Пустой мир. Книга 2. Сумерки войны

      Здесь пахло гарью и пеплом. Сама земля выгорела и обуглилась, словно когда-то сама почва пылала как костер. Ее пересекали трещины и провалы, порой едва заметные, а порой больше напоминавшие ущелья, узкие, но невероятно глубокие. В одну из таких провалился рабочий дрон, и он продолжал падать, пока хватало передатчика сигнала. Здесь ничто живое не могло существовать. Даже воздух был отравлен. Без замкнутых дыхательных систем и полностью изолированных защитных костюмов находится здесь было невозможно. Фильтры, рассчитанные на несколько дней непрерывной работы, здесь забивались меньше, чем за пятьдесят часов. Казалось, будто сам мир ополчился на человека, желая от него избавиться. И теперь сама реальность выгибалась от ненависти к живым, проникшим в это место.       - Докладывайте! – тристанский барон переключился на выделенный офицерский канал, глядя прямо перед собой на открывшуюся впереди пустошь. – Есть новая информация?       - Никак нет, господин барон. Наше оборудование не адаптировано под подобные условия. Мы даже не можем с точностью установить хронологическую шкалу. Каждый аппарат показывает свое время, сколько бы мы их не настраивали. Некоторое оборудование даже считает часы в обратном порядке, хотя полностью исправно. Пока наиболее актуальным остается предположение, что мы находимся вне пределов стабильного течения времени. Оно здесь просто не властно… Это касается и остального. Мы не можем настроить систему координат, потому что не фиксируем магнитных полей или течений. Мы не можем определить расстояния методом визуального контроля или лазерного замера, потому что реальность здесь не подчинятся привычным нам законам. Пока что это только предположения, но для установления их подлинности потребуется значительное количество времени и экспериментов. Прежние рекомендации остаются в силе. Не использовать дронов или киборгов. Их системы не подготовлены для такого, они либо потеряются, либо зависнут из-за многочисленных ошибок… Мы делаем все, что можем…       - Это ведь подтверждает правильность наших предположений, не так ли? – Эдвард Тристаснкий старался говорить спокойно, хотя сам чувствовал, как на затылке у него собираются мурашки. Как у хорошего охотничьего пса, уверенно взявшего след. С каждым шагом он был ближе к раскрытию одной из самых главных тайн этого мира. Только чем дальше он продвигался, тем больше вопросов возникало. Нити паутины лжи и секретов опутывали весь этот мир, и как только пришлось отойти от привычных путей, ее узор становился все сложнее и хитрее, превращаясь в сплошной лабиринт древних мифов, загадок, слухов и древних свидетельств.       Вот уже три года, как они покинули пределы Известного Пространства. Он уже не был даже уверен, что в самом Рейнсвальде прошло столько же времени. Оно не течет везде равномерно, как может казаться. И корабельные датчики подтверждали это. Где-то время шло иначе, где-то быстрее, где-то тянулось медленнее. Это не было заметно даже на точном оборудовании, и только сверяя данные с разных точек в Известном Пространстве одновременно, получалось зафиксировать подобные изменения. И чем дальше уходили поиски, тем более сложными и масштабными выглядели аномалии. Они не были локальными пятнами, расползавшимися по искалеченному миру, как всегда казалось королевской науке. Напротив. Они и были самим миром.       Известное Пространство. Миллиарды и миллиарды световых лет, когда-то открытые и изученные экспедициями королевства, отправленными в дорогу без обратно пути с единственной целью – выяснить законы этого мира и попытаться обнаружить его пределы, теперь же сформировавшиеся в общую картину понимания этого мира. И для кого-то и казавшиеся всем миром. Бескрайние пустоши Поверхности, искалеченной Катаклизмами, усеянные древними руинами и покрытые пепельными пустынями – они были лишь верхушкой огромных подземных царств, уходящих в самые глубины, к корням мироздания, на которых все держалось.       Вглубь земной тверди уходили тоннели, тянувшиеся на тысячи и тысячи километров, пересекавшиеся с полостями и пещерами, где существовала своя жизнь и формировались свои цивилизации. И ни одно из отправленных экспедиций так и не смогла добраться до самых недр, где тоннели заканчиваются. Отважные исследователи и ученые спускались все глубже и глубже, теряя людей, направления и надежду, но продолжали упрямо идти вперед, выполняя волю отправивших их королей. И все равно где-то в королевских архивах, на самых подробных из составленных карт, известные пространства подземелий упирались в белые пятна неизведанной пустоты.       