Без права на слабость

Душный воздух в крошечной гостиной лондонской квартирки висел неподвижным, тяжёлым покрывалом, пропитанным запахом вчерашней пиццы, пыли и нереализованных амбиций. Гермиона Грейнджер, сгорбившись над кипой документов из Министерства магии, пыталась сосредоточиться на сводке о регулировании использования драконьей кожи, но её мысли раз за разом возвращались к цифрам в грязной тетради на краю стола. Цифрам их долгов. Цифрам, которые росли, словно грибы после дождя, несмотря на её усердную работу младшим замминистра в Департаменте магического правопорядка. Из спальни, точнее, из единственной другой комнаты, кроме кухни-гостиной и ванной, донёсся знакомый, въедливый звук — квидичный комментатор с «Волшебного беспроводного». Рон Уизли не вставал с кровати уже к полудню. «И Портли бросает! Ловит Слизнорт! Отличный пас, и — ОХ! Жёсткий подкат от Джонкса!» Гермиона сжала перо так, что костяшки пальцев побелели. Она закрыла глаза, пытаясь обрести дзен, которому учила её одна книга по маггловской психологии. Не помогало. — Рон, — голос её прозвучал тише, чем она хотела, слегка хрипло от усталости. — Рон, пожалуйста, можно потише? Мне нужно работать. Ответом было лишь увеличение громкости. Комментатор визжал теперь о попытке забить гол. Гермиона встала, и её стул с противным скрипом отъехал назад. Она шагнула к спальне и распахнула дверь. Рон лежал на неубранной постели, в потрёпанной футболке «Каннонболлз», его рыжие волосы слипшись на затылке. Он даже не повернул головы. — Я сказала, потише. У меня голова раскалывается, — произнесла она уже твёрже. — У меня тоже, — буркнул он в подушку. — От этой твоей писанины. Целый день шелестит, шелестит. Как сова в библиотеке. — Моя «писанина» — это единственное, что оплачивает счёт за электричество, еду и аренду этой… этой конуры! — голос её дрогнул от нахлынувших эмоций. — Твоё пособие по инвалидности от Министерства за старые травмы едва покрывает твоё собственное питание! А долги? Ты хоть раз подумал о долгах? Рон медленно перевернулся, и его голубые глаза, некогда такие ясные и добрые, теперь смотрели на неё с усталой, накопленной обидой. — О, конечно, я подумал, Гермиона. Я думаю о них каждый день, когда вижу, как ты в своих дорогих мантиях (подарок от Кингсли, на самом деле) собираешься на свою важную работу. Ты думаешь, мне приятно? Сидеть здесь, пока ты летаешь по министерским коридорам рядом с Гарри Поттером? — Он произнёс имя друга с такой горечью, что Гермионе стало физически больно. — Это несправедливо, Рон, и ты это знаешь. Гарри предлагал тебе сто раз… — Предлагал милостыню! — рявкнул Рон, садясь на кровати. — «Помощь друга»! Не работу! Не карьеру! А место стажера в отделе, которым командует его невеста! Чтобы я снова был на побегушках у него и у тебя? Спасибо, не надо! — Так найди что-то сам! — выкрикнула Гермиона, слёзы уже подступали к горлу. — Ходи на собеседования! Используй связи, в конце концов! Твой отец… — Мой отец — честный работяга, а не карьерист, пробивающийся по головам! — Он вскочил, возвышаясь над ней. — Не все рождаются гениями, Гермиона! Не все могут затмить всех вокруг своим всезнайством! Может, если бы ты иногда приглушала свой свет, мне бы тоже перепало немного солнца! Меня все знают только как «друга Гарри Поттера» или «мужа той умной Грейнджер»! Я — никто! И я никем не буду, пока я с тобой! Воздух вырвался из её лёгких, словно от удара. Она отшатнулась. — Так это… я виновата? — прошептала она. — Я виновата, что ты не хочешь шевелить пальцем? Что мы живём в долг? Что ты каждый день спишь до обеда и играешь в квиддич на беспроводном? Я виновата в твоей… твоей лени?! — Не смей называть меня ленивым! — он побагровел. — Ты не представляешь, каково