже съел тост. Он закрывает глаза. Сколько времени нужно, чтобы спуститься с четвертого этажа, выйти, пересечь парковку, пройти по тротуару, зайти в магазин, отстоять очередь, купить сигареты и вернуться? Слишком много. Он открывает глаза и снова смотрит на адрес, словно тот может измениться и превратиться во что-то безопасное. Не может. Пачка сминается в его кулаке. Комната вдруг становится слишком тесной. — Илья? — зовет он, хотя уже знает. — Эй, малыш? Ответом служит тишина. Кровать пуста. Конечно она пуста. Что-то ледяное вонзается ему в позвоночник. Он сует пачку и чек в карман и вылетает из палаты так быстро, что дверь грохочет об ограничитель. Коридор плывет. Он смотрит налево, направо. Ильи нет. Ни светлой макушки над больничным синеватым светом, ни знакомой сутулости. Он проверяет комнату для семьи. Пусто. Зал ЛФК. Пусто. Сердце колотится все сильнее, застревает в горле. Края зрения становятся слишком резкими, слишком яркими. — Сестра! — резко бросает он, подлетая к посту и едва узнавая собственный голос. Обе поднимают головы, испуганные. — Мистер Холландер? — говорит младшая из сотрудниц. — Все в порядке? — Вы видели Илью? Мистера Розанова? — требует он. — Он куда-то пошел с физиотерапевтом? С эрготерапевтом? С кем угодно? Они переглядываются, и у него скручивает живот. — Нет, — медленно говорит старшая. — Двадцать минут назад он был в палате, мы измеряли показатели. Сказал, что будет читать, — она хмурится, глядя на пустой дверной проем. — Его там нет? Шейн не доверяет себе, чтобы ответить. Он уже разворачивается. Он знает, где искать. Поездка в лифте — самые длинные тридцать секунд в его жизни. Когда двери раздвигаются, вестибюль обрушивается на него привычным хаосом: люди у стойки, ребенок ноет из-за автомата, кто-то тихо спорит о плате за парковку. Он почти не видит ничего из этого. Холодный поток воздуха от раздвижных дверей бьет в лицо, обостряя все. Он сначала смотрит направо, на скамейку у входа. Пусто. Сердце дергается. Потом налево. Там. Наполовину скрытый за углом выступающего крыла здания, в полоске пространства между чахлым декоративным деревцем и стеной, кто-то прислонился к кирпичу, согнув одну ногу, запрокинув голову, и лениво выпускает дым между пальцами. Ноги Шейна двигаются раньше, чем успевает мозг. — Илья. Звучит плоско и опасно. Илья моргает, поворачивает голову, щурясь от яркого света. Ветер треплет его волосы. На нем те же мягкие штаны и футболка, сверху худи Шейна. Капельниц нет. Больничного браслета под рукавом не видно. Сигарета светится между пальцами. — Привет, — говорит он, потому что, очевидно, «привет» — его универсальная реплика для всех ситуаций, от которых останавливается сердце. — Ты быстро нашел мое новое укрытие. Я теряю форму. Шейн останавливается перед ним, тяжело дыша. Несколько секунд он не может говорить. — Насколько далеко? — наконец спрашивает он. — Что? Шейн вытаскивает пачку и поднимает ее. Потом чек. — Насколько далеко этот магазин? — спрашивает он слишком спокойным голосом. — В кварталах. Или минутах. Или как ты это считал, когда решил преодолеть свой личный чертов марафон. По лицу Ильи пробегает тень: удивление, вина, короткий анализ. Потом рот упрямо сжимается. — Три квартала, — говорит он. — Может, четыре, если считать углы. Десять минут в одну сторону. Я шел медленно. Десять минут в одну сторону. Двадцать минут пешком. Может, больше. Колени Шейна слабеют. — Ты переходил главную дорогу, — говорит он, потому что мозг услужливо рисует карту. — Дважды. — Там пешеходный переход, — возражает Илья. — Я не кот. Я не бегаю где вздумается. — Не шути, блять, сейчас, — огрызается Шейн. Слова выходят резче, чем он хотел, на волне адреналина и чистого ужаса. Челюсть Ильи напрягается. — Хорошо, Холландер, — тихо говорит он. — Без шуток. Шейн подходит ближе, сжимая пачку так, что она мнется. — Ты обещал, — говорит он. — Ты обещал, что не будет никаких единоличных вылазок. Никаких уходов из отделения в одиночку. Ты это помнишь? Потому что я помню. Мира помнит. Льюис… — Льюис сказала, что если я продолжаю поправляться, мы поговорим о выписке, — перебивает Илья. — Может, она права. Если я могу дойти до магазина и обратно, я, возможно, могу дойти от кровати до машины. Это данные, да? — Данные? — не верит Шейн. — Ты называешь это данными? Ты исчез. Снова. Ты прошел дальше, чем любой из нас мог предположить, в