Пустой мир. Книга 2. Сумерки войны

Если у вас начинается дрожь негодования при каждой несправедливости, то вы мой товарищ.

Че Гевара

      — Сколько?       — За эту? Шестьдесят монет, не меньше.       — Шестьдесят? Вот за эту? Сморника объелся?! Она еле дышит! Дам за нее пятнадцать монет, не больше! И то, за такой кусок мяса этого много даже!       — Пятнадцать?! У тебе кошелек пустой, что ли? Тогда вали в мясной ряд! За пятнадцать монет тебе там ногу может и продадут! — продавец был настолько возмущен названной ценой, что даже хрюкнул, подавившись собственными соплями. — Эта стерва только вчера охраннику обе руки сломала, за что ее и избили! За пятнадцать монет она тебе еще и кадык вырвет! Пятьдесят монет! Больше не скину, не проси!       — Так она еще и драться умеет? То есть, даже не прирученная?! И ты за такой товар пятьдесят монет просишь?! И что мне потом с ней делать? Самому приручать? За пятьдесят монет я уже прирученный товар куплю и бед знать не буду! Двадцать!       — Ну так иди и покупай свою прирученную! А я подожду покупателя, который понимает цену дорогому товару! — продавец захрипел и снова захрюкал, недовольный тем, что покупатель оказался таким упрямым. — Или выбирай другой товар! Вон в том ряду можешь посмотреть. Вон там мясо стоит по твоей цене! Если их сегодня не раскупят, пойдут на бойню! А этот товар для понимающих! Сорок шесть монет! Такая цена все равно что даром отдавать! Только потому, что сбыть все надо побыстрее!       — А что это так торопишься? — покупатель ехидно усмехнулся, сощурив глаза с вертикальными зрачками. — Или твой товар тут подохнуть планирует через пару суток?       — У меня товар всегда качественный! Вот не надо! Только в этот раз партия особая! Контрабандная, считай! Ее с рейнсвальдских границ везут! — следующий хрюк уже был совсем другого тона, словно продавец гордился сказанным. — Местные погранцы сбывают порой недобитков. Так что считай это товар свежий! Прям с вольницы! Дикий! Высший сорт!       — Из диких плохой товар. Слишком вольные и постоянно сбежать норовят! — покупатель разочарованно покачал головой и с недовольным видом сложил руки на груди. — А мой повелитель требует только высший сорт!       — А то я не знаю, что твой повелитель требует! На игры ему мясо требуется! Вот тебе как раз лучший товар под это дело! Дикие драться умеют! Вот       — То есть, ты специально диких сюда привез и ценник заломил?! — покупатель рассмеялся и оскалился. — Ах ты же жирный боров! Тебе напомнить, как ты в прошлый раз привез диких, а они все передохли на арене в первый же день?! Теперь снова так подставить хочешь?! Я возьму эту и еще нескольких по двадцать монет за тушку, иначе тебя погонят отсюда так, что уже никогда снова сюда не вернешься! И не смей мне врать, что они тебе дорого вышли! Рейнсвальдцы рабами не торгуют! А это значит контрафакт! Они тебе их по пять монет слили и довольны!       — По двадцать монет?! — продавец ах захрипел и затряс мордой, так что его тяжелые обвисшие щеки зашлепали по подбородку. Топая толстыми грузными ногами, словно пораженными слоновьей болезнью и едва влезавшими в широкие сапоги, стянутые широкими ремнями, он взмахнул руками, такими же толстыми и свисавшими складками жирами. Его морда, больше похожая на кабанью, только слишком широкая и со вжатым мясистым пятаком, из которого текли сопли от каждого нового хрипа, исказилась от недовольства. — Ты меня развел! Опять! Ты снова назначаешь цену слишком низкую из-за того, что я говорю то, что не следует! По двадцать момент! Да этого едва хватит, чтобы окупить затраты! Двадцать пять!       — Если они покажут, что умеют драться, дам по двадцать пять, — согласно кивнул покупатель, сложив руки на груди. Он был высоким и стройным, гораздо выше любого человека, с длинными и тонкими конечностями, и такой же тонкой и длинной шеей, почти в пятую часть его роста. На шее была небольшая голова с широкими черными глазами и узкими зелеными зрачками, тонкие разрезы ноздрей вместо носа и маленький, но очень гибкий рот. Одет он был гораздо богаче, в широкие и свободные одеяния из парчовых тканей, украшенные вышивкой и шитьем. Голову прикрывал тюрбан с бармицей из тонкой плетеной проволоки, закрывавшей всю шею до самых плеч. И теперь, чуть прищурившись, он смотрел на пленницу, выставленную на продажу среди множества прочих. Длинные трехпалые руки, сложенные на тонкой груди, нетерпеливо постукивали пальцами, выражая его недовольство от затянувшегося разговора.       Невольничьи рынки. Они были такой же неотъемлемой частью Поверхности, как развалины или банды мутантов. Практически в каждом более или менее крупном городе или анклаве обязательно образовывался такой, и туда быстро стягивались самые жестокие и черствые из торговцев. Такие дельцы делали целые состояния, торгую чужими жизнями и судьбами. И почти у каждого на прикормке было несколько банд налетчиков, которые за свою долю в прибыли совершали нападения на племена дикарей и кочевников, постоянно пополняя товар на прилавках.       И чем дальше от границ цивилизованных территорий и крупных государств, тем более жестокими могли быть условия. В отдаленных регионах, где нет крупных торговых маршрутов, а города-государства возвышаются как одинокие шпили посреди бесконечных пепельных пустошей и развалин, разница между пониманием разумного и неразумного, гуманного и негуманного смывается окончательно, и законы принимают самые извращенные формы. Ценность человеческой жизни определялась ровно тем, сколько за нее готовы были платить, а жестокие правила окружающего мира накладывали свои правки.       