Издательство «Классика»

Год. Целый год он был «тем самым Пушкиным» из «Классики». Его «Онегин» разошёлся тиражом, который заставил даже скептиков замолчать. Критики писали о «возрождении русской словесности», а его фото теперь всё чаще мелькало в литературных рубриках. Он съехал с той съёмной каморки в приличную квартиру с большим окном и даже купил нормальный стол. Но вот гардероб его по-прежнему состоял из потрёпанных джинсов, футболок с забавными надписями и того самого единственного пиджака, в котором он когда-то пришёл на первую встречу. Он мог позволить себе больше, но как-то не складывалось. Деньги уходили на книги, на листовой чай, на то самое «покрепче» и на подарки друзьям. А главное — внутри он всё так же чувствовал себя тем самым взъерошенным мальчишкой, который прибежал на встречу с судьбой, отпросившись со смены в кофейне. И всё это время длился их странный, изматывающий и сводящий с ума танец с Бенкендорфом. Они виделись на редакционных совещаниях, на презентациях, иногда — в том самом «Англетере», будто случайно оказываясь там в один и тот же вечер. Их диалоги были полны двусмысленностей, колкостей, искрящихся намёков. Саша стал мастером провокации. Он мог преподнести какую-нибудь рискованную метафору во время обсуждения корректуры и наблюдать, как замирают пальцы Бенкендорфа, перебирающие бумаги. Как он откашляется и сделает глоток воды, прежде чем ответить ледяным, совершенно профессиональным тоном, в котором только Саша мог уловить лёгкую хрипотцу. Но дальше этого дело не пошло. Бенкендорф оставался неприступной крепостью. Вежливый, собранный, безупречный. Он хвалил его тексты, советовал, как лучше выстроить сюжет, мог даже, сжалившись, предложить подвезти его домой, если засиживались допоздна. Но стоило Саше сделать шаг в сторону хоть какой-то определённости, как тут же опускался тот самый ледяной занавес. Пушкин вымотался. Он был на вершине успеха, а чувствовал себя так, будто бежит по замкнутому кругу. И сегодня, увидев, как Бенкендорф после совещания легко и непринуждённо обсуждает с Жуковским какого-то нового, юного и, конечно, невероятно талантливого автора, он не выдержал. Он поймал Жуковского в коридоре, когда тот направлялся к лифту. — Василий Андреевич, минуточку! Жуковский обернулся. Его проницательный взгляд сразу всё понял. — Александр? Что-то случилось? Вы выглядите… возбуждённым. Впрочем, для вас это норма. — Мне нужен совет, — выпалил Саша, отводя его в сторону, под гигантскую репродукцию Брюллова. — Как вы это делаете? — Как я что делаю? — притворно удивился Жуковский, поправляя идеальные манжеты. — Как вы подступаетесь к… ледяным глыбам? К неприступным скалам? К людям, которые на всё отвечают сарказмом и профессиональной дистанцией? — Пушкин раздражённо провёл рукой по волосам. — Вы взяли шефство над этим новым… мальчиком. Он смотрит на вас как на бога. И вы с ним милы, обходительны. Как вы пробиваетесь через его робость? Жуковский смотрел на него с нескрываемым удовольствием. — Милый Александр, вы же не о мальчике говорите. Вы о нашем общем знакомом, чья фамилия начинается на «Б» и чья должность начинается на «глав». Саша покраснел и потупился. — Ну… в общем, да. — Я вижу, ваш годовой флирт никуда не продвинулся? — спросил Жуковский с лёгкой улыбкой. — Это не флирт! Это… это выслеживание снежного человека! Ты видишь следы, слышишь дыхание, чувствуешь, что он где-то рядом, но стоило тебе сделать шаг — а его уже нет! Только завывание ветра и ощущение, что ты сошёл с ума! Жуковский рассмеялся, мягко и заразительно. — О, прекрасная метафора! Использую в следующем романе. Смотрите, Александр, — он стал серьёзнее. — Со снежным человеком, как вы его назвали, есть одна штука. Он годами выстраивал свои ледняки. Он чувствует себя в безопасности за этими стенами. Ваша задача — не штурмовать её в лоб. Это бесполезно. Ваша задача — заставить его самого захотеть выйти. — И как же, скажите на милость, я это сделаю? — почти взмолился Саша. — Я уже всё перепробовал! И намёки, и дерзость, и… попытки тронуть его за рукав! Он просто смотрит на меня так, будто я недоразумение, и говорит о дедлайнах! — Может, потому что вы всё ещё ходите в этих ужасных джинсах с прорехой на колене? — вежливо поинтересовался Жуковский. — Это мой талисман! — возмутился Александр. — Прекрасный талисман, кричащий о вашей юности и несерьёзности. А ему, поверьте, нужна уверенность. Равенство. Он не может позволить себе роскошь выглядеть смешно, увлёкшись… юным гением. Ему нужен взрослый. Зрелый человек. Саша задумался, впервые за год он посмотрел на ситуацию под этим углом. — И что же мне делать? — Перестать его выслеживать, — просто сказал Жуковский. — Перестать заигрывать. Стать сдержанным. Профессиональным. Немного холодным. Показать, что вы умеете играть по его правилам. И тогда… тогда он, возможно, начнёт скучать по тому шуму и хаосу, который вы приносили в его жизнь. И сделает первый шаг. Сам. Рискнёт. — Ждать, пока снежный человек растает? — скептически хмыкнул Саша. — Нет, — улыбнулся Жуковский, нажимая кнопку лифта. — Ждать, пока он соскучится по солнцу. Вы уж очень на него похожи, дорогой мой. Очень. Дверь лифта открылась. —И купите, ради всего святого, хороший пиджак. Хотя бы один. Лифт увез его, оставив Сашу наедине с новой стратегией. Она казалась невыполнимой. Перестать флиртовать с Бенкендорфом? Это всё равно что перестать дышать. Но он посмотрел на закрытую дверь кабинета главного редактора и вдруг улыбнулся. Игра на его поле? Хорошо. Он посмотрит, как долго продержится его снежный человек, когда лучи солнца внезапно перестанут его греть.