реальном трафике, с недавней черепно-мозговой травмой, один, ради чертовой сигареты. Последнее слово обжигает. Илья ощетинивается. — Не только ради сигареты, — говорит он. — Я хотел выйти. Из коридоров. Из постоянного писка мониторов. Из того, что все смотрят на каждый шаг, будто я взорвусь, если оступлюсь. Я хотел быть обычным человеком, который идет в магазин за углом. Шейн смеется. И это не счастливый смех. — Новость дня, — жестко говорит он. — Ты сейчас не обычный. В этом весь смысл. Тебе вскрывали голову в двух местах. Твой мозг держится на скобах и вере. Ты не можешь просто притвориться, что ничего не было, потому что тебе надоело и ты скучаешь по Мальборо. Илья вздрагивает, будто его ударили. Потом подносит сигарету, делает медленную затяжку и выдыхает в сторону, от Шейна. — Я знаю, что случилось, — говорит он напряженно. — Я там был. — Тогда веди себя соответственно! — срывается Шейн. — Веди себя как человек, который очнулся весь в трубках, под рев сигналов, и поклялся себе сделать все, чтобы остаться живым. А не как парень, который сбегает играть в догонялки с грузовиками. — Я смотрел по сторонам, — упрямо и бесяще спокойно говорит Илья. — И переходил дорогу с маленькой старушкой и ее ходунками. Машины не посмеют нас сбить. — Остановись, — выдыхает Шейн сквозь зубы. — Просто остановись. Гнев уже рвется, обнажая панику и боль. — Ты обещал мне, — говорит он, и голос трескается. — Ты обещал говорить мне, когда переходишь грань. Чтобы мне больше не приходилось натыкаться на чудо-скримеры. Ты вообще понимаешь, каково это, заходить в твою палату и снова видеть, что ты ушел? Пепел осыпается с сигареты на костяшки пальцев Ильи. — Я знал, что тебя не будет, — тише говорит он. — Ты был дома. В душе. Ты писал. Я знал, что у меня есть время. — Это еще хуже! — кричит Шейн. Несколько человек у входа оборачиваются; ему плевать. — Ты дождался, пока я уйду, чтобы провернуть это. Ты знал, что я не смогу тебя остановить. Это не… это не просто импульсивно, это… — Стратегически, — подсказывает Илья с оттенком сарказма. — Подрыв доверия, — продолжает Шейн, игнорируя его. — Я постоянно в ужасе. Я живу на грани панической атаки каждую секунду, когда ты не в пределах вытянутой руки. А ты, — голос ломается. — Ты все время доказываешь, что я прав. Между ними гудит тишина. Дым ленивой лентой поднимается и растворяется в холоде. На лице Ильи борются гордость, раскаяние и что-то более влажное в глазах. — Это было не для того, чтобы ранить тебя, — наконец говорит он. — Или нарушить обещание ради самого нарушения. Я просто… — он смотрит на сигарету. — Курение — это глупо, — тихо говорит он. — Я знаю. Я не идиот. Но это… мое. Из прежней жизни. Из очень давней. До тебя. До того, как хоккей стал для меня укрытием. Когда все остальное казалось чужим выбором, это было тем, что выбирал я. Я мог стоять у дома отца, или у общаги, или у катка и курить, думая: «это мои пять минут, мои легкие, мое плохое решение», — он поднимает взгляд. — А теперь мое все — это врачи и снимки, и «мы решим, когда ты пойдешь», и «мы решим, когда ты поешь», и «мы решим, когда ты сходишь в туалет». Ты решаешь, когда я сплю, потому что ты следишь. Вы все любите меня. Я знаю. Я благодарен. Но я хотел… — он сглатывает. — Я хотел десять минут, где я просто мудак с сигаретой на углу. Где мои ноги делают то, что говорю я, а не то, что написано в больничной карте. Где я на секунду чувствую, что мое тело принадлежит мне. Даже если это глупо. Слова рушатся на грудь Шейна, как камни. Злость не исчезает — она кипит, защитная и горячая, — но теперь вокруг нее обвивается что-то мягкое. Понимание. Сочувствие. Та знакомая боль, когда Илья говорит о моментах «до», будто одалживал это у собственной жизни под проценты. — Я понимаю, — хрипло говорит Шейн. — Господи, правда понимаю. Но есть разница между «я хочу десять минут контроля» и «я рискну своим будущим ради одной плохой прогулки». — Я был осторожен, — говорит Илья, уже не так уверенно. — Шел медленно. Держался ближе к зданиям. Отдохнул на скамейке на полпути. — Отдохнул на… — Шейн проводит рукой по волосам, наполовину смеясь от неверия. — А если бы ты отключился на этой скамейке? Кто бы тебя нашел? Случайная собака? Парень, который разносит газеты? Ты думаешь, они знают, что делать с пациентом после краниотомии? Они знают твою историю? Думаешь, они бы позвонили мне? Горло