Издательство «Классика»

Прошла неделя. Ответа от издательства не было. Саша ходил как на иголках. Он то проверял почту каждые пять минут, то с отвращением отшвыривал телефон в сторону и заливал тревогу тем самым «чем-то покрепче», сидя в одиночестве в своей комнате-каморке. Данзас, заскочивший на пару минут, только хмурился: — Брось, Саня. Нашёл из-за кого переживать. Строгий дядька в костюме. Таких тысячи. — Нет, — мрачно отвечал Пушкин. — Он не тысячи. Пущин избегал разговоров на тему Бенкендорфа, отделываясь скупыми «нет новостей» и меняя тему. Саша уже начал думать, что всё кончено, что его послание сочли за наглость и весь текст, не читая, отправили в корзину. Вдруг, вечером, когда он пытался заставить себя помыть накопившуюся посуду, на телефон пришло сообщение с незнакомого номера. Текст был лаконичным, как удар шпаги: «Ваше рекомендательное письмо по напиткам оказалось исчерпывающим.Однако ваш „Онегин“ настаивает на встрече. Завтра. 19:00. „Англетер“, столик у окна. А.Б.» Саша перечитал сообщение раз пять. Сердце застучало где-то в горле. Он не предлагал встречи. Он предлагал… что он предлагал? Игру. Вызов. И ведь Бенкендорф этот вызов принял, но на своих условиях. «Англетер» — не пафосный бар, но и не подпольная забегаловка. Сдержанно, дорого, тихо. Идеальное место для приватного разговора.

***

Ровно в семь Александр Сергеевич стоял у тяжелой двери ресторана. Он снова был в своем пиджаке, но на этот раз под ним была чистая черная футболка. Он сделал глубокий вдох и вошел. Бенкендорф уже сидел за столиком в углу, у большого окна, за которым медленно темнел московский вечер. Перед ним стоял бокал с коньяком. Он не читал ничего, не смотрел в телефон, а просто наблюдал за улицей, и в этой его собранной, но расслабленной позе была какая-то хищная грация. Он увидел Сашу и кивком указал на стул напротив. — Я рад, что вы смогли найти время, — произнес он. Его голос звучал тише, чем в кабинете, без металлического отзвука офисных стен. — Я всегда нахожу время для своего издателя, — легко парировал Пушкин, садясь. — Я ещё не ваш издатель, — напомнил Бенкендорф, но уже без прежней строгости. Он внимательно посмотрел на юношу. — Это вы так думаете. Официант подошел, и Саша, сам не глядя в меню, заказал виски. Бенкендорф слегка поднял бровь. — Прямо к делу. Одобряю. — Я вообще редко хожу окольными путями, Александр Христофорович. — Я уже заметил, — в уголке рта Бенкендорфа дрогнул почти невидимый мускул. Он отпил коньяку. — Ваш текст. Он… живой. В этом вы были правы. Но он сырой, нескладный и чрезмерно эмоциональный. Саша нахмурился, но Бенкендорф поднял руку, останавливая его. — Именно это в нём и ценно. Эта невылизанность. Эта боль. Сегодня мало кто пишет с болью. Пишут с желанием понравиться, продать, вписаться