Издательство «Классика»

Дождь барабанил по стеклам кофейни на Моховой, смывая пыль с подоконников и настроение с лиц прохожих. Александр оторвал взгляд от пластикового стаканчика, где он заваривал нечто, по крепости напоминающее смолу. Утренний чай — священный ритуал. Ему, Саше, всего 23 года, а привычки — будто он прожил сто лет и всё — в каком-то другом, неправильном веке. Он с отвращением взглянул на экран телефона: размышления какого-то блогера о «новой поэзии цифровой эры». Чушь. Бесчувственная, механическая чушь. Он потрогал уголок потрёпанной тетради в рюкзаке. Вот где правда. Живая, дышащая, с кляксами и помарками. Пущин, его друг с филфака, устроившийся младшим редактором в легендарное издательство «Классика», прислал сообщение: «Саш, всё по плану! Шеф в хорошем настроении. Ждём в три. Не подведи)) ». Пушкин отпросился сегодня со смены под предлогом острой зубной боли. Его коллега лишь вздохнул на это, ибо это была уже пятая «острая боль» за месяц. Сердце Александра колотилось как бешенное. «Классика» — это был его шанс! В лифте он поправил единственный приличный пиджак и сразу почувствовал себя не в своей тарелке среди блестящего хрома и стекла. Его проводили в кабинет, дверь которого напоминала портал в иное измерение — тихое, пахнущее дорогой бумагой и старой кожей. За огромным столом из темного дерева сидел он. Александр Христофорович Бенкендорф, главный редактор. Ему было под 40, но время, казалось, было над ним не властно, оно скорее отполировало его до глянцевого, ледяного совершенства. В его взгляде читалась утомлённая проницательность человека, который ежедневно пропускает через себя тонны словесной руды в поисках крупиц золота. — Пушкин Александр Сергеевич? — голос его был низким, без эмоций. — Ваш друг Иван Иванович говорит, вы подающий надежды автор. Мне нравятся его рекомендации. Что вы принесли? Саша, нервно вздохнув, вытащил из рюкзака не стопку распечатанных листов, а ту самую толстую потрёпанную тетрадь. — Вот, — он положил её на идеально чистый стол. Бенкендорф медленно перевел взгляд с Саши на тетрадь, потом обратно. Его бровь едва заметно поползла вверх. — Это что? — в его голосе послышался холод. — Рукопись, — ответил Саша, чувствуя, как нарастает его природная дерзость. Страх всегда превращался у него в наглость. — Живая. Дышит, чувствует. В отличие от мёртвых файлов на вашем компьютере. В углу кабинета, в кресле, бесшумно сидел ещё один человек. Изящный, с внимательными глазами. Василий Андреевич Жуковский, ветеран издательства. Он прикрыл рот рукой, скрывая улыбку. Бенкендорф не улыбнулся. — Мистер Пушкин, мы живём в двадцать первом веке. Бумага имеет свойство теряться, намокать, гореть. Цифровая копия вечна. — Вечна, как пластиковый стаканчик! — парировал Александр, взорвавшись. — В этой тетради остаются частицы кожи, на этих страницах застывают капли чая или… чего покрепче. Это история! Вы же «Классика», вам ли не понимать, что душа текста — в его материальности? — Душа текста, — холодно отрезал Бенкендорф, — в его качестве. В данном случае я не могу оценить качество, разбирая каракули, похожие на кардиограмму сумасшедшего. Вы что, думаете, Лермонтов сдавал «Героя нашего времени» в виде пачки исписанной бумаги своему издателю? — А вы думаете, он сидел в душном офисе и обсуждал с каким-то чиновником от литературы электронные версии? — Саша упёрся руками в стол, наклоняясь ниже. — Он бы наплевал на ваши регламенты! Он творил! Он жил! Он дрался на дуэлях, а не отправлял гневные письма по электронной почте! Жуковский тихо рассмеялся. — Александр Христофорович, кажется, вы нашли себе достойного оппонента. Прямо молодой вулкан. — Молодая неприятность, — поправил его Бенкендорф, но в его глазах мелькнул неожиданный интерес. Спор разжигал в нём азарт. — Вы презираете современность, мистер Пушкин, но хотите, чтобы ваше творчество стало её частью через наше издательство. В этом есть противоречие. — Я не презираю современность! Я презираю её бездушность! Вы, такие правильные, закованные в галстуки и дресс-коды, вымеряете искусство по полям и шрифтам! Вы хотите, чтобы я влился в этот стройный ряд? — Саша выдержал паузу, и взгляд его вдруг смягчился, в нём заплясали чёртики. Он перевёл взгляд на идеально завязанный галстук Бенкендорфа. — А что, если я не хочу встраиваться в ряд? Что, если я хочу… расстегнуть этот галстук? Повисло напряжённое молчание. Жуковский перестал улыбаться, его глаза расширились от любопытства. Бенкендорф медленно поднялся с кресла. Его лицо было абсолютно непроницаемым. — Мистер Пушкин, — его голос прозвучал тихо и опасно. — Ваша дерзость граничит с непрофессионализмом. Флирт на деловой встрече — это дно. Пушкин не отступал. Адреналин кружил голову. — А что, уже прогресс? На прошлой неделе вы сказали бы, что это дно и ещё три метра вглубь. Уголок рта Бенкендорфа дёрнулся. Казалось, лёд тронулся. — Вы абсолютно невыносимы, — произнёс он, и в его тоне впервые появились нотки не гнева, а изумлённой усталости. — Вы не умеете себя вести, не соблюдаете форматов и позволяете себе личные намёки там, где следует говорить о деле. Он сделал паузу и посмотрел на Сашу прямо, в упор. Его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим. — Вы хотите свидания? — сарказм в его голосе был острым, как лезвие. — Прекрасно. Вот мои условия. Вы преобразуете этот… этот артефакт, — он ткнул пальцем в тетрадь, — в читаемый электронный документ. Приведёте его в порядок в соответствие с нашими правилами. И если то, что я прочту, будет хоть на йоту талантливее, чем ваше поведение, я подумаю. О публикации. И, возможно, о том, чтобы выделить время в своём графике на… кофе. Он повернулся к окну, демонстративно прекращая разговор. Саша стоял, пытаясь перевести дух. Поражение? Или самая странная победа в его жизни? Он взял свою тетрадь обратно. — До свидания, Александр Христофорович, — сказал он уже почти серьёзно. — Ждите мой файл. Он вышел, и дверь за ним тихо закрылась. Бенкендорф не поворачивался, глядя на дождь за стеклом. Жуковский свистнул. — Ну и кто это был? Новый Достоевский или просто наглец? — Не знаю, — тихо ответил Бенкендорф. — Но во время всего этого разговора у меня было стойкое ощущение, что я упускаю его из виду и что он вот-вот натворит что-нибудь ужасное. Словно я должен за ним присматривать. Жуковский удивлённо поднял бровь. — Присматривать? Александр, ты что, в няньки к нему собрался? Бенкендорф наконец обернулся. На его лице застыла сложная гримаса — смесь раздражения, недоумения и любопытства. — Скорее, к его таланту. Если он, конечно, есть. Закажи нам кофе, Василий. Очень крепкий.