Сама Поверхность, сколько бы ни тянулась, нигде не прерывалась и не прекращалась. Ни одна из экспедиций не смогла добраться до ее пределов, подтвердив теорию о том, что это лишь еще один воздушный остров, просто невероятно огромных размеров. Пройденные миллиарды световых лет лишь отмечали все те же бескрайние пустоши единого плоского мира. Лишь одно подтверждение теории было от пропавшей несколько тысяч лет назад экспедиции в виде дошедшего до королевства искаженного сигнала подпространственной связи. Ее руководитель сообщал, что корабли зависли над пропастью невероятных масштабов, больше похожей на край мира. И то там сообщалось, что дальше их оборудование фиксирует новые массы земли и другие острова. Никто так и не смог подтвердить, так оно или нет. Ни одна из отправленных в том же направлении экспедиций не забралась так далеко и не вышла после этого на связь.       А над Поверхностью тянулось Небо. Бескрайнее. Необъятное. Беспросветно черное и пустое, но при этом столь же манящее и неизведанное. Оно окутывало острова, порой гигантские и просторные, занимавшие миллионы или даже миллиарды квадратных километров, с собственным рельефом, материками и экосистемами. А порой небольшими, до нескольких гектар. Они складывались в архипелаги, кольца и скопления, между ними проходили астероидные поля и туманности, их окружали спутники, малые и большие осколки. Они могли быть едиными или состоявшими из нескольких частей. И именно на островах, ограниченных и замкнутых, но от того более безопасных, чем бесконечные пустоши Поверхности, формировались самые сильные и могущественные цивилизации, бросавшие вызов этому миру в упрямом желании не просто выжить, но и достигнуть вершин развития.       И все это было Известным Пространством. Без четких границ и ровных границ, с огромными провалами слепых пятен и белых зон неисследованного, с давно устаревшей информацией о многих регионах, которая порой не обновлялась столетиями или даже тысячелетиями, оно оставалось единственным осознаваемым пониманием этого черного мира без солнечных светил и звезд. Оно просто было. Оставалось названием, чтобы сохранять в людях надежду на понимание и не давить безумием неизвестности, нависавшим со всех сторон. Полное тайн и загадок, забытых мест и порой состоявшими из легенд и слухов, но все равно считавшимся известным, а потому – понятным.       За ее пределами, пусть неточными и аморфными, начиналась пустота. Незнание того, что нам существовало, порождало ужас и страх, и про пределы, лежащие дальше проложенных картографами границ, говорить было не принято. Только слухи и сплетни, больше напоминавшие истории собиравшихся у огня зевак, которым веры было столько же, сколько и легендам из детских книжек.       И теперь, за этими границами, он собственными глазами увидел многое. И ничего из того, что рисовали безумные фантазии рассказчиков и сочинителей. Такие же земли, такие же государства, войны, политика и прочее. Народы и расы, продолжавшие борьбу за те ресурсы, которые еще оставались. Сложные политические компании, разраставшиеся на полотнах бесконечных интриг и хитросплетений власти. Они даже не знали, что находятся за пределами какого-то Известного Пространства, и сами слышали про Рейнсвальд впервые. Одни с опаской, другие с надеждой, а кто-то и с равнодушием выслушивали прибывших из-за бескрайних далей гостей, которые сами искали здесь что-то, что не могли толком описать, ссылаясь на древние книги и еще более древних сочинителей. Однако и здесь были слухи, истории и легенды, собиравшие уникальное полотно памяти всех разумных рас. И по ним они шли дальше, находя столь нужные точки понимания, совпадавшие с тем, что было написано в доисторических трудах, которые несли с собой. Или же совпадая с результатами исследований в похороненных перед отлетом лабораториях.       Зацепки чего-то древнего, практически забытого и похороненного не только в памяти разумных существ, но и самого мира, привело их сюда. В эти места, которые казались даже странными и пугающими для тех, кто мог подумать, будто видел уже все.       Красный, словно кровь, песок, не тревожимый никаким ветром, слежавшийся в барханы, сохранял после себя следы от сапог солдат даже слишком четко. Они не пропадали, и их не заносило песком. Каждый след оставался хорошо различимым даже спустя несколько дней, словно сам мир замер и прекратил всякое движение, и каждое вторжение в него отпечатывалось навеки. И, что больше всего пугало людей, здесь было небо. Настоящее небо, но почему-то жуткого светлого фиолетового оттенка с багровыми переливами, поразительно светлое, словно освещенное, но при этом без единого светила, оно манило к себе взгляд, но пугало даже самых опытных бойцов. Ничуть не похожее на прекрасные голубые Небеса, какими они описывались в древних легендах. В нем было что-то совершенно чуждое, незаметное взгляду, но осознаваемое каким-то звериным чутьем глубоко в душе каждого человека. От него снились кошмары, а те, кто разглядывал его слишком долго, уверяли, что чувствовали встречный взгляд, будто нечто пыталось рассмотреть их в ответ.       