это! Всю жизнь быть на вторых ролях! Дома, в школе, на войне! Даже наша победа — это победа Гарри Поттера! А я? Я что? Статист? А ты… ты всегда была рядом с ним. Его верный солдат. Его лучший друг. А я был просто… приложением. И сейчас всё то же самое. У тебя есть твоя блестящая карьера, твои идеи, твоё будущее. А у меня есть только ты, которая вечно ко мне придирается! Которая вечно умнее, вечно права! Он говорил, и каждый его удар бил точно в цель, разрывая старые шрамы, отравляя самые светлые воспоминания юности. Гермиона смотрела на него, на этого взрослого мужчину с лицом обиженного мальчишки, и не узнавала того Рона, за которого когда-то была готова отдать жизнь. Любовь, борьба, потери — всё это растворилось в кислоте взаимных упрёков и горького разочарования. — Хорошо, — сказала она ледяным, абсолютно ровным тоном, который ужаснул её саму. — Если я — источник всех твоих бед и причина твоего ничтожества… — она сделала паузу, глядя, как его глаза расширились от неожиданности её реакции, — …тогда я устраняюсь. Сегодня же. Она развернулась и вышла из спальни. Сердце колотилось как бешеное, но руки были невероятно спокойны. Она достала с верхней полки шкафа свой старый, расширяющийся чемодан — тот самый, с которым приехала в Хогвартс в первый раз. — Что ты делаешь? — Рон стоял в дверном проёме, растерянный. — Уезжаю. Освобождаю тебе пространство для роста, — без интонации ответила она, складывая в чемодан книги, несколько свитков, самое необходимое из одежды. Волшебным способом упаковать всё не было ни сил, ни желания. Этот физический процесс был важен. Окончателен. — Ты… ты не можешь просто взять и уйти! У нас общие долги! Аренда! — Долги я буду выплачивать со своей зарплаты, — отрезала она, не глядя на него. — За аренду на этот месяц уже заплачено. Дальше — это твоя проблема. Как и всё остальное. Она захлопнула чемодан. В нём было так мало. Вся её жизнь за последние годы уместилась в одну сумку. Остальное — мебель, безделушки, подарки — всё было пропитано горечью и бедностью. Ей ничего не было жаль. Рон молчал. Его гнев сменился тупым недоумением. Он, видимо, ожидал слёз, истерики, долгих препирательств. Но не этого холодного, методичного ухода. — Куда ты пойдёшь? — наконец пробурчал он. Гермиона взяла плащ и чемодан. — Сначала… сначала к твоим родителям. Отдам ключи. И расскажу, что ты наконец-то свободен. Она вышла из квартиры, не оглядываясь. Хлопок двери прозвучал как приговор. Нора встретила её теплом, запахом домашней выпечки и уютным хаосом, который раньше казался таким милым. Артур Уизли, что-то чинивший в углу, радостно ей улыбнулся. Молли, вытирая руки о фартук, уже неслась её обнимать. — Гермиона, дорогая! Какой приятный сюрприз! А где Рон? Объятие Молли было крепким, душистым, и на секунду Гермиона почувствовала, как по щекам у неё текут предательские слёзы. Она выдохнула и осторожно высвободилась. — Рон… дома. Я… я пришла поговорить с вами. Я ухожу от него, миссис Уизли. Мы расстаёмся. Тишина повисла в кухне настолько плотная, что можно было её потрогать. Артур опустил отвертку. Молли замерла, её доброе лицо исказилось сначала непониманием, потом тревогой. — Дорогая моя, что случилось? Поссорились? Все пары ссорятся, это пройдёт… — Нет, — твёрдо сказала Гермиона. — Это не ссора. Это конец. Мы… мы тянем друг друга ко дну. Он несчастен. Я несчастна. И сегодня он сказал мне, что я — причина всех его неудач. Что он «никто» рядом со мной. — О, бедный мальчик, — невольно вырвалось у Молли, и её рука потянулась к сердцу. — Он так сильно переживает из-за этой работы… Он так старается… Гермиона почувствовала, как почва уходит из-под ног. — Старается? Миссис Уизли, он не вставал с постели до полудня! Он не ходил на