***

Дым сигарет Данзаса смешивался с запахом бумаги и крепкого чая. Три друга сидели в крошечной комнатке Саши, заваленной книгами и бумагами. На столе горкой лежали исписанные листы. Данзас, устроившись на подоконнике, не переставал ворчать: — Я пять лет отучился на высшей школе полиции не для того, чтобы в два часа ночи вслух расшифровывать вот это? — он ткнул пальцем в очередную страницу. — «Перстами легкими как сон»… У тебя почерк врача-убийцы, Сань. И что это за слово? «Хандрит»? Это он что, болеет что ли? — Это дворянин, дубина, — отозвался Саша, не отрываясь от монитора, куда он яростно вбивал текст. — Он от жизни хандрит. От бесцельности. Мне сейчас его состояние как никогда понятно. Пущин, с красными от усталости глазами, листал следующую пачку. — Костя, не отвлекай. Саш, я всё не могу поверить в то, что... Ты действительно флиртовал с Бенкендорфом? С самим Александром Христофоровичем? Человеком, который одним взглядом может заморозить кипяток? — Я вёл переговоры о судьбе российского слова, Ваня, — пафосно заявил Пушкин, но на его губах играла улыбка. — Переговоры? — взвизгнул Пущин. — Ты предложил ему расстегнуть галстук! Я чуть в обморок не упал, когда узнал! Меня теперь уволят! Меня вычеркнут из всех издательств мира, включая те, что печатают инструкции к микроволновкам. Данзас фыркнул: — Успокойся, Вань. Если уволят, приходи к нам в участок. Будешь протоколы писать. Там почерк ещё хуже, твой друг просто гений каллиграфии по сравнению с нашими ребятами. — Это не смешно! — почти застонал Пущин. — Он же всё запомнит. Он не прощает таких вольностей. Он после такого может даже не открыть файл! Саша закончил набирать абзац и обернулся к друзьям. Его глаза горели. — Он откроет и прочитает. Он должен прочитать. Он там, за своим ледяным фасадом… он живой. Я это видел. — Тебе показалось, — мрачно сказал Пущин. — Ему 39, он на вершине пищевой цепи, он главред «Классики». У него нет времени на игры с мятежными баристами. — Именно поэтому он и прочитает, — уверенно парировал Саша. — Ему скучно. А я… не скучный. Они работали до рассвета. Пушкин читал вслух, Данзас искал в интернете значения устаревших слов, а Пущин воплощал их общий труд в цифровой формате. К утру файл был готов. Саша отправил его на почту Бенкендорфа с темой «Рукопись, ожидающая свидания». Перед отправкой он на секунду задержал пальцы над клавишами, а потом быстрым движением добавил в самое начало документа, после заголовка, две строчки, которых в оригинале не было. Его друзья, уставшие и зевающие, этого не заметили. «P.S. Для полного погружения в эпоху рекомендую заварить самый крепкий чай в вашей коллекции. Или нечто покрепче. Ваш А.П.» Он щёлкнул «Отправить» и откинулся на спинку стула с чувством выполненного долга.