Небо появилось над головами совершенно незаметно. Просто потолки тоннелей над головой постепенно расширялись и становились все дальше и выше, а позже их место стало занимать оно. Сначала едва различимое, небо постепенно заменяло ощущение потолка над головой, и первыми его уловили измерительные приборы, начинавшие показывать, что не могут уловить потолка. Только бесконечную пустоту над головой. А потом это стали замечать и люди. Связь с оставленными кораблями практически прерывалась, сигнал будто плутал там, не находя прохода, из-за чего через туннели в обратно порядки пришлось вести линии проводов и передатчиков.       Эдвард подозревал, что однажды в своих поисках он наткнется на нечто подобное, но какая-то его часть молилась, что такого не произойдет. Он в глубине души все еще надеялся, что ошибается, что нет ничего подобного. И теперь, видя это собственными глазами, он ожесточался все больше и больше. Там, куда он идет, нет места привычным пониманиям логики и надежды. Там нельзя выжить, но тристанский барон должен был сделать невозможное, чтобы совершить задуманное. Если же он не сможет дойти до конца, то должен проложить путь для тех, кто пойдет следом.       На другом конце линии взяли паузу на несколько мгновение, собираясь с мыслями и с силами прежде, чем ответить. Потом все же взволнованный голос ученого подтвердил то, что у него самого вертелось на языке.       - Да, господин. Это уже не совсем наш мир. Это единственное объяснение всем аномалиям, которые мы здесь фиксируем. Только за пределами осознаваемого трехмерного пространства возможны подобные вещи… И здесь мы практически бесполезны. Нам потребуется гораздо больше времени, чтобы все изучить и хотя бы сделать первые предположения о том, как этот мир существует.       - У нас нет на это времени, - Эдвард вздохнул. – Продолжайте собирать данные. Я отправлю на аванпост Тетра-Пять пару человек с данными замеров. А моя группа двигается дальше.       Он оглянулся на своих бойцов. Цепочка бойцов в тяжелой боевой броне, вооруженная стрелковым оружием, спускалась со склона песчаного бархана, красного, как кровь. Песок, встревоженный металлическими сапогами, спадал со склона волнами, оставляя вытянутые разводы на склоне и отпечатавшиеся следы солдат.       Здесь не было ничего, кроме красного песка и странных шипастых стел из черного обсидиана, поднимавшихся прямо из барханов под разными углами. И больше ничего. Не было даже ветра. Только эхо каждого звука, разносившегося на многие километры в неподвижном воздухе. Солдаты чувствовали себя неуверенно здесь, порой оглядываясь по сторонам и не ставя оружие на предохранители. Все вокруг было настолько неправильным и непривычным человеку, что где-то на уровне подсознания возникало чувство опасности. И каждый из них мог сказать, что чувствует на себе чей-то взгляд, словно кто-то пристально смотрел прямо в затылок.       Ориентироваться здесь было невозможно. Локаторы показывали какую-то мешанину из рваных кусков пространства, компас не мог настроится и вращался кругами, а дальномеры каждый раз показывали разные расстояния. Единственный способ бойцам не заблудиться – по ходу движения отряд выставлял проблесковые маячки, оставляя длинную тропинку огоньков, отмечавших пройденный путь. И каждый сто километров пройденного пути разворачивали новый аванпост и тянули проводную связь.       Эдвард Тристанский посмотрел вперед. Туда, куда они держали свой путь. Там, вреди красных барханов и обсидиановых шипов, поднималось явно искусственное сооружение. Абсолютно белая башня из непонятного материала. Единственный ориентир в этом мира, но сколько бы они не шли, она не приближалась. Словно сама реальность изменялась таким образом, чтобы сохранять расстояние между ними. Закрепив оружие под левой рукой, он раскрыл подсумку на правой ноге и вытащил оттуда древнюю книгу. Приходилось действовать предельно осторожно. Пальцы перчаток боевого доспеха передавали полную чувствительность рук, но их сервоприводы были гораздо крепче и сильнее. Одного лишнего касания хватило бы, чтобы разорвать древние страницы в клочья.       Толстый и твердый переплет, инкрустированный человеческой костью, скрывал древние пергаментные страницы, на которых кровью были записаны видения Конклава Двенадцати – древней секты, уничтоженной задолго до появления самого Рейнсвальда. О нем практически ничего не знали даже древние архивариусы Инквизиции, почти сошедшие с ума в своих хранилищах и всю жизнь перебиравшие древние тома, фолианты и банки данных. Только в тех материалах, которые сохранились после расследования преступлений Белой Башни, можно было найти упоминания об этих безумцев, сумевших заглянуть дальше, чем доступно живому человеку.       