Город, стоявший далеко, за своими стенами поднимался высоко в небо огромным и ярко освещенным шпилем со множеством дополнительных башен и террас, начинавшийся с высокого основания, окруженного внешними стенами, и заканчивавшийся где-то далеко наверху тонкими и изящными башенками дворцов и праздничных залов его правителей. Наружные стены и укрепления, поднимавшиеся на высоту больше двух сотен метров, ощетинились множеством защитных башен, усеянных оружием и артиллерийскими установками, и еще несколько оборонительных периметров охватывали его неровными кольцами, внутри которых теснились промышленные сектора, склады, перерабатывающие мусор заводы и транспортные развязки. Словно огромная пасть, город поглощал все, что поставляла ему окружающая пустошь, и огромные караваны товаров и обработанной руды каждый день исчезали в его недрах, но жителям пустошей проход внутрь был закрыт.       В радиусе нескольких тысяч километров вокруг это был единственный крупный город, раскинувший вокруг себя сеть добывающих шахт, экстракторов и электростанций, вытягивающих последнее из этих земель. У него были даже свои воздушные порты, через которые его власти вели торговлю с другими городами, такими же одинокими шпилями в диких землях, гордыми, сварливыми и независимыми. А миллионы квадратных километров пустошей вокруг оставались на откуп бандам и мутантам, сложившим свое примитивное, дикое и жестокое общество.       Многие из них, сбывая свой товар, прибивались к стенам городов, и там, за пределами оборонительных рубежей и практически у самого основания их стен, закладывали свои палаточные лагеря, разраставшиеся в целые кварталы и трущобы. Их жители довольствовались объедками, достававшимися из мусора, выгребаемого из города за внешние стены, контрабандой и перекупкой всего, что привозили торговцы, слишком нечистые на руку или недостаточно богатые, чтобы их пускали к официальным торговым зонам. И в этих трущобах процветали черные рынки, а главное, именно там чаще всего появлялись крупные невольничьи базары. Рабы слишком опасный товар, чтобы массово их пускать за стены, но здесь, где официальной власти правителя города не существовало, они отлично уходили с молотка. Зачастую тем самым гражданам, вышедшим из кварталов на верхних уровнях шпилей, чтобы удовлетворить свое желание обладать чужой жизнью.       Большая часть построек рынка была создана из того, что город выбрасывал, как и почти все трущобы вокруг городских укреплений. Когда же рынок разросся и разбогател, в нем появились отдельные павильоны, предназначенные для самых диковинных товаров или же самых благородных из посетителей, чей взор не привык пачкаться о грязь, ржавчину и пепел, заносимый с пустошей. Это были постройки с гладкими стенами из серого переработанного пластика или композита, с дверьми шлюзового типа, внутри которых работали очистители воздуха и обогреватели. Там выставляли лучший товар, и далеко не каждый торговец мог туда попасть.       Только самые опытные из покупателей хорошо понимали, что самый лучший товар там они не найдут. Там завышали цены и продавали экзотику или редкости на потеху своим будущим владельцам, но там все еще придерживались каких- то правил и приличий. Самые жестокие аппетиты утолялись среди ржавых контейнеров и раскрытых тентов, пропитанных маслами. На самом краю невольничьего рынка раскинулись мясные ряды — здесь можно было купить мясо любого разумного вида или же попросить разделать свое недавнее приобретение. Люди и гуманоиды легко ставили в один ряд с неразумными животными другие виды, не видя причин отличать одно мясо от другого. Там же можно было найти и таксидермистов, готовых на любые необычные заказы, и там же находили наемников, готовых привезти из пустошей что-то по особому запросу. Появляться там официально считалось постыдным и не одобрялось, но агенты от анонимных нанимателей могли прийти даже с самых верхних уровней городского шпиля. Какие запросы выполняли они — особо не распространялся никто, понимая, что без особых причин наживать себе новых врагов не стоит.       Этот покупатель явно прибыл от очень важного человека, в богатых одеждах и очень уверенный в себе. Он покупал не для себя, а выполнял очередной заказ. Существовали даже специальные перекупы, готовые при сохранении полной анонимности выполнить любой заказ, отлично зная, что и кого можно найти, где лучшие цены и как сделать все максимально быстро и без лишних вопросов. Весьма вероятно, что этот гуманоид из их числа. Особенно на фоне того, как уверенно он ведет дела с работорговцами.       — Хорошо! Двадцать пять монет за каждого! — торговец, оттопырив нижнюю губу, обнажив торчавшие толстые и пожелтевшие клыки, криво торчавшие из челюсти, все же согласился, понимая, что переспорить уже не сможет, а терять такого клиента нельзя.       — Пусть эта девка покажет, что умеет, — покупатель кивнул и показал пальцем на товар, из-за которого и завязался их торг. Девушка была практически обнажена, прикрытая только мешковиной, чтобы не было особо видно ее синяки и ссадины от недавних побоев. Стоя на коленях со связанными ногами и руками, привязанными к палке, протянутой за шеей, она опустила взгляд вниз и даже не смотрела на торговцев.       