***

Пущин тащил Сашу по магазинам, как неопытного охотника за сокровищами. Пушкин упирался на каждом шагу. — Ваня, это всё не то! — он с отвращением отшвырнул от себя тончайшую рубашку из шёлка. — Я буду чувствовать себя павлином на птичьем рынке. — Ты должен чувствовать себя успешным, востребованным писателем, а не вечным студентом! — настаивал Пущин, хватая с вешалки идеально скроенные брюки цвета антрацита. — Смотри! Вот это — элегантно. Сдержанно. Дорого выглядит. — Мне не нужно «выглядеть» дорого, мне нужно, чтобы мне было удобно творить! — упрямился Саша, но его взгляд всё же зацепился за тёмно-бордовый бархатный пиджак в винтажном стиле. Он потрогала ткань. — Вот это… это да. Это похоже на меня. — На тебя из прошлой жизни, — вздохнул Пущин. — Ладно, бархат так бархат. Но только если ты согласишься на современные брюки, а не эти твои застиранные драные джинсы. И, ради бога, купи нормальные туфли, а не эти кеды с дырками. Следующей остановкой стал кабинет стилиста, подруга Пущина, девушка с острым взглядом и такой же остроконечной стрижкой. — Ммм, хаос, облечённый в плоть, — оценила она Сашу, заставив его покраснеть. — Мне нравится твой внутренний бунт, но его нужно… структурировать. Не убить, а направить в нужное русло. Она крутилась вокруг него, щёлкала ножницами, убирая самые непокорные локоны, но оставив общую художественную небрежность. Потом зашёл разговор о... поведении. — Я не откажусь от чая, — заявил Саша твёрдо, как будто это было главное условие капитуляции. — И буду писать от руки. Это мои ритуалы. Без них я не я. — Никто и не просит, — успокоила его девушка. — Речь о том, чтобы ты выглядел как тот, кто может позволить себе любой чай и любые рукописи. Доверься. Через несколько часов из салона вышел новый Пушкин. Тот самый бархатный пиджак, тёмные узкие брюки, чёрная водолазка вместо футболки и начищенные до зеркального блеска ботинки. Его волосы были уложены, но всё ещё падали на лоб непослушными прядями. Он выглядел стильно, немного старомодно, но безупречно. И очень сдержанно. — Вот, — с облегчением выдохнул Пущин. — Теперь ты похож на того, с кем не страшно зайти в приличное место. — Я чувствую себя предателем, — хмуро буркнул Пушкин, но, поймав своё отражение в витрине, он задержал на нём взгляд. «Чёрт возьми, а ведь и правда неплохо».