в тренд. Вы же… вы словно деретесь с текстом. И это захватывает. Пушкин замер с бокалом в руке. Он ожидал холодного разбора, придирок к форме, но не этого. Не этого проникновенного, почти интимного анализа. — Я не думал, что вы способны на такие слова, — тихо сказал он. — Я редко бываю откровенен, — так же тихо кивнул Бенкендорф. Его взгляд скользнул по лицу Саши, по его вспыхнувшим глазам, по упрямому завитку волос на лбу. — Обычно в этом нет необходимости. Но вы… вы устроили такое шоу в моём офисе, что молчание было бы просто глупо. Между ними повисло напряжение, густое и сладкое, как херес. Принесли виски. Он взял бокал, но не выпил, как и не сводил глаз с Бенкендорфа. — Зачем? — вдруг спросил Саша. — Зачем вы всё-таки согласились прийти? Из-за текст? Или из-за того постскриптума? Бенкендорф откинулся на спинку стула. Маска строгого редактора окончательно спала. Перед Сашей был усталый, умный мужчина с глазами, в которых плескалась какая-то странная, давно забытая тоска. — Вы знаете, я каждое утро просыпаюсь от одного и того же сна, — неожиданно сказал он. — Я иду по длинному коридору с высокими потолками, а в конце меня ждёт что-то очень важное. Я никогда не успеваю дойти. Просыпаюсь. И вот уже много лет меня мало что волнует кроме порядка в рукописях и продаж на рынке. Потом появились вы. Он помолчал, вращая бокал в руках. — Ваша дерзость была… единственным живым звуком за последние месяцы. Возможно, годы. Я ненавижу беспорядок, мистер Пушкин. Но тишину я ненавижу ещё больше. Саша медленно потянулся через стол. Он не дотронулся до руки Бенкендорфа, нет. Он просто кончиками пальцев прикоснулся к его бокалу с коньяком. — Давайте нарушим тишину вместе, Александр Христофорович. Бенкендорф замер. Его глаза потемнели. Он смотрел на тонкие пальцы Александра, касающиеся хрусталя его бокала, словно на что-то запретное и желанное одновременно. — Это опасно, — произнес он почти шёпотом. — Я ваш потенциальный работодатель. Я старше вас. У меня репутация. — А я, как вы сами сказали, опасная неприятность, — Саша убрал руку и улыбнулся своей самой солнечной, разбойничьей улыбкой. — И мне начхать на репутацию. Главное быть живым. Бенкендорф вдруг рассмеялся. Это был тихий, грудной, искренний смех. Пушкин увидел, как преображается его лицо, и почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. — Хорошо, — сказал мужчина, перестав смеяться, но в его глазах остались весёлые искорки. — Давайте нарушим. Но предупреждаю: я буду невыносимо придираться к вашим следующим главам. — А я буду невыносимо флиртовать с вами во время редактуры, — парировал Саша. — Я уже жалею об этом, — вздохнул Бенкендорф, но его нога под столом случайно, совсем легко, коснулась ноги Александра. И ни один из них не отодвинулся.