Ее продавец внимательно посмотрел на девушку и хрюкнув, выражая недовольство. Оркоид, один из множества подвидов, расселившихся по пустошам, он, как и многие его сородичи, считал человекоподобные расы слабыми и уязвимыми, но легко об этом забывал, как только дело касалось прибылей.       — Она вряд ли готова что-то показать. Вчера мои парни ее очень хорошо отделали за то, что сопротивлялась.       — Но ты выставил ее как товар, — посмотрел на него покупатель все с тем же надменно насмешливым выражением лица. Оркоиды и им подобные никогда не славились сильным интеллектом, и торговцы из их вида были глупые, упрямые и очень жадные, так что торговать с ними, с одной стороны, легко, поскольку проговариваются и не успевают следить за мыслью, а с другой — весьма сложно. Они упрямы и агрессивны, и потому уступают что-то с большой неохотой. — Раз она товар, то ты должен товар показать. Я хочу увидеть, чего стоят рабы, за которых я плачу по двадцать пять монет за тушку.       — Хорошо! — торговец взмахнул толстыми руками, заканчивавшихся короткими и плохо сгибавшимися пальцами, больше похожими на сардельки. Черные обгрызенные ногти были абсолютно неухоженными, пораженными грибком и гнилью, и потому заставили скривиться покупателя, от которого пахло благовониями, а каждый сантиметр его кожи был тщательно ухожен. — Но, если эта туша подохнет, ты оплатишь ее в любом случае!       — Только из искреннего уважения к тебе, — продавец улыбнулся краешком губ и кивнул головой, после чего жестом велел девушку освободить. Его охранники, тоже гуманоиды, но более человекоподобные, с плоскими широкими лицами и маленькими, близко посаженными глазками, убрали оружие и быстро сняли с девушки веревки. Она с ледяным взглядом посмотрела на покупателя, а потом и на продавца, даже отошедшего на шаг на всяких случая. И только она попыталась встать, как поврежденные ноги ее подвели, и девушка упала на одно колено, едва не закричав от боли.       — Видишь! Она не готова! — всхрюкнул продавец, показывая на нее рукой. — Ты что хочешь увидеть?! Хочешь опозорить меня?! Покупай сразу, через пару дней она покажет, что умеет!       — Я смотрю тот товар, который ты продаешь, — заметил покупатель в ответ, отмахнувшись от его недовольных хрюков. — Если твой товар дефектный, я заплачу за него две пятых от оговоренной цены…       — Что?! — работорговец сразу дернулся, но его остановила поднятая рука.       — А если она действительно боец, тогда заплачу в полной мере за каждую тушку, которую куплю… Это будет справедливо. Выстави против нее кого-нибудь… Хотя нет, я сам выберу… Пусть вот он покажет, — покупатель указал пальцем на крепкого мускулистого раба, сидевшего прикованным у соседнего столба и исподлобья наблюдавшего за происходившим. — Он похож на то, что стоит двадцать пять монет.       Когда охранники освободили и его, раб распрямился и растер затекшие ладони, посмотрев сначала на покупателя, а только потом на своего противника. Дикарь или дикий, как их называли здесь, когда-то был воином своего племени и защитником, прежде чем стал рабом. И все же, в первую очередь, он выживал. Приспосабливался. И отлично понимал, что от того, как себя покажет, зависит его будущее. И потому напал без всякой жалости, даже не посмотрев, что его противник едва стоит на ногах.       Девушка успела увернуться от первого удара, но второй пропустила, и кулак с силой угодил ей в живот под ребра. Она упала, одновременно почувствовав, как весь воздух из легких вышел, сменившись пронзительной болью. Ее же противник, не останавливаясь, продолжил наносить удары уже ногой, даже не давая подняться.       — Хватит! — рявкнул торговец, замахав толстыми руками. — Этот товар еще продать надо! Не портить до конца! Хватит!       — Это не выглядит впечатляюще, — заметил его покупатель, разочарованно покачав головой. — Дикий товар, который еще и так плохо выглядит. Вот того я возьму, а вот это… Мне не надо. Могу взять ее за пять монет, просто развлечения ради.       — Пять монет?! Это все равно что задаром! Нет! Такая цена меня не устраивает! — оркоид даже слюной брызгать начал, возмущенный таким подходом к торгу. — Ты и так цену сбил больше, чем наполовину, совсем меня без штанов оставить хочешь?!       — Хочу, — спокойно ответил ему покупатель, чуть улыбнувшись кончиками глаз и покачав длинной шеей. — Ты же знаешь, какого я прекрасного мнения о тебе и твоем умении вести дела. Потому меня уже начинает разочаровывать твое постоянное желание излишний раз нажиться на том, что не стоит даже взгляда моего повелителя. И потому я колеблюсь перед желанием напомнить ему и потратить его столь драгоценное время на то, чтобы напомнить, какой плохой товар ты посмел продать в прошлый раз. Тогда, быть может, мне не придется вновь лицезреть твою слюнявую физиономию в этом месте, для которого ты излишне грязный.       Оркоид оскалился, плохо скрывая свое бешенство от того, как его загнали к стенке. Слюна стекала с торчавших клыков, оставляя длинные полоски на раздувшемся бородавчатом подбородке.       — Я продам всех за двадцать пять момент, как ты хочешь. Если не хочешь за эту сумму, то остальные пойдут на мясной ряд, но по пять монет продавать не буду!       — Значит, по двадцать пять монет, — покупатель кивнул. — Я сам выберу, кого возьму. С остальными поступай, как тебе заблагорассудится. За сим сделку можно считать заключенной. Мои люди сами заберут товар, об этом можешь не беспокоиться.       — Заключена, — кивнул торговец, все еще продолжая злобно скалиться.       Девушку покупатель не стал брать, и ее участь после этого можно было считать решенной. Все рабы, которые не получалось сбыть, становились ненужными и чаще всего оказывались на мясных развалах дальних окраинах трущоб. Ведь тела разумных существ все равно оставались мясом, на которое всегда имелся спрос. Одни гуманоиды с легкостью питались другими гуманоидами, ничуть не заботясь о том, что когда-то и те спокойно разговаривали и мечтали. Всего лишь пища. Пища, которая в Пустошах всегда в цене.       Таких рабов, проданных на убой, чаще всего называли «живыми консервами». Их держали в стойлах, пристегнутых наручниками к стенам или потолку, так плотно, что не оставалось места даже чтобы развернуться, а жизнь поддерживали питательными добавками. Кормежка осуществлялась через шланг, воткнутый в рот, и так подавалась серая и с привкусом гнили питательная масса. И в таком виде несчастные продолжали свое существование, сохраняя мясо свежим, пока не находился покупатель.       Официально мясо других разумных видов было запрещено как продукт в большинстве цивилизованных государств и городов, но чаще всего законы соблюдали лишь до тех пор, пока не появлялась возможность их обойти. Вырезку с таких мясных развалов зачастую продавали даже в городских магазинах, маркируя под другие сорта или же вообще без всякой маркировки.       Всех, кто должен был пойти на мясо, продавали отдельно. Там не было ни торгов, ни аукционов. Продавали на вес, загружая целыми машинами до тех пор, пока хватало места. Торговцы, закупавшиеся мясом, даже особо не смотрели на качество товара, уверенные, что все пойдет в дело. Только некоторые выбирали особые сорта, подбирая более редкие и экзотические виды для специальных заказов или по особым просьбам покупателей. Не все рабы могли смириться с мыслью, что их судьба закончится таким образом. Были и крики, были и истерики, и мольбы о пощаде, но на них уже не обращали внимания. Если туша привлекала к себе много внимания, с ней обходились так, как и положено с непослушным скотом — избивали, пока не успокаивался или пока не переставал кричать. После чего закидывали в кузов к остальным.       Вся вонь, крики, визги погонщиков, загонявших тесно сбившихся людей и ксеносов, практически обнаженных, в тесные грузовые машины, мольбы о пощаде и звуки электрохлыстов — все сливалось в единую картину безумия и ада, поднявшегося на землю. Тесные кузова со стенками из листового металла были покрыты толстым слоем грязи непонятного происхождения, вонявшей так, что внутри практически невозможно дышать. Пандус был скользкий и вытоптанный, кто-то из рабов поскальзывался и падал, но остальных гнали так тесно, что даже не было возможности обойти упавшего, и чаще всего его просто затаптывали.       А потом, когда машины приезжали на место, их выгружали и начинался новый круг ада, в котором всех рабов распределяли по стойлам. Покупателями оказались оркоиды, державшие собственную скотобойню на самой окраине мясных рядов, откуда пахло кровью и потом. Приземистое и длинное здание, сколоченное из мусора и корабельных обломков, было разделено на несколько помещений, самым крупным из которых были стойла для живых консерв. Дальше шла бойня, где туши забивали и разделывали, а последней частью оставалась лавка, где уже подготовленное на продажу мясо выкладывалось ровными рядами на прилавки перед покупателями.       Разница между тушей и мясником была лишь в том, по какую сторону решетки стойла стояли. На скотобойне работали и оркоиды, и люди, и другие расы, равно как и в качестве туш там можно было найти самые разные разумные виды. Одни были в тяжелых костюмах из грубой прорезиненной ткани, а другие вынуждены были тесно толпиться в стойлах, порой сдавленные так, что не могли даже шевелиться. Работники, забравшись на подножки у стенок между стойлами, помогали упихивать свежих пленников плотнее, пристегивать их и запихивать трубки кормления в горло. Их лица были закрыты масками и тяжелыми защитными очками, там что не видно даже глаз, но работали они уверенно и спокойно, будто и не замечая, что порой в этой толпе встречаются и представители их собственного вида.       Все происходило будто во сне, в том самом слишком реалистичном кошмаре, но все же слишком диким и безумным, чтобы быть на самом деле. Ощущение было таким, будто все происходило не с ней, будто кто-то рассказывал очень жуткую историю, и воображение разыгралось, представив перед глазами всю картину. Хотелось просто закрыть глаза покрепче, а потом открыть, и вокруг все так же, как и раньше. Только сколько раз не жмурилась, реальность не менялась. Ее жизнь по итогу должна была закончится именно так — в окружающей грязи, зажатой среди потных и грязных тел, таких же обнаженных, как и она сама, с разбитыми надеждами и без шанса на спасение. И все оборвется даже не по ее собственной воле, а когда очередной изверг с извращенными вкусами решит, что хочет отведать именно ее человеческого мяса.       