Безумной рукой были записаны древние символы и руны, бессмысленные для несведущего, но одно видение которых заставляло человека медленно сходить с ума. Стабилизаторы и стимуляторы тут же были введены в кровь системой жизнеобеспечения, как только показатели состояния барона изменились. Его разум упрямо сопротивлялся безумию, исходившему от этих страниц, и жуткие символы, расплывавшиеся и изменявшиеся, стоило только на них посмотреть, складывались в понятные слова и фразы. Древние руны, знание о которых было столь же запретным, сколь и поклонение идолам демонов из-за пределов реальности, становились понятными, нашептывая пророчества двенадцати безумцев, когда-то записавшие их.       «Святые земли откроются для того, кто ищет. Для того, кто ищет в желании понять, а не властвовать. Святые земли, поднятые на костях ангелов, разбитых о хребты этого мира и вскормленные плотью невинных, предстанут лишь перед тем, кто ищет.       Они поднимутся перед тем, кто продолжит идти на запад, даже когда пути уже не будет. Нужно продолжать идти, пока ангелы, пожирающие плоть мира, не обратят на ищущего свой взор.       Нельзя смотреть на небо, ибо их взор сведет с ума.       Нельзя останавливаться, ибо павшие, пожирающие ангелов, обратят свой взор на ищущего.       И только когда Святые Земли откроются, ищущий увидит дорогу.       Он увидит столп, где нижние миры пересекаются с верхними, где первозданное обретает плоть по воле богов, и где боги гибнут в беспомощности.       Там ищущий найдет то, что ищет».        Он знал и помнил эти слова. Приходилось много работать со сканами и программными дешифраторами, чтобы проанализировать рунические письмена, которыми были записаны видения кровью невинных на пергаменте из кожи младенцев. Ибо только невинная плоть могла вынести этот проклятый язык, последние носители которого были преданы анафеме и забыты еще задолго до того, как первый из королей Рейнсвальда поднял меч над головой.       Искусственный интеллект с загруженными языковыми банками занимался подбором и переводом рун, а его серверы освещались служителями культа и священниками Небес, чтобы безумие не распространилось по его алгоритмам. Выданные переводы составлялись, подбирались и анализировались снова, потому что безумие не поддается машинному разуму, и только человек мог до конца понять смысл написанного. Те лингвисты, что работали излишне усердно, были первыми жертвами. Их разум не выдержал даже сканов и копий рун, и только освещенная пуля в затылок могла облегчить их муки.       Однако язык был расшифрован, а записанное на этих страницах переведено. Вместо старых вопросов появились новые, но именно они и вели барона все дальше. Здесь, на страницах этой книги он мог получить ответ, как пройти дальше. Предсказания и пророчества Конклава вели к месту, откуда все начиналось. Что именно там было, что именно должно там начаться – вопросы, на которые еще предстояло ответить.       Однако он продолжал идти вперед, как тот седовласый старик в бесформенном балахоне, освещавший свой путь фонарем и опиравшийся на длинный посох. Эдвард видел его в своих снах. Одиноко идущего по абсолютному мраку, и только свет его фонаря выхватывал маленький клочок истоптанной земли, по которой ступали ноги старика в стоптанных сандалиях. Порой, стоило только прикрыть глаза, как барон снова его видел, идущего впереди. Где-то в подсознании он понимал, что должен идти следом, но стоило открыть глаза, как видение пропадало снова.       Они продолжали идти по красному песку, оставляя свои следы в безвременье, и каждый новый бархан, на который поднимались, открывал вид на белую башню далеко впереди. И каждый раз она оставалась столь же недостижимой. Солдаты, смело шедшие за бароном, не возмущались и не роптали, послушно подчиняясь его решениям, но и сам Эдвард чувствовал, как растет напряжение. Во всем этом не было смысла. Ни малейшего. Не было смысла в их пути, не было смысла в том, чтобы пытаться добраться до этой башни, не было смысла даже в самом существовании этого мира. И солдаты это тоже чувствовали. Они готовы были умереть за своего барона, но им требовалось понимание, за что и ради чего они погибнут. Здесь у них это понимание стремительно пропадало.       - Справа! Внимание! – раздался голос одного из солдат на отрядной частоте, когда они уже спускались с бархана. – Святые Небеса, что это…       Барон посмотрел в указанном направлении. Там, из тени обсидианового столпа появилось нечто. Существо не было похоже ни на что из виденного прежде, и вряд ли вообще могло называться живым. С огромным вытянутым торсом, словно состоявшим из переплетенных тел, смятых и скомканных воедино, только рук и ноги торчали в разные стороны. Опираясь на огромные передние лапы с завернутыми назад длинными и когтистыми пальцами, оно медленно шагало вперед, волоча за собой собственный таз, будто пропадавший в песке. И у него было лицо. Эдвард не мог назвать это мордой. Слишком человеческими были черты, пусть и выглядевшие так, словно нарисованы незрелой детской рукой, оплывшие и кривые, со свисавшими клочьями мяса и рваной кожи. Провалы на месте глаз светились изнутри алым, а кривой искаженный рот словно не мог полностью закрыться. Барон жестом руки приказал группе остановиться, и в этот же момент существо повернулось в их сторону.       - Никому не двигаться, - велел барон, осторожно опуская руку. Описания подобных существ он встречал в банках Инквизиции, где каталогизировались данные допросов еретиков и ведьм. Кто-то из их жертв в припадках безумия описывал существа, пришедшие из совершенно иного мира. – Оно видит только движение. Ждем.       Солдаты держали существо на прицеле, пока оно медленно шло мимо, куда-то продолжая бессмысленно ползти, больше не обращая на них внимания. И вдруг, словно из ниоткуда, на него сверху спикировали другие твари, в первые мгновения больше походившие на птиц. Однако стоило только присмотреться, как иллюзия пропадала.       Кожистые крылья с перепонками, натянутыми на костях, где только еще болтались отдельные грязные перья, изломанные тела с непропорционально длинными тремя или четырьмя парами рук – они больше напоминали безумную фантазию фанатика. У них не было даже морды – только один огромный гноящийся глаз, порой почти вытекший или затянутый бельмами. И эти жуткие существа вырывали из огромного монстра целые куски плоти и тут же взмывали ввысь, пытаясь запихнуть их куда-то внутрь, но лишь заливая все вокруг гнилой кровью. А потом снова пикировали и безумное пиршество продолжалось. И все в абсолютной тишине. Ни одно из существ не издавало ни единого звука во время всего происходящего, даже сам гигант, продолжавший медленно ползти вперед, сохранял полное молчание, пока еще мог идти, раздираемый на части.       - Святые Небеса, укройте нас саваном своим и проведите по пажитям златым. Уберегите нас от зла, что таится во тьме… - начал тихо молиться кто-то из солдат, впечатленный открывшимся видом совершенно бессмысленной, но невероятно кровавой бойни.       - Здесь Небеса нас не слышат… - прервал его барон, - Здесь их нет. Так что не тратьте впустую кислород. Дожидаемся, как они скроются в тени, и продолжаем…       Им нельзя останавливаться. Если задерживаться на одном месте слишком долго, то последствия могут быть непредсказуемыми. Надо было продолжать двигаться дальше, но увиденное барон посчитал хорошим знаком. Они приближаются к месту назначения. Здесь чудовищные образы безумия, рождаемые в потоках неосязаемого, были настолько сильными, что обретали материальную форму. Барон сравнивал увиденное с прочитанным в проклятых книгах, и находил нечто общее, словно видения безумцев действительно исходили из этих мест. И это значило, что его экспедиция была на верном пути.       «Ищущий пройдет тропой незримых.       Там, где нет пути, он откроется пред ним.       Там, где мертвые стражи ждут живых.       Где ангелы оставили свой путь и навеки возлегли под взглядом незримых.       Они ждут того, кто придет продолжить кровавый путь, и нельзя будить их, ждущих.       Не будет веры тому, кто кровью расчеркнет жажду незримых, и не будет тому пути.       Лишь ищущий, идущий во тьму, не поднимая взгляд, пройдет в бездну, незримых обличив».       Эдвард закрыл страницы, взглянув на то, что появилось перед ними. Они поднимались на очередной бархан, видя перед собой только песчаную пустошь, но как только достигли вершины, перед ними, насколько хватало взгляда, возвышались высокие горы. Жуткие, больше напоминавшие спекшийся базальт, в котором проглядывали фрагменты невероятно огромных костей и черепов, не похожих на человеческие, с непропорционально большими клыками и несколькими парами глазниц, они практически закрывали небеса над головой. Датчики не могли определить не расстояние до них, ни примерную высоту, но вдалеке, над самыми вершинами, видно было какое-то движение. Слишком далеко, чтобы разглядеть точнее, только какие-то точки, будто рябившие в воздухе.       - Вперед, - скомандовал барон, указав на возвышавшееся перед ними ущелье с вертикальными стенами и древними разрушенными бастионами на вершинах. Вход перед ними усеивали развалины, фрагменты древней каменной кладки и древние доспехи, словно и не затронутые временем, чистые и натертые, будто только что с парада. Холодное оружие – мечи, щиты и сломанные копья, лежало тут же, присыпанное красным песком, с запекшейся кровью и ихором на лезвиях.       Перед входом бойцы развернули еще один автоматический аванпост. После того, как антенная поднялась, оборудование какое-то время просто пищало, пытаясь настроиться на нужную частоту. И только когда уже сердце начало замирать, предчувствуя проблемы, сигнал все-таки был обнаружен. Точку получилось зафиксировать, и началась передача данных. А бойцы двинулись дальше, в сень нависавших скал ущелья.       