собеседования месяца три! Все наши деньги — это моя зарплата, и её не хватает! Мы в долгах! — Ну, он, наверное, в депрессии, Гермиона, — мягко, но настойчиво сказала Молли. — После войны… ты же знаешь. А ты всегда была такой сильной. Может, тебе просто нужно быть помягче с ним? Поддержать? Подождать, пока он найдёт себя? Он же твой Рон. Он столько для тебя сделал, рисковал жизнью… Гермиона слушала и не верила своим ушам. Её боль, её усталость, её годы попыток «поддерживать» и «быть мягче» — всё это просто игнорировалось. Важен был только «бедный мальчик» Рон, его травмы, его чувства. — Вы считаете, это я виновата? — тихо спросила Гермиона, и её тихий голос прозвучал громче любого крика. — Нет, дорогая, конечно нет! — поспешила сказать Молли, но её глаза выдавали её. Выдавали материнскую жалость к сыну и лёгкое, непроизвольное осуждение женщины, которая не смогла сделать её мальчика счастливым, которая слишком многого от него хотела. — Просто… может, дело не в вас двоих, а в нём самом? Может, ему просто нужно время, а ты… ты слишком на него давишь своим успехом? Это был смертельный удар. Хуже, чем всё, что сказал Рон. Потому что это говорила Молли. Почти что мать. В этот момент с лестницы спустилась Джинни, сияющая, с письмом в руках. Она сразу увидела лицо Гермионы и замерла. — Гермиона? Что случилось? — Джинни, — голос Гермионы дрогнул. — Скажи честно. Ты тоже считаешь, что я виновата в том, что Рон не может устроиться в жизни? Что я «давлю» на него? Джинни покраснела, замешательство читалось на её лице. Она посмотрела на мать, потом на Гермиону. — Я… я не думаю, что ты виновата, Герми. Но… Рон, он действительно сложно всё это переживает. Все постоянно его с тобой и с Гарри сравнивают. Ему тяжело. Может, тебе просто нужно дать ему больше пространства? «Пространства». То самое слово, которое она ему и подарила, уйдя. Гермиона медленно кивнула. Она всё поняла. Здесь, в этом доме, в этой стране, она навсегда останется «Гермионой Грейнджер, самой умной ведьмой своего поколения, подругой Гарри Поттера и, кстати, бывшей девушкой Рона Уизли». Её собственные страдания, её усталость, её сломленность — всё это было невидимо на фоне сияющих образов героев, которым она якобы принадлежала. — Спасибо за честность, — сказала она ледяным тоном. — И за всё. За всё спасибо. — Она положила ключи от квартиры на кухонный стол. — Я уезжаю. Далеко. Она повернулась и вышла из Норы, не оглядываясь на крики Молли и оклик Артура. Она шла по полю, и слёзы текли по её лицу беззвучным, горьким потоком. Она провела ночь в дешёвом маггловском мотеле у вокзала, оплатив комнату последними купюрами из потайного отделения кошелька. Сидя на краю жёсткой кровати, она смотрела на пустой экстар-портрет, привезённый с собой – маленькую квадратную рамку, в которой когда-то резвилась её котёнка Круксханка. Теперь она была пуста. Совсем пуста. Утром, с холодной, отчаянной ясностью, она пошла на вокзал Кингс-Кросс, не зная куда. Ей нужно было просто уехать. Подальше. Она бродила вдоль рядов касс, и её взгляд упал на яркую, пыльную рекламную тумбу. На ней был изображён невероятный вид: Эйфелева башня, залитая золотым вечерним светом, и надпись на французском и английском: «PARIS. Laissez-vous séduire.» «Париж. Позвольте себя соблазнить». Она замерла, уставившись на плакат. Париж. Город, в котором она ни разу не была. Город, о котором мама-магглка когда-то мечтала, показывая ей открытки. Город, где её никто не знал. Где не было ни Гарри Поттера, ни Рона Уизли, ни Гермионы Грейнджер – героини. Где можно было быть просто… женщиной с чемоданом. Решение созрело мгновенно, с тихим щелчком в сознании. Она подошла к кассе. — Один билет в один конец. До Парижа. Самый ближайший поезд, — сказала