Издательство «Классика»

Утро начиналось не с редакционных планерок и не с выверенных глав, а с запаха гари. Сначала слабого, потом всё более настойчивого и едкого. Александр Христофорович, чей внутренний будильник срабатывал ровно в шесть, даже в выходные, проснулся от этого тревожного аромата. Он лежал с закрытыми глазами несколько секунд, пытаясь идентифицировать угрозу. «Пожар? Нет, что-то другое. Что-то… на кухне». Бенкендорф осторожно приподнялся на кровати и осмотрел комнату мутным взглядом, припоминая вчерашний вечер. Бархатный пиджак Пушкина, снятый накануне, был брошен на спинку стула. На полу валялась рукопись, исписанная пометками на полях, которые он делал красной редакторской ручкой накануне. На кухне же, куда он отправился по запаху, его ждала картина настоящего апокалипсиса. На плите стояла кастрюля, из-под крышки валил чёрный дым. Рядом, прислонившись к кофемашине последней модели, спал Пушкин. Нет, не тот модный прилизанный поэт, а его домашнее воплощение — в растянутых спортивных штанах и старой футболке институтских времён с надписью «Я поэт. Я так вижу». В руке он сжимал поварёшку. Бенкендорф молча выключил плиту, открыл окно, взял прихватку и отнёс дымящуюся кастрюлю в раковину. Внутри обнаружилась чёрная, безнадёжно пригоревшая субстанция, напоминающая овсянку. — Александр Сергеевич, — произнёс он ровным голосом. Саша дёрнулся и открыл глаза. — Что? Пожар? — он посмотрел на мужчину, потом на кастрюлю, и его лицо вытянулось. — А, чёрт! Каша. — Это было похоже на попытку алхимического синтеза, — заметил Бенкендорф, открывая окно. — Что ты пытался сделать? — Ну, я подумал, — Саша потянулся, и его футболка задралась, обнажая полоску живота. — Ты всегда такой правильный. Завтракаешь правильным завтраком, а я тут как нахлебник. Решил испечь… сварить… сделать что-то эдакое. Сюрприз. — Сюрприз удался, — сухо констатировал Бенкендорф, но уголки его губ предательски подрагивали. — Впредь просьба не приближаться к плите без моего личного надзора. Или, на крайний случай, без медицинской страховки. Он достал из холодильника яйца, молоко, сыр. Его движения на кухне были такими же точными и выверенными, как и в кабинете. Саша сел на табуретку, подперев голову руками, и смотрел, как тот готовит, с таким обожанием, будто наблюдал за работой великого художника. — Ты знаешь, — сказал Саша через некоторое время, с аппетитом уплетая идеальный пышный омлет, который мужчина поставил перед ним. — Я, кажется, понял, почему ты такой… застегнутый на все пуговицы. Бенкендорф поднял вопросительный взгляд. —И почему же? — Потому что если бы ты был хоть немного другим, мир бы просто развалился от хаоса. Хоть кто-то же должен знать, где лежат запасные лампочки и как варить эту самую овсянку. — Глупости, — отрезал Бенкендорф, но было видно, что комплимент ему приятен.

***

Их дни были наполнены этими маленькими, бытовыми открытиями. Саша обнаружил, что Бенкендорф, оказывается, хранит носки, аккуратно свёрнутыми в шарики и разложенными по цветам. Бенкендорф, в свою очередь, с удивлением узнал, что Саша способен часами сидеть над одной строчкой, бормоча себе под нос и надкусывая кончик ручки, а потом, найдя нужное слово, закричать «Эврика!» и пуститься в пляс по всей квартире. Как-то раз Бенкендорф, вернувшись с работы, застал Сашу спящим на диване в обнимку с... его собственным, идеально выглаженным, дорогим костюмом. Тот, видимо, искал вдохновения или просто утешения в привычном запахе. — Прости, — прошептал Саша, проснувшись и увидев его стоящим над диваном. — Он пахнет тобой. И на нём так удобно. Бенкендорф не стал ругаться. Он просто сел рядом, отодвинул смятый Костюм, притянул Сашу к себе и вдохну запах его волос, которые теперь пахли не только книжной пылью и чернилами, но и его собственным, дорогим шампунем. Вечерами они часто спорили. О литературе, о политике, о смысле бытия. Спорили яростно, до хрипоты, и часто эти споры заканчивались не продолжением дискуссии, а тем, что Пушкин, не в силах переубедить, просто затыкал Бенкендорфа поцелуем. Тот сначала сопротивлялся, ворчал о «нечестных приёмах», а потом сдавался, и они валились на диван, смеясь и роняя рукописи на пол.

***

Однажды ночью Бенкендорф проснулся от того, что Саша ворочался и что-то бормотал сквозь сон. Он склонился над ним, чтобы расслышать. — …нет, не трогайте… рукопись… живая… — выдыхал Саша, сжимая кулаки. — Бенкендорф… подождите… Александр Христофорович осторожно погладил его по волосам и по спине. — Тихо, — прошептал он, и это слово прозвучало так нежно, что он сам удивился. — Тихо, Саш. Я здесь. Никто не тронет. Пушкин затих, его дыхание выровнялось. Он прижался к его груди, как к скале, и снова уснул.

***

Утром Бенкендорф, уже одетый в безупречный костюм, наливал себе кофе. Саша, всё в тех же растянутых штанах, смотрел на него с порога кухни. — Знаешь, а я, кажется, понял, — мягко улыбнулся он. — Что ты понял на этот раз? — спросил Бенкендорф, не отрываясь от газеты. — Что твоя холодность — это просто… броня. Чтобы никто не догадался, что внутри прячется человек, который может приготовить самый лучший в мире омлет и успокоить ночные кошмары. Бенкендорф отложил газету. Он подошёл к Саше, взял его за подбородок и посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде не было ни льда, ни сарказма. Только редкая, а потому абсолютно бесценная теплота. — И чтобы об этом знал только один безумный писатель, который до сих пор не научился заваривать даже свой чай, — он поцеловал его в лоб. — Иди одевайся. Мы опаздываем. И Саша пошёл. Потому что «мы» — это было самое лучшее слово, которое он слышал за последний год. Лучше любой хвалебной рецензии. Лучше любого гонорара. Это было его самое главное, самое живое произведение.