Ильи дергается. Он тушит сигарету о кирпич, давя большим пальцем, пока уголек не гаснет. Фильтр сплющивается. — Я об этом не думал, — признает он. — Нет, — говорит Шейн, и глаза щиплет от слез. — Ты думал о десяти минутах свободы. И я это понимаю, клянусь, но ты должен думать и обо мне. Потому что каждый раз, когда я нахожу тебя исчезнувшим, я снова на том больничном полу. Я снова вижу твою кровь на руках хирурга. И я… — он сглатывает. — Я не смогу выдержать это снова. Я не могу жить так вечно, ожидая, что ты исчезнешь. Снова тишина. Теперь она болезненная. Плечи Ильи опускаются. Он смотрит на размазанный окурок у своих ног, словно на место преступления. — Прости, — наконец говорит он. Без увиливаний. Без шуток. Просто голое извинение, содранное с привычной защитной оболочки. — Не за нотацию. За тебя. Я не хотел тащить тебя обратно в то состояние, — он легко касается пальцами виска. — У меня и так этим забита голова. Я ненавижу это. Мне стоило бы знать, что нельзя добавлять туда новые сцены. У Шейна перехватывает дыхание. — Тогда пожалуйста, — шепчет он. — Веди себя так, будто ты это знаешь. — Я постараюсь, — говорит Илья. — У меня плохо получается сидеть на месте. Ты это знаешь, — короткий, самоуничижительный выдох. — Но я могу научиться говорить тебе, когда ухожу. Хотя бы. Даже если врачи будут злиться. Ты будешь злиться. Я все равно скажу. — Я не хочу, чтобы ты просто говорил, — отвечает Шейн. — Я хочу, чтобы ты не уходил, если это небезопасно. Если никто не дал добро. Если с тобой нет меня, или Миры, или вообще кого угодно, у кого череп в последнее время не вскрывали. — Я шел нормально, — почти себе под нос говорит Илья. — Туда и обратно. Без головокружения. Без провалов. Это что-то значит. Это расстояние. — Значит, — соглашается Шейн. — Это значит, что ты сильнее, чем мы думали, и это огромная вещь, и я горжусь тобой, и я тебя сейчас немного ненавижу, — он смеется, но звук вырывается сломленным. — Эти вещи могут быть правдой одновременно. Уголок рта Ильи дергается. — Ты ненавидишь меня только немного? — В эту минуту, — отвечает Шейн. — Спроси еще раз, когда я перестану представлять тебя под машиной. — Знаешь, у тебя очень активное воображение, даже драматичное, — бормочет Илья. Глаза Шейна щиплет сильнее. Он делает шаг вперед, прежде чем успевает себя остановить. Его руки хватают Илью за худи, сминая ткань спереди, подтягивая ближе, пока их лбы мягко не соприкасаются. — Больше не поступай так со мной, — шепчет он, и теперь голос ломается по-настоящему. — Пожалуйста. Мне плевать, если тебе так хочется никотина, что зубы чешутся. Мне плевать, если ты лезешь на стены. Захочешь сигарету — скажи мне, и мы поругаемся, и, может быть, я сдамся и буду стоять здесь с тобой, пока ты куришь. Но ты больше не исчезаешь с территории больницы. Ты не переходишь эту улицу так, чтобы я не знал. Дыхание Ильи дрожит у его губ. — Ладно, — говорит он. Словно из него это вытаскивают насильно. — Ладно. Больше никаких магазинов за углом. Никаких… исчезновений, — он поднимает руки и накрывает ладонями руки Шейна, сжимающие худи, тепло к теплу. — Ты прав. Мне… повезло, что я все еще здесь. А я веду себя так, будто у этого везения нет предела, — усталый полусмешок. — Это глупо. — Да, — глухо говорит Шейн. — Тебе положено одно чудо, Розанов. Может, два. Не пятьдесят. Перестань проверять их на ускоренной перемотке. Илья выдыхает, вырывается короткий смешок сквозь слезы. — Два? — переспрашивает он. — Ты думаешь, мне досталось два? — То, что ты жив, — первое, — говорит Шейн. — То, что ты дошел до двери, чтобы встретить меня, — наверное, второе. А это… — он носком ботинка пинает потухшую сигарету, — …это просто доказательство, что ты еще и идиот. — Да, — бормочет Илья. — Справедливо. Они стоят так еще долгий миг, прижавшись ровно настолько, чтобы чувствовать, как друг друга трясет. Где-то позади автоматические двери вздыхают, открываясь и закрываясь. Холодный воздух кусает Шейна за шею. Он не двигается. Наконец Илья шевелится, аккуратно наступает на окурок и вдавливает его в бетон до конца. — Ладно, — повторяет он. — Больше никаких походов в магазин. Никаких переходов через улицу. Захочу выйти — спрошу, — он делает небольшую паузу, собираясь с силами. — Ты можешь сказать нет. Мне это не понравится. Но я останусь. Шейн всхлипывает и отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. — Ты