она, и её голос прозвучал твёрдо. Кассир что-то пробормотал, посмотрев на экран. — Есть место на вечерний паром до Кале, затем ночной поезд. Прибытие в Париж на рассвете. — Идеально, — сказала Гермиона и отсчитала почти все свои наличные. Процедура была простой, почти что сюрреалистичной. Она стояла на палубе парома, сжимая в руках свой чемодан, и смотрела, как белый меловой берег Дувра — берег всей её прежней жизни — медленно таял в вечерней дымке. В груди была не боль, а ледяная, оглушающая пустота. И в этой пустоте, как первый луч в тёмной комнате, пробивалось странное чувство. Не надежда ещё. Но предвкушение небытия. Возможности стереть себя и написать заново. Когда на горизонте показался французский берег, а затем и силуэты первых зданий Гавра, её сердце впервые за долгие месяцы екнуло не от страха, а от предвкушения. Она сменила транспорт и, наконец, села в поезд до Парижа. И вот он — Париж. Не тот, из романов и открыток, а живой, дышащий, немного потрёпанный на окраинах. Она вышла на вокзале Сен-Лазар, и на неё обрушилась какофония звуков, запахов и языков. Она не понимала французский, но это лишь добавляло остроты ощущений. Она была никем. Просто девушкой с чемоданом. Она сняла комнату — не квартиру, а именно комнату в старом доме на Монмартре, у пожилой, суровой мадам Клеман, которая говорила только по-французски и требовала оплату наличными вперед. Комната была крошечной, под самой крышей, с узким слуховым окном, из которого открывался потрясающий, открыточный вид на белые купола базилики Сакре-Кёр. В тот момент, когда она увидела этот вид, стоя на скрипучих половицах, Гермиона впервые за долгое время улыбнулась. Искренне. Это была её комната. Её вид. Её начало. На следующий день, с утра, начались поиски работы. Волшебный Париж с его аналогом Министерства и Диагоновским переулком её не интересовал. Там могли знать её имя. Ей же нужно было раствориться. Она надела скромное маггловское платье и вышла на улицу. Удача улыбнулась ей на третий день. Небольшой, но невероятно элегантный ресторан «Le Souffle d'Argent» («Серебряное дыхание») в престижном 7-м округе искал официантку, говорящую по-английски. Мадам Изабель, хозяйка заведения, женщина лет пятидесяти с орлиным профилем и безупречным шиньоном, долго и пристально разглядывала её. — Опыта в обслуживании нет? — спросила она на ломаном английском. — Нет, мадам. Но я очень быстро учусь и не боюсь работы, — честно ответила Гермиона. — У вас умные глаза, мадемуазель… Грейнджер, — прочла мадам Изабель с её резюме (сфабрикованного за ночь с помощью простого заклинания). — И вы выглядите… решительной. У нас часто бывают важные клиенты. Аристократы, бизнесмены. Нужно держаться с достоинством, но без высокомерия. Чувствуете грань? Гермиона вспомнила Снейпа, Малфоев, всех тех, перед кем ей приходилось держаться с достоинством. Она кивнула. — Думаю, да. — Хорошо. Испытательный срок — неделя. Завтра в пять вечера. Форма — чёрное платье, строгое. Волосы — убраны. — Мадам Изабель протянула руку для рукопожатия. — Добро пожаловать в команду. Познакомитесь с Брижит и Антуаном, они вас всему научат. Брижит оказалась живой, рыжеволосой француженкой, которая сразу стала тараторить на смеси французского и английского, показывая ей склад, график и меню. Антуан, высокий и меланхоличный сомелье, лишь кивал, пробормотав: «Главное — не пролейте бургундское 1982 года на графа де Ланжа. Он вас сожрёт.» Работа была тяжёлой, на ногах, с постоянным напряжением. Но Гермионе это нравилось. Здесь её ценили не за умение произносить сложные заклинания или за подвиги в прошлом, а за скорость, внимание к деталям и вежливую улыбку. Она учила французские названия блюд, запоминала сложные правила сервировки