В стойлах не было смены дня и ночи, освещение от старых и грязных ламп под низким потолком оставалось одинаково бесполезным, его едва хватало на все помещение. Глаза постепенно привыкали к полумраку, где единственным различимым окружением оставались тела впери сбившихся пленников, таких же напуганных отчаявшихся и не способных двигаться. Словно специально их пристегивали за руки, подтягивая наверх, из-за чего кисти сильно затекали, а ноги сводила судорога. Трубка во рту не давала толком говорить, позволяя только дышать с трудом и мычать. Не было возможности даже покончить с жизнью, поскольку для этого требовалось хотя бы двигаться. Мир замер в одной точке, разделяемой только периодами кормления, когда в горло лезла тошнотворная питательная масса.       Единственное, что не давало окончательно сойти с ума и лишиться последних капель рассудка — постоянно напоминание себе, кто она. Кем она была и кем является, пока об этом еще помнит. Она снайпер. Она разведчик. Она гордый боец погибшего каравана, который сражался до самого конца. Ее зовут Аяк. Аяк, дочь Ролана, последняя из рода Китари. Последняя из своего племени, перебитого жестоким врагом.       Она не помнила, как выжила. Последнее, что осталось в памяти — забрало шлема врага, направившего на нее свое оружие, и ненависть, смешанная с отчаянием, полностью поглотившая душу. А потом была темнота.       Очнулась она уже когда ее вытаскивали из-под трупов соплеменников. Солдат, обнаруживший выжившую, был в другой броне, чем ее прежние враги. Он даже дал ей воды, помог подняться на ноги, а потом отвел к остальным. У самой девушки не было даже сил, чтобы сопротивляться, их едва хватало на то, чтобы перебирать ногами и держаться за плечо солдата. Голова была пустой и очень тяжелой. Каждая мысль, которая вспыхивала в сознании, двигалась медленно и будто нехотя, как через толстый слой желе. Хотелось просто закрыть глаза еще раз и уже никогда их не открывать снова.       Там, куда ее привели, был свет. Много яркого электрического света от больших прожекторов, установленных по периметру. Страшное расточительство, как ей показалось. В караване всегда берегли энергию, стараясь не использовать больше, чем необходимо, и такое освещение, захватывавшее большую территорию, не только всего лагеря, но и вокруг периметра, больше подходило для больших городов. Такое она видела только у крепостных стен городов-государств, с каким торговал караван, и это всегда казалось какой-то невероятной роскошью.       Однако свет выхватил из темноты и знакомые силуэты. Тяжелые танки и бронемашины, узнаваемые очертания боевых доспехов солдат, охранявших периметр, даже символы на их броне — их она вспомнила сразу же, как только глаза немного привыкли к свету. Этот герб — золотой грифон на зеленом щите — его она узнала бы даже на смертном одре. И в лагере он был буквально повсюду — на броне машин, на наплечниках солдат и даже на знаменах, гордо поднятых над лагерем вместе с другим флагом — на желтом развевавшемся полотнище черный крылатый лев, вставший на задние лапы. Второй флаг она видела впервые, но сразу же поняла, что ненавидит его также сильно, как и первый герб, раз они висят рядом.       Девушка попыталась вырваться, но ей уже не дали, вместо этого бросив к остальным пленникам, сидевшим за забором из колючей проволоки под охраной нескольких солдат. Их было совсем немного, несколько десятков — все, кто выжил из большого кочевого каравана, включавшего в себя некогда десятки машин и сотни людей. И все же это была единственная радость — понимание, что она не единственная, кто выжил. Пусть и в плену, практически сломленная, без оружия и раздавленная масштабом разгрома, девушка тогда улыбнулась — она думала, что надежда еще осталась.       История ее плена осталась смазанным пятном. Там практически ничего не происходило. Только в один день пленников погрузили на один из воздушных транспортов, явно не предназначенный для перевозки людей. Аяк запомнился только большой и пустой трюм с металлическим полом и ребристыми стенками, на котором все еще лежали ремни для закрепления грузов. И страх, когда впервые в жизни ощутила чувство подъема и отрыва от земли.       Новое место, куда их привезли, оказалось уже приграничным городком, одним из многих, которые возникали на границах крупных государств, разрастаясь возле пропускных пунктов и таможен. За границами государства законы уже не действовали, и именно через такие городки обычно шла большая часть контрабанды. Пограничные службы об этом знали, но зачастую сами и курировали такие маршруты и пути, получая свою долю. И этот городок от таких ничем не отличался, за исключением того, что практически полностью был построен из корабельных обломков. Как рассказывали сами местные, над этими землями когда-то прошел большой бой воздушных кораблей, и их разбитые остовы, засыпанные песком и пеплом, заржавевшие и покрытые оксидами, все еще лежали по окрестностям. Местные их растаскивали, снимая все ценное, что осталось, а из металла и обломков собирали себе жилище.       