правда завязал? — спрашивает он, всматриваясь в глаза напротив. — С тайными миссиями? В этот раз взгляд Ильи не дрогнул. — Да, — говорит он. — Потому что я не хочу, чтобы ты боялся возвращаться в пустую палату. Я хочу, чтобы ты думал: «наверное, он в туалете», а не «он лежит на асфальте, расплющенный машиной». — Это было бы неплохо, — криво и с дрожью говорит Шейн. Он раскрывает ладонь. Смятая пачка выглядит маленькой и жалкой между ними. Не колеблясь, Илья берет ее, разворачивается и убирает в карман худи. Без церемоний. Без показательного вздоха. Просто маленькое, решительное действие. Шейн смотрит, как его рука задерживается внутри на секунду, пальцы лежат на серой ткани, будто он прощается с чем-то более тяжелым, чем бумага и табак. Потом Илья поворачивается обратно. — Вот, — говорит он, — теперь если я и сбегу, не сказав, то только за отвратительным больничным кофе. — Ха, — говорит Шейн. — Очень смешно. Прямо успокоил. Он снова тянется и цепляет пальцами толстовку спереди — мягче, чем раньше. — Ты устал, — говорит он, слыша это в том, как Илья слегка тянет согласные, замечая это в тускнеющем свете глаз. — Да, — признается Илья. — Это было… дольше, чем я думал. Он морщится, рука бессознательно уходит к бедру. — И нога у меня теперь изображает королеву драмы. — Отлично, — говорит Шейн. — Пусть ноет. Может, в следующий раз быстрее настучит на тебя. Он обхватывает Илью за талию — надежно и знакомо — и чувствует, как тот выдыхает, позволяя себе опереться на него частью веса. — Пойдем, — бормочет Шейн. — Наверх. Мы можем рассказать Льюис вместе, пока это не сделали камеры. — Я позволю тебе говорить, — говорит Илья, когда они идут к дверям. — Твой злой английский очень впечатляет. Я фанат. — Только попробуй этим гордиться, — отвечает Шейн, но уголок его рта дергается. Они снова заходят внутрь — в волну теплого, застоявшегося воздуха и запаха хлорки. Двери шумно закрываются за ними, отрезая улицу, пешеходный переход, угол, где скрывается маленький магазин. Потом будет еще одна нотация. Еще несколько недовольных вздохов от Миры. Возможно, запись в карте. Но пока они ждут лифт, бедро Ильи теплое у его бедра, Шейн понимает, что его дыхание начинает замедляться. Катастрофа, которую его мозг уже нарисовал — машины, сирены, пустая скамейка, — не случилась. На этот раз это было просто плохое решение с высоким процентом выживаемости. — Ты все еще не прощен, — бурчит он, потому что образ нужно поддерживать. — Я знаю, — говорит Илья и сжимает его бок, пальцы вонзаются с идеально точной силой. — Но, может, когда приедет доставка бургера, ты чуть-чуть забудешь об этом. Шейн закатывает глаза. — Господи, дай мне сил, — говорит он. — Я, наверное, правда забуду. Лифт приходит с мягким звоном. Они заходят вместе.

***

В ту ночь головная боль у Ильи ощущается как тупое давление, а не острый укол; тошнота за весь день так и не появляется, и он почти полностью съедает еду со своего подноса и половину картошки фри Шейна из кафе. В палате полумрак: лампа над раковиной и мягкое голубое свечение монитора. За окном тихо вьется снег; город снаружи кажется далеким, расплывчатым и ненастоящим. Шейн сидит, поджав ноги, на стуле для посетителей, телефон в руках, делает вид, что листает ленту. На самом деле он просто смотрит на Илью. Илья полулежит на кровати, наушники небрежно сползли на шею, пальцы отбивают неслышный ритм по одеялу. Волосы чуть отросли вокруг разреза, и швы выглядят уже не такими агрессивными — скорее странным бледным полумесяцем под мягкими завитками. У Шейна до сих пор ползут мурашки по коже, если он смотрит на это слишком долго. — Ты пялишься, — говорит Илья, не открывая глаз. — Нет, — автоматически отвечает Шейн. — Да, — уголок рта Ильи приподнимается. — Я чувствую. Ты смотришь на меня, как енот смотрит на мусор. Шейн фыркает. — Романтично. — Ты очень романтичен, — соглашается Илья. Он наконец открывает глаза, зеленый оттенок в них ловит слабый свет. — Иди сюда. Шейн поднимается со стула и пересекает крошечное расстояние до кровати, сердце уже делает это дурацкое — радостно-нервное — сальто. Он присаживается на край, где матрас привычно проседает под его весом. Илья поворачивает к нему голову. — Телефон, — говорит он. — Что с ним? — Дай сюда. Шейн протягивает телефон, сбитый с толку. Илья снимает его с блокировки, палец двигается с легкой уверенностью