***

Прошел день. Пущин сидел на своём месте в офисе и пытался сосредоточиться на вёрстке новой детективной серии, но мысли были не здесь. Он вздрагивал каждый раз, когда мимо проходил кто-то из начальства. Внезапно его телефон тихо завибрировал. Сообщение от секретаря: «Александр Христофорович просит вас зайти в его кабинет». У Пущина похолодели руки. Он медленно поднялся и, как на эшафот, побрёл к кабинету шефа. Он уже видел себя уволенным, вычеркнутым из жизни издательства, ему мерещились осуждающие взгляды коллег. Дверь была приоткрыта. Он всё равно постучал. — Войдите, — раздался тот самый, леденящий душу голос. Бенкендорф сидел за своим столом. Перед ним лежал распечатанный вариант пушкинской рукописи. На полях были пометки красной ручкой. Рядом, в кресле, с чашкой кофе, сидел Василий Жуковский, наблюдавший за этим с лёгким любопытством. — Садитесь, Иван Иванович, — Бенкендорф указал на стул напротив. Пущин молча сел, приготовившись к худшему. — Ваш протеже, — Бенкендорф отложил ручку и сложил пальцы домиком, — прислал мне… материал. Пущин только молча кивнул. — Я должен признать, — продолжил главред, — технически, работа проделана колоссальная. Текст оцифрован, приведён в божеский вид. Стилистически… местами наивно, местами дерзко, но есть энергия. Необработанная, сырая, но энергия. Жуковский одобрительно кивнул: — Я заглянул. Молодой человек определённо талантлив. И знает толк в провокациях. Пущин осмелел: — Значит… есть шанс на публикацию? — Я не об этом, — холодно остановил его Бенкендорф. Он взял в руки несколько листов. — Меня интересует другое. Вот здесь есть постскриптум. Похоже, он был добавлен непосредственно при отправке письма. Он посмотрел на Пущина прямо, его взгляд стал тяжёлым и пронизывающим. — Вы помогали ему готовить файл к отправке. Объясните мне, какой смысл он вложил в эту… рекомендацию? Бенкендорф перевернул лист и прочёл вслух, с ледяной чёткостью: — «P.S. Для полного погружения в эпоху рекомендую заварить самый крепкий чай в вашей коллекции. Или нечто покрепче. Ваш А.П.» В кабинете повисла тишина. Жуковский кашлянул, скрывая смех. Пущин почувствовал, как горит всё его лицо. Он готов был провалиться сквозь землю. — Я… я не видел этого, Александр Христофорович! Клянусь! Мы работали над текстом, а это… это он уже сам, наверное… — То есть, это его личная инициатива? — переспросил Бенкендорф. Его лицо было непроницаемым. — Личное… послание. Не относящееся к творческому замыслу. — Абсолютно личная! — поспешно подтвердил Пущин. — Я бы никогда не позволил… — Спасибо, Иван Иванович, — Бенкендорф откинулся на спинку кресла. — Я понял. Можете быть свободны. Пущин, не помня себя, выскочил из кабинета. Как только дверь закрылась, Жуковский рассмеялся: — Ну и наглец! Он тебе личную методичку по сопроводительным напиткам составил! «Или нечто покрепче»… Мило. Очень мило. Бенкендорф медленно повертел в руках красную ручку. — Он проверяет границы, Василий. Играет с огнём. — А тебе разве не интересно? — лукаво поинтересовался Жуковский. — Что будет, если подлить в этот чай «чего-то покрепче»? Бенкендорф ничего не ответил. Он лишь взял чистый лист и что-то быстро написал на нём.