***

Контракт лежал на столе, придавленный в качестве пресс-папье полупустой бутылкой виски. Этого одного листа с водяными знаками издательства «Классика» и размашистой, уверенной подписью «А.Х. Бенкендорф» было достаточно, чтобы перевернуть весь мир с ног на голову. Пушкин стоял посреди своей захламлённой комнаты и не мог поверить своим глазам. — Ты это видел, Иван? — он ткнул пальцем в договор. — Видел? Они это напечатают. Настоящую книгу. Бумажную. С моей фамилией на обложке! Пущин, сидевший на подоконнике с банкой какого-то энергетика, сиял как тысяча солнц. — Я же говорил! Говорил, что он тебя заметит! Хотя, конечно, я имел в виду чисто профессиональный интерес, а не… — Заткнись, — засмеялся Саша, хватая его за плечи и начиная трясти. — Сегодня никаких «не»! Только «да»! Данзас! Где Данзас?! — Я здесь, гений, — с порога проворчал Костя, снимая шинель. Он принёс с собой пару пицц и ящик пива. — Пришлось отвлечься от охраны правопорядка, чтобы сохранить твой покой от голодной смерти. Ну что, поздравляю! Дверь распахнулась, ворвалась ещё пара их общих друзей с института. Комната, и без того маленькая, мгновенно наполнилась гомоном, смехом, хрустом картонных коробок и шипением открываемых банок. Пушкин парил над всем этим хаосом, ловя кусочки счастья: звон бокалов, хлопки по спине, восторженные взгляды. Он был своим. Он был признан. Он был… почти счастлив. В разгар веселья его телефон разразился незнакомым, но настойчивый звоноком. Пушкин, смеясь, отмахнулся, но Пущин, выглянув на экран, зашипел: — Тихо! Все молчите! Это Жуковский! В комнате наступила мгновенная, гробовая тишина. Все замерли с кусками пиццы и банками пива у рта. Александр, удивлённый, поднёс телефон к уху. — Алло? — Александр Сергеевич, — в трубке прозвучал бархатный, чуть насмешливый голос. — Поздравляю от всего сердца. И от всего издательства, разумеется. Ваш «Онегин» произвёл фурор среди наших рецензентов. Особенно понравилась сцена письма Татьяны. Очень… искренне. — Василий Андреевич, здравствуйте! — Саша расцвёл в улыбке, делая триумфальный жест в сторону онемевших друзей. — Спасибо! Вы даже не представляете, что… — О, я вполне представляю, — мягко перебил его Жуковский. — Слышу, что праздник в самом разгаре. Не мешаю? — Нет, что вы! Я как раз среди… соратников. — Прекрасно. Цените этих людей. Они будут с вами и тогда, когда восторженные критики разбегутся, — в голосе Жуковского послышалась лёгкая, едва уловимая грусть, тут же сменившаяся привычной игривостью. — Я звоню не только чтобы поздравить. Хочу проинформировать, что в понедельник мы начинаем вёрстку. Так что советую уже сегодня начать приходить в чувство. Александр Христофорович терпеть не может работать с авторами, страдающими… последствиями бурных празднеств. В голосе его скользнула та самая, знакомая Саше по кабинету Бенкендорфа, проницательная нотка. — Он… он уже говорил об этом? — не удержался Саша. — О, нет. Он чрезвычайно занят. Но я-то знаю его привычки, — Жуковский загадочно улыбнулся. — Он сегодня, знаете ли, сам не свой. Весь день ходил по кабинету с таким видом, будто разгадал величайшую загадку вселенной, но рассказывать о ней никому не намерен. Казалось бы, просто заключили контракт с многообещающим автором, дело житейское… а он даже свой любимый кофе пил и… улыбался. Представляете? Саша почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он отвернулся к стене, пытаясь скрыть зардевшееся лицо от друзей. — Не представляю, — сдавленно выдавил он. — И я с трудом, — игриво продолжил Жуковский. — Единственное, что он мне сказал, бросив на прощание: «Василий, проследите, чтобы Пушкин в понедельник был в строю. Мне нужно будет… обсудить с ним детали». И ушёл, оставив меня в недоумении. Интересно, какие такие «детали» могут быть у главного редактора с начинающим автором в первый же рабочий день? Обычно этим занимаются другие редакторы. Не иначе как наш Александр Христофорович решил лично шефствовать над вашим талантом. Очень… трогательно с его стороны. Саша молчал, сжимая телефон так, что трещали фаланги. Он прекрасно понимал, что Жуковский всё видит насквозь и сейчас наслаждается спектаклем. — Передайте Александру Христофоровичу, что я буду в полной боевой готовности, — наконец нашёл он в себе силы ответить, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Обязательно передам, — послышался в трубке довольный смешок. — Ну, не буду отрывать вас от друзей. Ещё раз поздравляю, Александр. И… будьте осторожны. С этими словами Жуковский повесил трубку. Саша опустил телефон и обернулся к друзьям. Все смотрели на него с замиранием сердца. — Ну что? Что сказал Жуковский? — выдохнул Пущин. — Всё в порядке? Саша медленно провёл рукой по лицу, пытаясь скрыть охватившее его смущение, восторг и панику. — Сказал… — он замялся, глядя на их напряжённые лица, и вдруг расхохотался. — Сказал, что главред будет лично заниматься моим… творческим развитием. Со всеми вытекающими… деталями. В комнате повисло ошеломлённое молчание. Первым опомнился Данзас. — Ну всё, — мрачно констатировал он, открывая новую банку. — Пропал наш Сашка. Окончательно и бесповоротно. Теперь ему и пиво не пить, и на диване не валяться. Только крепкий чай и высокие отношения. Все дружно захохотали. Саша схватил подушку и запустил ею в Данзаса, но смеялся громче всех. Где-то там, в мире дорогих костюмов и строгих правил, его ждали. И это было страшнее и восхитительнее любой публикации.