и чувствовала, как постепенно, день за днём, её душа залечивает раны. Три недели спустя. Её комната на Монмартре больше не была просто четырьмя голыми стенами под крышей. За три недели она стала убежищем. На узкой кровати лежал пёстрый стеганый покрывал, купленный на блошином рынке у подножия холма. На подоконнике стояли три горшка с геранью, которая отчаянно цеплялась за жизнь, несмотря на скудный свет из слухового окна. Рядом – кружка с чаем и недочитанная книга на французском, купленная в местном букинисте. Не волшебная, а самая обычная, маггловская, чтобы тренировать язык. Стены украшали несколько открыток с репродукциями импрессионистов и карта Парижа, на которой она отмечала маршруты своих прогулок. Гермиона сидела на краю кровати, завёрнутая в старый мягкий свитер, и медленно ела ещё тёплый круассан, купленный по дороге с утренней смены. Она смотрела в окно. Раннее осеннее солнце золотило белоснежные купола Сакре-Кёр, и город внизу постепенно просыпался, наполняясь далёким, приглушённым гулом. В этой комнате, в этом виде, в этой тишине, прерываемой лишь криком чайки, была полная, совершенная автономия. Никто не ждал от неё великих дел. Никто не упрекал в чужих неудачах. Она была здесь сама по себе. И это было болезненно-сладостное, совершенно новое чувство свободы. Работа в «Le Souffle d'Argent» стала её якорем и школой выживания. Мадам Изабель оказалась строгой, но справедливой. Брижит – болтливой, но доброй подругой, которая пыталась учить её сленгу. Антуан по-прежнему был меланхоличен, но однажды даже похвалил её за то, что она правильно подала выдержанный коньяк. Она уже уверенно чувствовала себя в зале, выучила основные фразы и даже начала понимать быструю речь коллег. Вечер был особенно напряжённым — полный зал, несколько больших компаний. — Гермиона, — позвала её Брижит, слегка взволнованно. — Столик у окна, третий. Новый клиент. Очень… важный. Мадам Изабель просила обслуживать лично и безупречно. Видимо, он платит чаевые золотыми галеонами, — добавила она с намёком, который Гермиона проигнорировала, просто кивнув. Она поправила белоснежную салфетку на сгибе локтя, взяла блокнот и с привычной лёгкой улыбкой направилась к столику у огромного панорамного окна, за которым вечерний Париж зажигал свои огни. За столиком спиной к залу сидел мужчина, разглядывая меню. Он был в идеально сидящем тёмно-сером костюме, пошитом явно не в массовом ателье. Широкие плечи, коротко стриженные светлые волосы, зачесанные назад. От него веяло такой уверенной, почти осязаемой силой, что даже воздух вокруг казался другим. — Bonsoir, monsieur. Avez-vous fait votre choix? — произнесла она отработанную фразу, подходя ближе. Мужчина опустил меню и медленно повернул голову. Время остановилось. Серые глаза, холодные, как зимнее небо над Северным морем, но теперь с новыми, жёсткими морщинками у уголков. Высокие скулы, тонкие губы, сложенные в привычную, немного надменную линию. Но это было лицо не мальчишки-задиры из Хогвартса. Это было лицо взрослого мужчины, закалённого, властного и невероятно притягательного в своей опасной самоуверенности. Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Блокнот едва не выпал из её оцепеневших пальцев. Драко Малфой пристально смотрел на неё, и в его глазах мелькнула искра шока, мгновенно сменившаяся ледяным, изучающим интересом. Его взгляд скользнул по её лицу, строгому чёрному платью, крошечному значку с именем на груди. Уголок его рта дрогнул, приподнявшись в едва уловимой, но безошибочно узнаваемой усмешке. — Гермиона Грейнджер, — произнёс он низким, бархатным голосом, без тени былого писка. Звук её имени на его устах прозвучало как выстрел в тишине её нового мира. — Какое… неожиданное удовольствие.