человека, который не раз воровал его, чтобы поиграть. Он что-то пролистывает, затем кладет телефон экраном вниз на тумбочку. — Ты теперь просто что? Конфискуешь мой телефон? — спрашивает Шейн. — Я делаю твой вечер лучше, — говорит Илья. Его рука находит руку Шейна, пальцы уверенно переплетаются, тепло и спокойно. — Вставай. — Зачем? — Потому что я так сказал, — произносит он с напускной властностью. — Давай, Холландер, доверься процессу. — Процесс устраивал самовольные вылазки в магазин за углом, — бурчит Шейн, но подчиняется, встает, позволяя их сцепленным рукам потянуть себя вверх. Илья смещается, медленно спуская ноги с кровати. Это все еще требует усилий — заметно по напряженной линии губ, по тому, как его руки сжимаются на краю матраса, — но уже не так похоже на бой, как несколько дней назад. Шейн тут же тянется к его локтю. — Тебе помочь? — Я справлюсь, — тихо говорит Илья. — Просто будь рядом. Шейн и так всегда рядом. Он больше ничего не умеет. Илья выпрямляется, ставит ноги на пол. Делает паузу, дышит — раз, другой, — потом снова смотрит на Шейна, и выражение лица у него светлое, чуть озорное. — Сири, включи, — говорит он. Как по команде телефон на тумбочке загорается и начинает тихо напевать музыку: мягкую, ненавязчивую, ту, которую Шейн ставит, когда Илье нельзя слушать ничего громкого. Ровный низкий ритм, голос где-то посередине, ничего резкого. Шейн моргает. — Ты что, настроил Сири? — Я обучил твой алгоритм, — с гордостью говорит Илья. — Каждый вечер один и тот же плейлист. Сири знает, что нам нужна грустная музыка для гейской пары. Шейн хохочет. — Ты невозможен. — Да, — пальцы Ильи сжимаются сильнее. — Поможешь подняться? — Ты уверен? — Шейн уже делает шаг ближе, уже кладет свободную руку к его пояснице. — Ты сегодня много ходил. Тебе не нужно ничего доказывать, ты же знаешь? — Я не доказываю, — отвечает Илья. — Я прошу, — он сглатывает. — Я хочу немного постоять с тобой. Не ходить. Просто постоять. Может, — добавляет он, отводя взгляд, вдруг обуреваемый смущением, — попробуем чуть-чуть… покачаться. Мозг Шейна на секунду отключается. — Ты хочешь потанцевать? — голос выходит слишком тонким. — Не танцевать, — быстро говорит Илья. — Никаких вращений, никаких поддержек, никакой сексуальной сальсы, к сожалению. Просто… — он приподнимает их руки и неловко покачивает. — Медленно. Как на выпускном. Очень скучно. Сердце Шейна делает странный, болезненный переворот. Он не позволял себе думать об этом: о танцах, о близости до операции. Это кажется жадностью. Чем-то неправильным. Как будто он просит слишком многого, когда ему уже подарили чудо. Но Илья смотрит на него с этой смесью упрямства, надежды и жара, которая всегда, всегда его обезоруживает. — Ладно, — шепчет Шейн. — Да. Ладно. Можем попробовать. Он упирается ногами, одну руку крепко кладет Илье на локоть, другую — на талию, пальцы охватывают выступ бедра под тонким хлопком. — Готов? — спрашивает он. — Да, — врет Илья. Шейн чувствует дрожь под ладонью, сбившееся дыхание. Они делали это десятки раз на физиотерапии — сесть-встать, встать-сесть, — но когда они одни, все ощущается иначе. Менее клинически. Гораздо страшнее. — Раз, два, три, — тихо говорит Шейн. Илья наклоняется вперед, толкается ногами. На один удар сердца в голове Шейна орет все сразу: это плохая идея, это слишком, он упадет, он расколет череп о тумбочку, ты его убьешь… А потом Илья стоит. Да, покачивается. Колени дрожат. Голова на секунду наклоняется, пока комната догоняет его. Но он твердо стоит. Теплый под руками Шейна. Шейн не дышит, пока не чувствует тот самый маленький момент — знак, что равновесие нашлось. — Нормально? — шепчет он. — Нормально, — отвечает Илья, выдыхая. — Ноги ноют, но они всегда ноют. Большие капризные младенцы. Шейн нервно смеется, совершенно разбитый. — Можешь отпустить кровать? — Да. Илья проводит пальцами по краю матраса, потом поднимает их, оставляя в воздухе. — Но не отходи далеко. Ты очень важная мебель. — Я… что? — Человеческий стул, — уточняет Илья. — Очень мягкий. Очень тревожный. Мой любимый. У Шейна жжет в горле. — Ты редкостный засранец, — говорит он, но делает шаг ближе, пока их груди почти не соприкасаются, пока больничная рубашка и худи Шейна не становятся теплым барьером между ними. Музыка мягко пульсирует из телефона, заполняя пространство между писками приборов. Илья поднимает их