Городок, разросшийся на остове рухнувшего корабля, занимавшего большую часть небольшой долины, был оживленным и очень шумным. Через него шел наземный торговый путь к границам государства, откуда их привезли, а выше, на выходе из долины, располагалась сама приграничная крепость. Она выполняла роль таможенного пункта, а ее гарнизон охранял границу, заодно занятый тем, что проверял караваны, пытавшиеся попасть на территорию королевства. Те, кого не пропускали, вынуждены были торговать в городке, и вокруг него постоянно шумел лагерь торговцев и караванщиков. Одни ждали своей очереди, чтобы пройти, другие уже возвращались, а третьи, которые так и не смогли пройти, торговали прямо здесь, чтобы сбыть хотя бы часть товаров и не возвращаться обратно с полным грузом.       Здесь пленники быстро оказались на местном рынке рабов, проданные офицером, который их и привез, практически сразу же местному торговцу, оркоиду с большой плоской мордой и отвисшей передней губой. Тот оказался довольно жадным дельцом и не торопился уходить, продавая рабов в первую очередь тем, кто возвращался из-за границ государства. И там большинство выживших оказалось разделено. Кого-то продали почти сразу, кого-то расселили по разным загонам, а кто-то просто пропал, и что с ними произошло, никто не мог сказать.       Аяк провела там в клетках почти две недели. Рабов держали впроголодь, чтобы не могли поднять восстание и не сопротивлялись. Хотя сама девушка думала, что в первую очередь это из-за того, что их новый владелец просто жадничал и экономил на еде для своего товара. И именно там, в клетках, она познакомилась с другими рабами, которые были лучше осведомлены о происходившем здесь. Они же и рассказали девушке, в какой ситуации все оказались.       Огромное государство, которое начиналось за стенами крепости на выходе из долины — Рейнсвальд. И они находились у самых границ Тристанского бароната, который, как поняла девушка, был государством внутри самого этого государства. Именно ему принадлежал герб с золотым грифоном, и именно его войска уничтожили их караван. Почему так произошло, ей тоже смогли объяснить. Рейнсвальд и его правители не терпели чужаков, и вина ее племени была в том, что они по незнанию забрели на территории, которые баронат считал своими. Этого, как оказалось, было достаточно, чтобы подписать смертный приговор всем без исключения. Аяк узнала, что в Рейнсвальде таких, как они, называли дикарями, но действительно дикарский поступок совершили именно те, кто маршировал под гербом грифона.       Тогда она поклялась выбраться и отомстить за смерть своего племени. Как именно это должно произойти, она не знала, но была уверена, что однажды момент все же выпадет. Впроголодь, под постоянной охраной, запертая в клетке и выставляемая на торги, она верила, что такой момент однажды наступит. И теперь оказалась здесь, на бойне, в последний миг своей жизни все же поняв, что шанса сбежать может все же и не наступить. Отсюда выход был только один. В качестве очередного деликатеса для очередного извращенца, уверенного, что у него есть право распоряжаться чужими жизнями. Отчаяние поглощало девушку, и только постоянные повторения, кто она на самом деле, не давали лишиться последних искорок разума.       Она снайпер. Она разведчик. Она последняя из гордых бойцов каравана, которые сражался до самого конца против ненавистных солдат Тристанского бароната. Она поклялась отомстить.       Сколько времени прошло, она толком и не могла сказать, сознание уже не пыталось делить его течение на какие-то отдельные отрезки. Только в один из дней очередь дошла и до них. Работники скотобойни начали всех выводить из стойла и гнать дальше. Пленники не могли даже самостоятельно стоять на ногах, сведенных судорогой, и валилась на пол, как только снимали наручники. Их избивали и заставляли подниматься, а они снова падали. Девушка и сама не смогла сделать ни шага, как только ее освободили. Ноги вообще не ощущались, словно плохо приделанные протезы, все тело поле от судороги, а на кистях запеклась кровь от жутких ран, оставленных наручниками, протершими кожу до самого мяса. Она только пыталась не закричать, чтобы тоже не получить электрохлыстом по спине. Реальность, выпавшая из непрерывной агонии и ожидания смерти, теперь казалось еще страшнее. Мысли спутывались и сбивались, цепляясь за единственную мысль, все-таки пробившуюся в воспаленное сознание — очень хотелось жить.       Их тащили на бойню. Когда не могли уже идти и избиения не помогали, работники хватали их удавками на длинном шесте, и так тащили дальше. Кого не могли подхватить удавкой, цепляли металлическим крюком, и несчастные орали от боли, пока их волокли по грязном полу, залитом кровью, землей и нечистотами. Мимо них тянулись такие же стойла, одинаково забитые пленниками, потерявшими всякую волю к жизни, едва освещенные лампами, туда, откуда очень сильно пахло сырым мясом, и откуда просачивались струйки крови, растекаясь по проходу из-под запертой двери.       Дверь открылась, и в нос, уже практически лишенный возможности чувствовать хоть какие-то запахи, ударила вонь гнилой крови и свежего мяса. На выложенном грубой белой плиткой полу стояли однотипные металлические столы, на которых несколько сотрудников бойни, вооруженные автоматическими пилами и широкими мясницкими ножами, разделывали мертвые тела. В дальнем углу бойни скопилась уже целая куча свежих костей, среди которых угадывались и человеческие, еще влажные от крови, а рядом с ними валялись обрезки мышц и кожи, выброшенные как мусор. Зрелище было настолько дикое и непривычное, что девушка забилась в удавке, пытаясь вырваться скорее рефлекторно, чем действительно понимая, что происходит.       — Тащи сюда! Заказ на человеческое мясо! — рявкнул один из мясников, указав пальцем на приведенных пленников. Большой и растолстевший оркоид с грубой серой кожей и выступавшей верхней челюстью, непропорционально раздутой и торчавшими наружу зубами, был почти наголову выше любого другого из работников бойни. Взяв пневматический пистолет, он схватил за волосы первую жертву и одним движением всадил металлический штырь человеку в голову. Жертва успела только закатить глаза и задергаться в судорогах. После чего повисшее тело забросили на стол для разделки.       Другая жертва успела закричать, прежде чем и ее голову пробили пневматическим пистолетом. Дело пошло по накатанной, больше напоминая для испуганного скота апокалиптичную картину пиршества демонов. Все казалось настолько нереальным, что Аяк не могла поверить, что все происходит с ней на самом деле. В той жизни, что была прежде, она слышала о подобных бойнях, но это всегда были какие-то жуткие истории, происходившие где-то очень далеко. Каннибалов и людоедов в племени не признавали и расстреливали, если таких находили. Пару раз в Пустошах они даже сталкивались с набегами таких дикарей и даже видели последствия их пиршеств. И все равно она не могла поверить, что подобное может быть поставлено вот так, на поточное производство, полностью лишавшее человека права быть человеком.       Большая мохнатая лапа с желтыми обломанными ногтями потянулась и к ней, и девушка рефлекторно сжалась, пытаясь увернуться, но все было бесполезно. Ее схватили за волосы и потащили к оркоиду, снова заряжавшему пневматический пистолет. Она кричала. Во всяком случае, ей так казалось. Мир внезапно стал пустым, лишившись всяких звуков и эмоций, голова полностью опустела, заполнившись одной единственной мыслью — жуткий ужас неизбежной смерти.       Оркоид поднял голову, будто что-то услышал. Остальные работники тоже замерли, оставив свои дела. Им внезапно стало не до свой работы, и впервые секунды девушка даже не поняла, что происходит. А потом и до нее донесся грохот взрыва. А потом еще один. В этот раз гораздо ближе. Его догонял звук еще одного, в этот раз прозвучавшего совсем близко, а ему вслед неслись звуки выстрелов.       — Что происходит?! — вырвалось у оркоида, отложившего свое оружие. А выстрелы уже были совсем рядом. Он даже не успел закончить фразу, плюясь стекавшей с клыков слюной, как выстрелы раздались совсем рядом. Даже пленники притихли, сжавшись ниже, а работники рефлекторно схватились за тесаки, чувствуя, угрозу.       И в этот миг двери выбило взрывом. Листовое железо разорвало как тонкую бумагу, и створки разлетелись в разные стороны. Внутрь полетели светошумовые гранаты, и мир исчез на несколько мгновений, залит ярким светом. Аяк скорее рефлекторно, опираясь на старые навыки, сохранившиеся где-то на задворках сознания, зажмурилась и отвернулась, приоткрыв рот и закрыв уши руками, но все равно в голове все зазвенело. Не все успели так отреагировать, и многие, как работники, так и скот, закричали, зажимая глаза и уши. Крупный оркоид прижал свои треугольные уши и заревел, обнажая все клыки. И в следующий миг плазменный заряд пробил ему голову. Черепная коробка разлетелась в клочья, и обезглавленное тело пошатнулось, а потом рухнуло на пол.       Все произошло в считанные мгновения. В пробитом проходе показались солдаты в боевой броне, на ходу ведя огонь. Завыли плазменные винтовки, и работники бойни не успели ничего даже сделать. Их разрывало на куски прямыми попаданиями, и изодранные тела валились на залитый кровью пол.       Солдаты действовали профессионально и уверенно, быстро распределяясь по бойне и отстреливая работников, даже не предлагая сдаться. Это сложно было даже назвать боем. Это была зачистка. Выстрелы звучали недолго, меньше одной минуты, а потом воцарилась показавшаяся непривычной тишина.       — Товарищи! Успокойтесь! С этого момента вы в безопасности! С вами солдаты Добровольческой Бригады! Мы не причиним вам вреда! — раздался громкий голос, усиленный внешними динамиками шлема. Девушка увидела одного из солдат в боевой броне, который, держа оружие правой рукой, левую поднял над головой, стараясь быть более заметным. — Просим прощения, но сейчас нам необходимо ваше содействие! Вам обязательно помогут, но, пожалуйста, не торопите события! К каждому из вас подойдут. Те, кто могут ходить, помогите встать своим товарищам по плену! Те, кто в состоянии говорить, пожалуйста, сообщайте о пострадавших нашим медикам! Любая ваша помощь будет неоценима!       В разбитую дверь теперь хорошо доносились звуки выстрелов и взрывов, словно снаружи шел жестокий бой, но солдаты, занявшие скотобойню, действовали уверенно и спокойно. Они выгляди так, будто четко понимали, что контролируют ситуацию. Уже через пару минут появились и другие бойцы, в облегченных экзоскелетах, и у каждого из них был абсолютно белый наплечник с голубым кругом в центре. Они помогали пленникам, освобождая их от цепей и по возможности оказывая первую помощь. В первую очередь обращали внимание на тех, кто выглядел поживее.       — Вы меня понимаете? — девушка, судорожно оглядывавшаяся по сторонам, внезапно поняла, что один из этих бойцов подошел к ней. Зеркальное забрало круглого шлема закрывало верхнюю половину лица, но рефрибер, защищавший дыхательные пути в пустошах, в эту минуту болтался на одном креплении с правой стороны, открывая нижнюю часть. Это был не человек. Чешуйчатая кожа и торчавшие из подбородка рожки указывали на принадлежность к рептилиевым расам. Однако, его связки развиты достаточно хорошо, чтобы использовать Универсальный язык. Видя, что девушка истощена как морально, так и физически, он первым делом всадил ей в плечо полевой шприц. Аяк вздрогнула, но введенное вещество теплом разлилось по телу, наполняя силой. Видя, как она дернулась, солдат изобразил улыбку. — Не переживайте. Это стимулятор и немного стабилизаторов. Можете говорить? Вы меня понимаете?       Девушка кивнула, и солдат кивнул.       — Хорошо. Идти можете самостоятельно? — он чуть наклонил голову, изучая, как она выглядит внешне, и сам покачал головой еще до того, как Аяк смогла ответить. — Сидите, не напрягайтесь. Вы сильно обезвожены. Теперь все хорошо, вы в безопасности. Поднявшись на ноги, солдат замахал рукой.       — Носилки сюда, быстрее! Сильное обезвоживание, серьезные повреждения кистей, возможно заражение. Вторая категория!       Введенное лекарство продолжало действовать, и мир постепенно восстанавливался в единое целое, больше не раздробленный на отдельные образы и воспоминания. Аяк все еще плохо понимала, что происходит, но вокруг нее кипела работа. Солдат стало еще больше, они помогали недавним пленникам, обращаясь с ними как с людьми, а не как со скотом. Многие таскали носилки, помогая тем, кто уже не мог даже стоять на ногах. Другие поддерживали тех, кто еще мог как-то ходить, помогая им выбраться. А бойцы в броне пропали, больше занятые охраной периметра. И по доносившимся снаружи звукам еще можно было понять, что бой снаружи еще идет.       — Вы меня понимаете? — ее снова отвлек голос, принадлежавший уже другому солдату. Он выглядел практически также, как и тот, только его нижняя часть лица выглядела совершенно иначе. Там был темный ребристый подбородок гуманоида, расы которого девушка вообще не могла узнать. Он был вместе со своим напарником, они принесли носилки. Аяк утвердительно кивнула. — Замечательно! Мы вам поможем, не переживайте. Сейчас будет немного больно…       Аяк прикусила губу, чтобы не вскрикнуть, когда в руку вошла игла поднятой над носиками капельницы. Солдат только одобряюще улыбнулся.       — Не переживайте, это физраствор. Он поможет справиться с обезвоживанием. Вы теперь в безопасности…       Девушка попыталась встать, но ноги все еще не слушались, и Аяк не смогла даже приподняться, застонав от судороги, пробившей до самого таза. Солдаты аккуратно подхватили ее и положили на носилки, прикрыв тонким, но чистым покрывалом.       — Главное — не теряйте сознание, — посоветовал один из них, когда уже подняли ее с пола и понесли наружу. — Задержите дыхание, воздух снаружи не совсем подходит для дыхания, внутри будет лучше…       На улице было гораздо светлее. Мясных рядов просто не существовало, разбитых минометным и пушечным огнем. Разбитые осколками палатки, перевернутые прилавки и множество тел, охваченных огнем. Кострища и пожары были буквально повсюду, в воздух поднималось столько дыма и гари, что даже дыхание перехватывало. Тошнотворно пахло горелым мясом и озоном от плазменных выстрелов. Большая часть трущоб пылала, и там продолжал кипеть бой. Выстрелы и взрывы звучали совсем рядом, и солдат было здесь значительно больше.       На расчищенной площадке, там, где раньше располагалась центральная торговая площадь, стояли большие шестивинтовые транспортники, раскрывшие все люки по периметру. Похожие на шайбы, с высокими округлыми стенками, но стоявшие на толстых и крепких механических опорах, не убираемых даже при взлете, эти машины отлично подходили для масштабных десантных операций. Тяжелые и медленные, но способные единовременно перевозить огромное количество грузов, людей и техники. Прямо на глазах у Аяк один из них запустила двигатели и, гудя раскручиваемыми винтами, медленно поднялась в воздух, а на освободившееся место спускался другой такой же, уже в воздухе открывая люки. Гул винтов стоял такой, что даже заглушал грохот взрывов.       В винтокрылы грузили спасенных. Медики были в каждой машине, рассаживая людей и раскладывая носилки с теми, кто не мог стоять. Места не хватало, приходилось экономить каждый сантиметр, и людей укладывали в два или три ряда, закрепляя носилки на специальных держателях. Внутри пахло также, как и раньше дома. Аяк даже почувствовала, что сердце забилось чаще. Пахло горячим металлом, маслом и резиной. Даже звук работавших двигателей навевал воспоминания о прошлой жизни. И девушка не сразу заметила, что по щеке у нее сбегает слезинка.       — Девушка, вам хуже? — санитар, помогавший загружать раненных, обратил внимание, что она плачет, но девушка отрицательно замотала головой.       — Прошлое вспомнила… — она открыла рот, но говорить получалось с трудом, связки болели, растянутые трубкой для кормежки, и собственные слова звучали странно и будто непривычно, болью отдаваясь в горле при каждом звуке.       — Не бойтесь, товарищ, уже все позади, — санитар не понял, что она имела ввиду и решил, что речь о пережитом на бойне. Он проверил ее капельницу, а потом воткнул в нее еще один шприц, добавив лекарство. — Это легкое обезболивающее и успокоительное. Вы теперь в безопасности. Добровольческая Бригада никого не бросает. Можете пока отдохнуть.