С каждым новым шагом стены ущелья поднимались над ними все выше и выше, а проход, чем который зашли всего несколько минут назад, внезапно оказался очень далеко. Свет, исходивший от неба, потемнел, и оно само превратилось в тонкую щель где-то очень высоко над головами, почти зажатую нависавшими с обеих сторон скалами. Даже свет фонарей, включенных солдатами, был словно замедленным, двигаясь в воздухе будто нехотя. Сама атмосфера вокруг сгущалась, так что чувствовалось сопротивление при каждом шаге, словно под толщей воды, а эхо и не было слышно. Ощущение было таким, будто заперли в стеклянном кубе, куда не проходили ни звуки, ни человеческие голоса. Сам Эдвард Тристанский чувствовал, будто уши закладывает. И все равно продолжал идти вперед.       Они были здесь. Они следили. Огромные, отдаленно напоминающие гуманоидные фигуры, словно состоявшие из одних только костей с натянутой поверх кожей, но с непропорционально большими головами, они будто стеснялись и прятались за скалами. Их глаза больше напоминали провалы, занимавшие почти все то, что было вместо лица. Большие, черные и абсолютно беспросветные. Такие же серые, как и окружавшие их камни, неподвижно застывшие в расселинах и отходивших в сторону проходов, они казались неживыми статуями, таким же безумным, как и все остальное вокруг. Это ощущение становилось только еще более пугающим, когда доходило понимание, что они следят. Их голова поворачивалась медленно вслед за проходившими солдатами, так что, когда бы ни поднимали солдаты взгляд, эти жуткие существа смотрели прямо в ответ.       - Не стрелять. Ни в коем случае не стрелять без моего прямого на то приказа! – еще раз повторил барон, выходя на отрядную частоту. – От этого зависит, выберемся ли мы все отсюда или нет.       Они продолжали идти между смотрящих, никак не мешавших их пути, только провожавших их внимательным взглядом. И чем дальше углублялись в ущелье, тем глубже и еще более бесконечным оно казалось, а другого конца все также было не видно. Здесь все локаторы продолжали сходить с ума. Одни и те же приборы у разных солдат могли показывать прямо противоположные данные. Одни сообщали, что они находятся посреди чистого поля, у других же рисовалась картина, будто стоят на вершине высокой горы, а у третьих и вовсе были показания, что в данный момент они находится на несколько сотне метров ниже уровня поверхности. Часы продолжали идти с разной скоростью, у некоторых убегая вперед, а у других и вовсе отсчитывая время в обратном порядке. Одно только оставалось неизменным – никто не понимал, где они находятся. Даже барон.       Эдвард жестом велел группе остановится на несколько минут, а сам снова открыл книгу. Теперь она словно реагировала на это место. Чернила, которыми были написаны проклятые письма, казались таким свежими, будто и не прошло многих тысячелетий, а некоторые страницы и вовсе сочились кровью. Сами листы стали мягкими и тянущимися, словно превратились обратно в свежую кожу. Даже через металлические перчатки брони Эдвард ощущал, как книга взывает к нему, ее голос был неразборчив и смазан, а вместо слов остались только неразборчивые звуки, но она обращалась к нему, пыталась зацепиться за его сознание и стать проводником чего-то большего, чем была сама. Барон мысленно собрался и одной мыслью отбросил все тянувшиеся в его сторону позывы, напоминая себе, что именно он является хозяином собственного тела и всей ситуации. Только он и никто другой.       «Кости мира ведут в бездну.       Чем глубже спускается надежда, тем сильнее идет тьма, следующая по пятам.       Под незримым взором тех, кто не был никогда рожден, ищущий идет своим путем через несуществующее, и нет для него иной надежды, кроме конца пути.       Когда сама тьма собирается вокруг, обращая кости мира в прах древних, нельзя оборачиваться, ибо пути назад не существует в образе вечного.       Его забирают те, кто идет следом незримо и неслышно.       Ибо нет пути того, которым идет ищущий, и сам он прокладывает свой путь.       Ищущий узрит конец пути тогда, когда сам будет к этому готов, до того обреченный плутать в несуществующем».       Эдвард закрыл книгу. Перед ним все также простиралось из конца в конец ущелье. Оно казалось самым реальным из всего, что он когда-либо видел в этом мире, но было во всем этом странное чувство, будто что-то не так. Неприятное сосущее чувство где-то в глубине сознания, напоминавшее, что чего-то не хватает. Чего-то настолько малого, что взгляд не мог уцепиться, а сознание не могло сформировать мысль до конца. Эффект ненастоящего, которым и было все вокруг, но при этом такого же реального, как и они сами.       - Это место не должно существовать… но оно все равно здесь есть… - тристанский барон тяжело вздохнул, впервые задумавшись о том, действительно ли стоило лезть так далеко и глубоко в недра этого мира. Туда, куда не должна ступать нога разумного существа, пытающего жить по законам логики. Здесь реальность и подпространство словно смешивались и пересекались, превращаясь в нечто большее. И тут, где ничто не казалось реальным, а законы логики работали ровно до тех пор, пока в них было желание верить, даже самый закаленный разум начинал сходить с ума, не находя точек опоры. Эдвард махнул рукой, и отряд снова продолжил свой путь под взором бессменных хранителей этого места.       Чем дальше барон продвигался по пути своих поисков, обнаружив первые несовпадения в официальных отчетах о событиях в Белой Башне, и теми данными, которые хранились в секретных архивах самого бароната, тем страшнее становилось понимание. Археологические раскопки в пещерах под Поверхностью, на местах древних крепостей сектантов Белой Башни, исследования материалов, порой добытых незаконным путем или же банально украденных, давая хоть какие-то ответы, каждый раз поднимали еще больше вопросов. Вопросов о прошлом этого мира, его реальной истории, о его настоящем и возможном будущем.       То, что сначала казалось совершенной ересью Белой Башни, постепенно складывалось в логичную, пусть и столь же безумную идею о беспрерывном цикле самого существования этого мира. Цикле, который каждый раз подходит к своему логическому концу, сметая все то, что когда-то было создано, и заставляя даже само время начинать двигаться с самого начала, с того самого нуля, с какого когда-то начинало свой отсчет. Древние цивилизации, скрытые глубоко в глубинах, от которых не сохранилось даже названий и легенд, укрытия, разоренные и опустошенные, с крупицами знаний в виде обрывков и сохранившихся фрагментов кода. Обрывки знаний в виде наскальных надписей, следов радиации в естественных отложениях, в древних книгах, сохранявших свидетельства из своих более ранних источников – они постепенно и медленно дополняли картину, собирая фрагменты мозаики, в которой еще оставались огромные провалы, но общие формы приобретали хоть сколько-то осмысленный вид.       Этот мир бился в агонии. Его смерть никак не наступала вот уже многие миллиарды лет несмотря на то, что он уже не мог существовать. Катаклизмы и чудовищные разрушения, проходившие по его пустошам, каждый раз меняли его до неузнаваемости, перекраивая карты островов и контуры Поверхности. Любые цивилизации, которые успевали вырасти в периоды тишины и покоя, сметались с его лица, оставляя после себя только искалеченные руины и редких выживших, деградировавших настолько, что забывали собственные корни, превращаясь в кочующие стада дикарей в бесконечных пустошах Поверхности. И цикл проходил за циклом, с каждый разом уродуя этот мир все больше и более, искажая его новыми аномалиями, изуродованными пространствами, магнитными течениями и складками пространства. И каждый раз упрямый разум поднимался вновь из руин. Порой создавая величественные образы и творения, а порой в самых искаженных формах, сея разрушения и безумия, но все равно вновь поднимаясь из дикости пустошей.       Казалось, что это естественный процесс, но барон увидел ситуацию глубже. Каждый раз некие незримые силы направляли происходившее опустошение, тщательно уничтожая любую разумную жизнь. Цивилизации пытались сопротивляться, но их сметали волны захватчиков, таких же диких и неудержимых, как и обрушивавшиеся на них катаклизмы.       Нечто за пределами этого мира пыталось уничтожить любую жизнь в рамках материального мироздания. То, что в древних легендах Церкви принято называть Тьмой. Необузданная силы хаоса и разрушения за пределами этого измерения, но всюду пытавшаяся в него проникнуть. Мир, который когда-то был основанием Древа всех миров, сплетая в своих ветвях все чудеса Иггдрасиля, всех его великих уровней. Создание той силы, что здесь знали как Отца. Бесконечная борьба света и тени, разрушения и созидания, в которой разумные расы стали лишь расходным материалом, исчезая в огне войны, начатой задолго до того, как первый из людей осознал себя человеком.       Барон видел его в своих видениях, приходивших к нему после того, как первый занавес тайны был сдернут. Было ли это тем безумием, что наступало после того, как порча ереси касалась души, либо же это было тем лучиком знания, который пробивался к нему через тонкую щель, приоткрытую его исследованиями – Эдвард не мог ответить точно. Единственное, что он знал точно, что должен добраться до корней Великого Древа. До корней, которые, словно якоря, держали этот мир. Там он мог найти ответы на вопросы, которые все еще терзали его душу.       Он поднял взгляд туда, где едва пробивался свет странного неба над головой, ожидая увидеть все те же каменные стены, смыкавшиеся над ним и его людьми, но реальность успела изменить. Ущелье расступалось перед ними на глазах и без единого звука. Каменные стены рушились и обращались в пыль, пока прямо сквозь них прорастали как в ускоренной съемке побеги черных и сочащихся гноем корней, кроша скалы как бумагу.       