***

Следующий месяц стал для литературной тусовки Санкт-Петербурга месяцем загадочного и холодного Пушкина. Он появлялся на презентациях, светских раутах и литературных вечерах в своём новом образе. Он был вежлив, немного отстранён, остроумен, но без прежней разухабистой непосредственности. Он не бросался в споры, а вставлял точные, меткие фразы, которые потом разбирали на цитаты. Он не флиртовал открыто, а лишь бросал лёгкий, заинтересованный взгляд поверх бокала вина. И это сводило с ума всех. Особенно — дам. Слухи о нём множились: «Пушкин? О, этот холодный красавец? От него без ума каждая вторая!» «Он такой… загадочный! Говорят, он разбил уже не одно сердце». «Настоящий денди, чёрт возьми! И пишет как бог!». Он играл свою роль безупречно. Со всеми. Кроме одного человека. На планерках в «Классике» он был собран и деловит. Общался с Бенкендорфом кратко, по делу, без намёков и двусмысленных улыбок. Он видел, как тот в первые дни смотрел на него с удивлением, потом с подозрением, а теперь… теперь в его глазах читалось чистое, несдержанное раздражение. Однажды, когда Саша особенно хладнокровно и профессионально вёл переговоры с иностранным агентом по поводу прав, Бенкендорф не выдержал. Он подошёл к нему после встречи. — Пушкин, ко мне в кабинет. Как только дверь закрылась, он взорвался: — Что это, простите, за представление? Вы что, в театральную студию записались? Этот напускной лоск, эта… холодная светскость? Где вы? Куда подевался тот самый огонь, который я… который издательство ценит в ваших текстах? Саша спокойно, не отводя взгляда, поправил манжет своей новой, идеально сидящей рубашки. — Я просто следую вашим советам, Александр Христофорович. Стараюсь соответствовать уровню «Классики». Быть профессионалом. Неэмоциональным. Вы же сами этого хотели. — Я хотел, чтобы вы прекратили валять дурака на рабочих совещаниях, а не превращались в… в этого манекенного франта, который кружит головы всем подряд! — Бенкендорф прошёлся по кабинету. Он был вне себя. Его идеальная сдержанность дала трещину. — Ваше личная жизнь меня не интересует, но когда слухи о ваших… похождениях… начинают мелькать в светских хрониках, это бросает тень на репутацию всего издательства! Александр позволил себе лёгкую, едва уловимую улыбку. — Репутация? Я думал, главное — продажи. А они, кажется, растут. Или я ошибаюсь? Бенкендорф резко обернулся к нему. В его глазах горел настоящий, ничем не прикрытый гнев. — Не играйте со мной в эти игры, Пушкин. Вы знаете, что дело не в продажах. — А в чём же? — Александр сделал шаг вперёд. Его ледяная маска начала таять, обнажая прежнюю, знакомую Бенкендорфу дерзость. — Проясните мне. Я ведь стал таким, каким вы хотели меня видеть. Сдержанным. Невозмутимым. Как вы и говорили. Что вас не устраивает? Они стояли друг напротив друга, разделённые лишь несколькими сантиметрами напряжённого пространства. Год накопленного напряжения витал в воздухе, готовый взорваться. Бенкендорф смотрел на него, сжав кулаки. Он видел новую элегантность, но угадывал за ней всё того же мятежного, неудобного, сводящего с ума гения. И это бесило его больше всего. — Вас не устраивает, — тихо, почти шёпотом, догадался Саша, — что мой лёд оказался холоднее вашего?