сцепленные руки и аккуратно, неловко кладет их на плечо Шейна. Другая рука, медленно дрожа, скользит к задней стороне его шеи. Это первый раз после операции, когда он тянется к нему так: уверенно, чувственно, с обещанием. Шейн замирает. Его собственные руки зависают на секунду дольше — мешает страх положить вес не туда, сжать слишком сильно, сдвинуть что-то хрупкое внутри головы Ильи. — Сюда, — тихо говорит Илья, считывая все его переживания по выражению лица. Он берет правую руку Шейна и кладет себе на талию. — Безопасная зона. Мозгов тут нет. Только очень сильные бедра недалеко. Шейн фыркает сквозь слезы и позволяет пальцам разжаться, чувствуя тепло, легкую вмятину там, где мышцы размягчились от усталости и больничных дней. — И сюда, — добавляет Илья, направляя другую руку Шейна не к плечу — слишком близко к повязке, — а ниже, на грудину, где сердце бьется медленно и ровно. — Медсестра говорит, кровообращение хорошее. Можно держать. Шейн сглатывает. — Я помню, что кровообращение хорошее. — Отлично, — Илья улыбается. — Тогда мы танцуем. Это и правда не танец. Скорее они просто стоят очень близко и позволяют музыке укачивать их крошечными движениями. Перенос веса с ноги на ногу. Осторожное покачивание из стороны в сторону. Колени Ильи сначала протестуют, потом подстраиваются под медленный ритм, тело вспоминает, что умеет это делать — стоять, опираться на другого человека, двигаться не ради выживания, а ради простой радости. Рука Шейна остается на его талии, пальцы впиваются каждый раз, когда он чувствует малейший сбой равновесия, готовые поймать. Другая ладонь распластана на груди Ильи, ощущает каждый вдох и выдох, каждую маленькую запинку, когда накатывает более сильная волна усталости. — Это жульничество, — бормочет Илья через некоторое время, склоняя голову так, что лоб почти касается плеча Шейна. — Ты делаешь большую часть работы. — Это абсолютная неправда, — мягко говорит Шейн. — Ты делаешь очень много. Я просто тут, чтобы ты не улетел лицом в пол. — Видишь? — дыхание Ильи согревает его челюсть. — Мебель. Они немного покачиваются в тишине. Комната словно сжимается вокруг них, углы становятся мягче. Стойка с капельницей маячит где-то на периферии, монитор мигает, но все это больше не заостряет внимание, не режет. Просто фон. — Я скучал по этому, — тихо говорит Илья. — По больничным палатам? — пробует пошутить Шейн, потому что в груди больно, и он не знает, куда это девать. — По тебе, — без колебаний отвечает Илья. Он переносит руку с шеи Шейна на его щеку, большим пальцем проводит по влажной дорожке под глазом. Шейн даже не заметил, что снова заплакал. — Вот так. Близко. Не… осторожно, — он морщится. — Ладно, немного осторожно. Но… ты понимаешь. Глаза Шейна жжет сильнее. — Мы и так осторожны, — указывает он. — Да, — соглашается Илья. — Но это ощущается не как «осторожно, фарфор», а как… не знаю, — его палец снова проходит по скуле Шейна, задерживается. — Как будто мы просто… снова мы. Хотя бы ненадолго. Зрение Шейна расплывается. — Я думал, мы никогда этого не вернем, — выпаливает он. — Я думал… в лучшем случае ты будешь жив, и этого должно быть достаточно. Что хотеть большего — эгоистично. Что мне даже нельзя думать о таком, — он беспомощно машет рукой между ними. — О прикосновениях. Поцелуях. Танцах. Обо всем этом. Брови Ильи резко сходятся. — Эй, — говорит он. — Не называй желание поцеловать своего парня эгоизмом. Это идиотская логика. Верни эту мысль на полку. Шейн резко смеется, звук ломается где-то посередине. — Я просто, — он качает головой. — В тот момент в коридоре я подумал: «я больше никогда не смогу держать его вот так», и мозг просто… зафиксировал это. Как факт. — А сейчас? — спрашивает Илья. Шейн смотрит на него. По-настоящему смотрит. На легкую щетину на челюсти, отрастающую после утреннего бритья. На тень усталости под глазами. На край повязки в кудрях. На то, как он стоит: сам, прижимаясь к Шейну, теплый, живой, неловко покачивающийся под какой-то случайный плейлист. — Сейчас я перенастраиваюсь, — шепчет Шейн. — И я сильно отстаю. Рот Ильи изгибается в мягкой, кривой улыбке. — Хорошо, что я терпеливый, — говорит он. Шейн фыркает, а потом резко втягивает воздух, когда пальцы Ильи скользят ниже, уверенно обхватывают его челюсть, большой палец ложится в уголок рта, мягко проводит по нижней губе. — Можно я тебя поцелую? — спрашивает