***

Понедельник. Пушкин стоял перед зеркальным лифтом издательства «Классика», поправляя воротник. Голова гудела, но настрой был боевой. Он чувствовал себя не начинающим автором, а агентом на секретном задании. Его миссия — вывести из равновесия самого неприступного человека в здании. Он прошёл к кабинету Бенкендорфа, кивнув проходившему мимо Жуковскому. Тот лишь многозначительно подмигнул Александр Сергеевич постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Бенкендорф сидел за столом, погружённый в чтение какого-то отчета. На этот раз на нем были не очки в строгой оправе, А другие — тонкие, почти невидимые. Они делали его моложе и… доступнее. Или это только так казалось? — Входите, — он не поднял глаз, лишь указал рукой на стул. — Садитесь. У нас полчаса. Пушкин сел, но не напротив, а сбоку стола, чуть поближе. Он положил перед Бенкендорфом распечатанную новую главу. — Принёс. Свежая кровь. Жду вердикта. Бенкендорф наконец оторвался от отчёта, снял очки и отложил их в сторону. Его взгляд скользнул по оценивающе, холодно, но Александр всё-таки поймал в нём мгновенную искру интереса. — Вы очень бодры для понедельника, — заметил мужчина, беря листы. — Вдохновение, Александр Христофорович. Не сплю ночами, строчу. Всё думаю, как бы угодить своему… строгому редактору. Бенкендорф начал читать, изредка делая пометки на полях красной ручкой. Саша не сводил с него глаз. Он смотрел, как шевелятся его губы, когда он проговаривает текст про себя, как напрягается челюсть, когда он находит неточность. — Вот здесь, — Бенкендорф постучал ручкой по абзацу. — Слишком пафосно. «Душа рвалась в небеса» — это перебор. Уберите. Саша не отодвинулся. Наоборот, он встал, облокотился о стол, и заглянул через его плечо, сократив расстояние между ними до минимума. Он почувствовал лёгкий запах его парфюма — древесины, кожи и чего-то тёплого. — А по-моему, в самый раз, — прошептал Пушкин почти у самого его уха. — Иногда душа действительно рвётся. Не находите? К небу. Или… к кому-то. Бенкендорф замер, но не отстранился. Саша увидел, как побелели его костяшки, сжимающие ручку. Он медленно повернул голову. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Мистер Пушкин, — его голос прозвучал низко и предупреждающе. — Мы на рабочем совещании. — А я разве не на нём? — Саша сделал большие невинные глаза. — Я весь — внимание к вашим ценным замечаниям. Вы сказали — «уберите». А я спорю, как и полагается уважающему себя автору. Это же творческий процесс. Он медленно, будто невзначай, положил руку на стол рядом с локтем Бенкендорфа, продолжая смотреть ему в глаза с вызовом. — Ваш творческий процесс граничит с саботажем, — парировал Бенкендорф, но его взгляд дрогнул, скользнув по губам юноши. — О, это не саботаж, — Александр улыбнулся, обнажив клыки. — Это… глубинное погружение. Вы же хотели прочувствовать текст? Вот я и помогаю. Например, вот этот диалог Онегина и Ленского… он же о невысказанном. О том, что витает между строк. Прямо как сейчас. Он приблизился ещё на сантиметр. Воздух между ними зарядился статикой. — Пушкин… — в голосе Бенкендорфа впервые появились нотки не гнева, а чего-то иного. Сдавленного. Предупредительного. — Да, Александр Христофорович? — Саша наклонил голову, продолжая смотреть ему в глаза с вызывающей нежностью. — Если вы немедленно не сядете на своё место, — Бенкендорф произнёс это тихо, отчеканивая каждое слово, — я вышвырну эту главу в окно вместе с вашими надеждами на продолжение контракта. Пушкин замер на секунду, оценивая ситуацию. В его глазах не было страха, только азарт. Он видел, что Бенкендорф не шутит, но видел и другое — едва заметную дрожь в его руке и тень на его щеке, где играла улыбка, которую он подавлял из последних сил. Он медленно, с преувеличенным почтением, отступил и опустился на стул. — Как прикажете, шеф. Ваше слово — закон. Убираю пафос. Бенкендорф резко отодвинулся, встал и подошёл к окну, отвернувшись к городскому пейзажу. Он сделал несколько глубоких вдохов, поправляя идеально завязанный галстук, будто он вдруг стал душить его. — Глава… в целом, сильная, — произнёс он, глядя в окно. — Но требует правок. Оставьте её у меня. — Всё, что угодно для вас, — легко согласился Александр, наслаждаясь видом его напряжённой спины. Бенкендорф обернулся. Его лицо снова было холодной, профессиональной маской. Но глаза горели. — Ваше время вышло. У меня планерка. Саша поднялся, с сияющей, торжествующей улыбкой. — До скорого, Александр Христофорович. Жду следующих… указаний. Он вышел, не закрывая до конца дверь. И не смог удержаться — обернулся и послал Бенкендорфу через щель лёгкий, воздушный поцелуй. Тот стоял посреди кабинета, сжав в руке ту самую красную редакторскую ручку. И, к собственному удивлению, он не рассердился. Уголок его рта дрогнул. Он медленно покачал головой, борясь с нахлынувшей улыбкой, и прошептал в пустоту уже опустевшего кабинета: — Чёрт возьми. Он совершенно невыносим.