Издательство «Классика»

Напряжение, что висело между ними всё это время, сгустилось до предела, стало почти физическим, осязаемым. Оно звенело в тишине кабинета в такт их учащённому дыханию. — Что меня не устраивает? — прошипел Бенкендорф, и его голос сорвался, потеряв всю привычную холодность. — Меня не устраивает, что ты надел эту… эту маску! Что ты прячешь от меня то, кто ты на самом деле! Он резко шагнул вперёд, сокращая дистанцию между ними. Его пальцы впились в бархат пиджака на плечах Пушкина. — Ты думаешь, я не вижу? Не вижу, как ты играешь в эту игру? Со мной? Со всеми? Саша не отстранился. Его глаза горели. Год ожидания, год намёков и недосказанностей — всё это вырвалось на свободу. — А что ты хотел, Александр? — его голос звучал хрипло, с вызовом. — Ты сам хотел этого! Хотел, чтобы я стал сдержанным, холодным, профессионалом! Я стал! Я стал твоим идеалом! Тебе мало? — НЕТ! Рёв Бенкендорфа был оглушительным. Он с силой дёрнул Пушкина на себя, и их губы столкнулись в яростном, жгучем, голодном поцелуе. Год сдерживаемого желания, выплеснувшегося наружу. В этом поцелуе не было нежности, только чистая, необузданная страсть. Пушкин отвечал с той же яростью. Он вцепился пальцами в идеально уложенные волосы своего редактора, портя укладку, срывая маску безупречности. Он кусал его губы, язык, жаждал большего, желал почувствовать, что этот человек тоже может быть живым, горячим, из плоти и крови. Бенкендорф оторвался, его глаза были дикими. Он схватил Пушкина за воротник той самой «дурацкой модной рубашки» и с силой рванул её. Пуговицы, со звоном отскочив, покатились по паркету. — Ненавижу эту одежду, — прохрипел он. — Ненавижу, когда ты прячешься. Его губы прижались к обнажённому плечу Пушкина, и тот вскрикнул — от неожиданности и от боли. Руки Бенкендорфа скользнули вниз, сжали ягодицы сквозь тонкую ткань брюк, прижимая его пах к своему Саша закинул голову, смеясь сквозь прерывистое дыхание. Смех был счастливым, торжествующим, немного истеричным. — Боже, Александр… Я никогда не видел тебя таким… непрофессиональным… — Заткнись, Пушкин, — пробормотал Бенкендорф куда-то в район ключицы. Его руки уже расстёгивали ремень, ширинку писателя. — Просто… заткнись. Он опустился на колени. Его движения были резкими, лихорадочными. Он стянул с Саши брюки и боксеры одним рывком. Член был уже твёрдым и подрагивающим от возбуждения, И заигрывающе упирался в щёку Бенкендорфа. Тот на мгновение замер, его горячее дыхание обжигало нежную кожу. Он смотрел на эту часть самого мятежного, самого неудобного, самого желанного человека в своей жизни, а потом его язык, горячий и влажный, медленно, с наслаждением провёл снизу вверх, от основания к самой головке, покрытой каплей смазки. Смех Саши мгновенно оборвался. Его тело дёрнулось, и он глухо застонал, вцепившись пальцами в волосы Александра. Вся его бравада, вся его игра мгновенно испарились, оставив только животное вожделение. — Ах… чёрт… — это было всё, что он смог выдавить из себя. Бенкендорф не стал дальше мучить. Он взял его в рот полностью, глубоко, почти до самого основания, и Саша закричал. Его колени подкосились, и он рухнул на край массивного дубового стола, сметая на пол стопки бумаг, дорогие ручки, подставку для визиток. Его мир сузился до влажного рта Бенкендорфа, до движения его языка, скользящего по члену и до вибрации, которую издавал мужчина, когда его горло касалось плоти. Пушкин смотрел вниз и видел, как самый влиятельный, самый строгий и холодный человек в его жизни, на коленях, с покрасневшими глазами и растрёпанными волосами, творит с ним нечто невообразимое. И делает это с жадностью, с яростным, почти злым наслаждением, словно пытаясь высосать из него всю ложь, всё притворство, всю собственную боль... Саша закинул голову, упираясь затылком в полировку стола, и застонал, полностью отдавшись на волю этого неистового, прекрасного шторма. Профессионализм был забыт. Остались только плоть, жар и долгожданное, оглушительное падение со всех ледяных высот. Взрыв был оглушительным и всепоглощающим. Мир Пушкина сузился до белого шума в ушах и сладких судорог. Он кричал, впиваясь пальцами в столешницу, его спина выгнулась дугой. Волны удовольствия, жаркие и бесконечные, накатывали одна за другой, вымывая из него всё — сарказм, маски, год отчаянного напряжения. Он медленно приходил в себя, его дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками. Первое, что он увидел, опустив голову, — был Александр. Он всё так же стоял перед ним на коленях. Его губы и подбородок блестели. Он смотрел на Сашу тёмным, невыразимым взглядом, в котором читалась какая-то животная удовлетворённость. Затем, не сводя с него глаз, он наклонился и, прижавшись губами к его всё ещё чувствительному, пульсирующему члену, тщательно, дочиста вылизал его, как будто это была самая важная задача в мире. Саша вздрагивал от каждого прикосновения языка, его тело снова затрепетало от переизбытка ощущений. Стыд, гордость, невероятная нежность — всё смешалось в нём в один клубок. Он был полностью обнажён, физически и эмоционально. Бенкендорф закончил и с поразительной, почти абсурдной аккуратностью заправил его обратно в штаны и застегнул ширинку. Его пальцы, только что делавшие такие дикие вещи, теперь двигались с вымученной, официальной точностью. Он поднялся на ноги, отряхнул колени брюк. Его лицо пыталось обрести привычную ледяную маску, но это было бесполезно: губы алые и искусанные, волосы абсолютно растрёпанны. Маска не надевалась. — Кажется, мы… — он начал голосом, с помощью которого пытался вернуть себе потерянный авторитет, но Саша не дал ему договорить. Он сполз со стола и набросился на редактора с новой силой, прижав его к книжным шкафам. Его поцелуй уже не был яростным — он был жаждущим, полным обретенной уверенности. — Заткнись, — прошептал Саша ему в губы. — Просто заткнись. Его руки скользнули вниз, нащупали твёрдый, внушительный член под дорогими брюками. Бенкендорф резко выдохнул, его веки задрожали. Саша расстегнул его пояс, ширинку, и его ладонь наконец обхватила горячую, бархатистую кожу. Бенкендорф застонал — низко, сдавленно, почти с болью. Саша сжимал его, водил по всей длине, чувствуя, как тот пульсирует в его руке. Он прижимался всем телом, не отпуская его рта, не давая ему опомниться, вернуть себе контроль. Он чувствовал, как тело Бенкендорфа слабеет, как его строгая дисциплина тает под чужими прикосновениями. — Я тоже ненавижу, когда ты прячешься, — прошептал Саша, и его пальцы, скользнув ниже, нашли тугое колечко ануса. Бенкендорф дёрнулся всем телом, как от удара током. Его глаза, широко распахнутые, смотрели на Сашу с немым ужасом и невероятным, животным возбуждением. Он попытался что-то сказать, протестовать, но из его горла вырвался только сдавленный стон, когда палец Саши осторожно, но настойчиво начал входить в него. Это было слишком. Контроль, сдержанность, все условности — всё рухнуло в одно мгновение. Тело Бенкендорфа вздрогнуло в мощной, неконтролируемой судороге. Он кончил, громко, бесславно, с рыдающим выдохом, обливая руку и живот Саши горячими струями. Его лицо залила густая, постыдная краска. Он откинул голову на полку с книгами, закрыв глаза, пытаясь скрыть унижение и невероятное облегчение. Саша медленно убрал руку. Он смотрел на него — на этого могущественного, сломленного, прекрасного человека. И тихо рассмеялся. Не злорадно, а счастливо. — Ну вот, — выдохнул он, вытирая руку о свои же испорченные брюки. — Теперь мы квиты. Оба непрофессиональны. Оба… вот такие. Бенкендорф не открывал глаз. Его дыхание постепенно выравнивалось. Саша подошёл ближе, отодвинул с его лба растрёпанные волосы и положил ладонь на его горячую щёку. — Александр, — его голос стал тихим, твёрдым, без намёка на прежние шутки. — Полушай меня и запомни хорошенько. Он заставил того открыть глаза. В них была уязвимость, которую Пушкин видел впервые. — Я больше тебя не отпущу. Мне плевать на твои условности, на твои должности и на то, что подумают другие. Ты мой. Ты был моим с той самой первой встречи, когда ты смотрел на меня так, будто хотел то ли придушить, то ли целовать до потери пульса. Он погладил его по щеке, по губам, стирая следы своего собственного вкуса. — Я тот самый хаос, который ворвался в твой идеальный мирок, и ты будешь с этим жить. Потому что я — твой. И ты этого хочешь. Хочешь так сильно, что аж плавишься. Бенкендорф смотрел на него, и постепенно паника и стыд в его глазах отступили, сменившись на изумление, а затем на глубокую, бесконечную усталость. Он наклонился вперёд и упёрся лбом в плечо Саши, как будто ища укрытия. Его тело обмякло. Маска треснула вдребезги. И под ней не оказалось ничего, кроме усталого, изголодавшегося по теплу человека. И Саша знал — он наконец нашёл его настоящего.