Илья. После операции он целовал Шейна в лоб. Позволял целовать внутреннюю сторону запястья, тыльную сторону ладони. Были и короткие поцелуи в губы — легкие, невесомые, без давления, без ощущения, что тебя тянут под воду. Но это было другое. Здесь был вес. Намерение. Все невысказанное, задвинутое и скомканное между ними. — Ты уверен? — тихо говорит Шейн. — Тебе не обязательно, если ты устал, или голова, или давление… — Шейн, — мягко перебивает Илья. — Я знаю свою голову. Прямо сейчас она очень хочет тебя поцеловать. Ты правда собираешься отказать желанию больного человека? Шейн смеется — беспомощно и сломано — и кивает. — Ладно, — выдыхает он. — Да. Пожалуйста. Илья наклоняется. Первое касание почти невесомое, губы лишь скользят по губам Шейна, проверяя, спрашивая, язык дразнит нижнюю. Шейн издает звук, который пугает его самого: короткий, надломленный, из самой глубины, где все было затянуто узлом с новостей о первом приступе. Его руки дергаются, потом замирают: одна рефлекторно сжимает талию Ильи, другая сильнее прижимается к его груди. Сердце под ладонью бьется быстрее. Илья отстраняется на полсантиметра, внимательно всматривается в лицо Шейна, будто проверяет, не сделал ли он что-то не так, не причинил ли боли. — Ты плачешь, — тихо отмечает он. — Да, — голос Шейна дрожит. — Да. — Плохие слезы? — спрашивает Илья. — Нет, — отвечает Шейн на прерывистом вдохе. — Господи, нет. Просто… слезы всего сразу. Лицо Ильи смягчается. — Тогда можно еще, — шепчет он. Он снова сокращает расстояние. На этот раз поцелуй становится глубже. Все еще осторожный — без лязга зубов, без силы, — но более ощутимый. Его губы медленно, осознанно движутся по губам Шейна, словно у него есть все время мира, чтобы заново изучить это. Они идеально сходятся. Шейн закрывает глаза. Палата исчезает. Остается только мягкое скольжение губ и языка Ильи, тепло его дыхания, легкий привкус мяты и чего-то родного под остаточным запахом антисептика. Шейн позволяет себе чуть наклониться вперед, совсем немного, чтобы почувствовать, как тело Ильи отвечает, принимает. Его пальцы сжимаются на талии, затем скользят к пояснице, ощущая игру мышц, дрожь, которая теперь не про равновесие, а про чувство. Он забыл, как это ощущается. Или не забыл, а скорее спрятал это куда-то далеко с пометкой «опасная ностальгия» и защелкнул на замок. Вернуть это — значит открыть его и обнаружить, что все внутри на месте, яркое и целое. Рыдание пытается вырваться из горла. Он глотает его в поцелуе и делает только хуже. Илья отстраняется ровно настолько, чтобы вдохнуть, носы касаются. — Эй, — шепчет он. — Если ты продолжишь так, я подумаю, что я плохо целуюсь. Шейн смеется сквозь слезы. — Ты… совсем нет, — выдавливает он. — Ты идеальный. Я просто… черт, Илья, я думал… — Я знаю, — говорит Илья и быстро, неловко целует уголок его рта, потом влажную кожу под глазом. — Я тоже. Они снова слегка покачиваются — теперь движение больше для того, чтобы удержать Шейна. — Я лежал тут в первые дни, — тихо говорит Илья между мягкими поцелуями, — и думал… если я больше никогда не выйду на лед, это будет больно. Но если я больше никогда не смогу чувствовать тебя вот так… Он замолкает, сглатывая. Рука Шейна на его груди чувствует этот сбой. — …тогда я не знаю, кто я, — заканчивает Илья. — Хоккей значит многое для меня. Но это больше. Ты больше всего остального в моей жизни, Холландер. У Шейна окончательно мутнеет в глазах. — Боже мой, — шепчет он, потому что в нем нет ни одной умной фразы, только обнаженная, трепещущая благодарность. — Боже мой. Илья тихо фыркает, дыхание прерывается у губ Шейна. — Это не очень красноречиво, — говорит он. — Но мне нравится. Он снова целует его — нежно, не спеша, позволяя Шейну издавать все эти сломанные звуки, которые ему нужно издать. Слезы Шейна смачивают их губы, соленые и теплые; большой палец Ильи продолжает стирать их, ловить, прежде чем они остынут. — Я скучал по твоим губам, — вырывается у Шейна в какой-то момент, пугая его самого. Смех Ильи дрожью проходит через их тела. — Я тоже скучал по твоим, — говорит он. — Я скучал по твоим дурацким звукам, когда тебя накрывает. — Я не издаю… — еще один мягкий звук срывается, когда Илья едва ощутимо прикусывает его нижнюю губу. — Ладно. Может, издаю. — Ты звучишь как щенок, — ласково бормочет Илья. — Очень счастливый. Очень растерянный щенок. Шейн фыркает прямо в поцелуй, и он становится живым, настоящим. В конце концов они отрываются друг от друга, чуть запыхавшиеся, прижав лбы, покачиваясь ровно настолько, чтобы не сводило ноги. Музыка продолжает звучать тихо, почти незаметно. — Как голова? — спрашивает Шейн, по привычке. — Забита, — признается Илья. — Тобой. И немного кровью, наверное. Но… нормально. Не кружится, — он коротко и упрямо улыбается. — Стоило того. — А ноги? — настаивает Шейн, потому что чувствует, как дрожь под ладонями усиливается. — В бешенстве, — говорит Илья. — Позже напишут жалобу. Но еще минутку можно. Шейн колеблется. — Хочешь еще постоять? — Да, — сразу отвечает Илья, а потом тише добавляет: — Еще чуть-чуть. Мне нравится снова быть выше тебя. Нравится смотреть вниз и видеть тебя вот так, — его взгляд опускается к губам Шейна, потом поднимается, смягчаясь. — Мне нравится чувствовать себя не сломанным. — Ты никогда не был сломан, — автоматически говорит Шейн. — Я чувствую это меньше, когда ты рядом, — просто отвечает Илья. У Шейна нет аргумента на такое. — Ладно, — шепчет он. — Еще минуту. Может, две. Потом садимся, пока Мира не почувствовала возмущение в Силе. Илья тихо смеется, откидывая голову. Шейн смотрит, как движется его горло, как напрягаются мышцы шеи, как свет лампы ловит край шрама. Он наклоняется и целует — едва-едва — кожу прямо под повязкой. Илья вздрагивает. — Нормально? — тут же спрашивает Шейн. — Да, — выдыхает Илья. — Это ощущается так, будто ты больше не боишься. — Я боюсь, — честно говорит Шейн. — Я в ужасе. Но я больше боюсь делать вид, что этого нет. Это часть тебя теперь. Я… хочу любить всего тебя. Глаза Ильи внезапно наполняются слезами. Он моргает, одна скатывается по щеке. — Твоя очередь плакать, Розанов, — шепчет Шейн, ловя ее большим пальцем. — Заткнись, — хрипло говорит Илья. — Дай мне подраматизировать спокойно. Они держатся друг за друга, покачиваясь в полумраке палаты, пока музыка и сигналы приборов сплетаются в странную, нежную колыбельную. Через какое-то время Шейн чувствует, как дрожь в ногах Ильи переходит из «усердно работают» в «сейчас взбунтуются». — Ладно, — шепчет он у его виска. — Пора садиться, чудо-человек. Пока ты не рухнул и мне не пришлось объяснять Льюис, что мы тебя сломали медленным танцем. — Очень романтичный способ умереть, — бормочет Илья, но кивает. — Ты прав. Мои ноги ненавидят любовь. — Твои ноги ненавидят гравитацию, а не любовь, — отвечает Шейн. Усадить его обратно — отдельный маленький танец. Шейн направляет его, позволяет держаться за плечи, опускает сантиметр за сантиметром, пока не чувствует, как матрас ловит его. Илья выдыхает, глаза закрываются, грудь тяжело поднимается. Шейн садится рядом, внезапно ощущая себя слишком легким без его веса, чуть кружится голова уже у него самого. Рука Ильи нащупывает его, тянет вниз, пока Шейн наполовину не распластывается поверх одеяла, голова рядом с плечом Ильи. — Останься, — говорит Илья. Это звучит и как просьба, и как приказ. — Всегда, — отвечает Шейн. Он утыкается лицом в изгиб шеи Ильи, вдыхая больничное мыло, пот и тот самый родной запах, который просто его. Слезы замедляются, но не прекращаются; еще одна впитывается в ворот рубашки. Илья шевелится, прижимает губы к волосам Шейна. — Видишь? — шепчет он. — Мы все еще можем это. Даже без секса. Даже с тупой головой. У нас все еще есть… это. Пальцы Шейна сжимаются в ткани на его ребрах. — Я знаю, — шепчет он. — Мне просто… нужно было почувствовать. Поверить. — Хорошо, — сонно говорит Илья. — Верь. Потому что я все еще планирую целовать тебя очень долго. Шейн улыбается — щеки мокрые, губы дрожат — и позволяет себе поверить, хотя бы в эту ночь. В тишине четвертого этажа, пока снег размывает мир снаружи и музыка тихо гудит, они лежат, переплетенные на узкой кровати, сердца прижаты друг к другу, дыхание выравнивается. Без секса. Без дикой, всепоглощающей страсти — пока. Просто простое, невозможное чудо — стоять вместе, покачиваться и целоваться так, будто они не расставались, — и тихое, яростное понимание, что вот это, здесь и сейчас, стоило всех нотаций, всех страхов и всех осторожно согласованных выходок. Шейн засыпает позже, с сердцем Ильи под ладонью и все еще ярким вкусом этого поцелуя на губах, впервые за много недель не преследуемый воспоминаниями о том, что он почти потерял, а заякоренный в ошеломляющей реальности того, что он вернул.