Барон начинал верить, что этот мир реагирует на него. Или не на него, а на ту книгу, которую нес с собой. Фолиант будто тяжелел с каждым следующим шагом, и Эдвард чувствовал, как от него исходит нечто неосязаемое, но противоречившее всей человеческой природе. И оно снова тянулось к его разуму, нашептывая непонятные слова, вибрациями отдававшиеся в сознании. Он мог их понять, достаточно было открыться и перестать сопротивляться, и тогда…       Барон отмахнулся, понимая, что опять начинает поддаваться. Он заставил себя сосредоточиться, и тихий, едва уловимый голос в его голове окончательно пропал.       Мир же вокруг превратился в гниющее болото, а на остатках стен ущелий густо разрастались лианы и корни жутких мутировавших растений, покрытых гноем и слизью. Огромные стволы гигантских деревьев, когда-то бывших в высоту десятки метров, стояли теперь абсолютно голые от листвы и почерневшие, а оставшиеся ветви больше напоминали иссохшие руки скелетов, поднимавшиеся к небу в последней молитве.       Барон и его солдаты обнаружили, что стоят по колено в болотной гнили, от которой поднимались едва заметные испарения, будто пар от горячей воды на холоде. В этот бурой жиже плавали обломки веток, пожухлые листья и комки тины, тяжелые и масляные. Двигаться в этой жиже, густой и плотной, было тяжело. Ноги погружались в ил на дне, а тина обвивала доспехи, цепляясь за броню.       Среди мертвых деревьев и гнилого кустарника стояли развалины. Каменная и когда-то белая кладка, теперь покрытая тиной и слизью, напоминала о некогда величественных строениях, давно построенных здесь. Легкие и казавшиеся воздушными арки проходов, тонкие башенки и изящные обводы зданий, от которых теперь остались только отдельные и стоявшие посреди болота отдельные пролеты и стены. Дальше, в глубине чащи и над мертвыми деревьями, видно было целый разрушенный город, чьи башни и дворцы, разрушенные, захваченные лесом и покрытые гноем, но все еще стоявшие, напоминали о своем прежнем величии.       Прямо перед ними были развалины здания, завалившегося набок и почти погрузившегося в тину. Реальность перед ними менялась буквально в мгновение ока, стоило только отвлечься. И барон мог только надеяться, что когда-нибудь получится найти обратный путь.       - Продолжаем движение! – велел барон твердым голосом, зашагав через болотную тину. Его бойцы, напуганные и неуверенные, все равно последовали за своим бароном, слишком преданные и твердо убежденные, что их долг оставаться с ним несмотря ни на что.       Они углублялись дальше в болото, все больше находя свидетельств, что это место древней битвы. Огромные скелеты и, все еще покрытые клочьями гниющего мяса, с рогатыми головами и зубастыми пастями, лежали прямо посреди раскиданных деревьев. Прямо в тине, на камнях и среди деревьев, все чаще встречались истлевшие кости, многие еще в доспехах, ржавых и покрытых гнилью, но вполне узнаваемых. Невероятно древние, без псевомускулатуры и электроники, эти доспехи были выкованы из металла, а подними еще местами виднелись кольчужные колечки. Многие скелеты были примерно человеческого роста, и их беззубые черепа все еще скалились из болотной тины, мертвыми глазницами смотря на проходивших мимо солдат.       Они вышли к небольшому возвышению среди руин, на котором все еще сохранились фрагменты алтаря. Две каменные фигуры, изображавшие прекрасных девушку и юношу с заостренными ушами, сложили руки в молитвенном жесте перед основанием алтаря, изуродованного и изгаженного. Чья-то извращенная рука разбила алтарь, водрузив среди обломков нечто, напоминавшее навозную кучу с воткнутыми туда ветками, черепами и трофеями. Один этот вид был омерзителен, хоть и все вокруг навевало тяжелую тоску по потерянному здесь, в этих лесах. О том, что не получилось защитить и теперь осталось навеки оскверненным как вечное напоминание проигравшим о собственной беспомощности.       А позади алтаря сохранилась огромная стена, когда-то бывшая частью этого храма. Его величественные развалины, фрагменты кладки и одиноко торчавшие из болота колонны, обвитые корнями и тиной, все еще напоминали о прежнем величии. Сохранилась лишь часть центрального нефа, полностью закрытая статуей ангела с распростертыми крыльями. Полностью вырезанный в стене, она возвышалась над алтарем. Изуродованная, оббитая, со сбитыми руками, когда-то явно протянутыми в зал, но все же сохранившая узнаваемый облик. Даже лик ангела уцелел, хоть и утратил прежние украшения. Его слепой каменный взор теперь взирал лишь на болото и развалины, оставшиеся от его прежнего мира.       - Они бились здесь, защищая то, что было им свято, - это не был знакомый голос. Это вообще не был его голос, и Эдвард рефлекторно вскинул оружие, краем сознание успев отметить, что датчик сердцебиение все еще ничего не отмечал, и даже тепловой сканер не отмечал ничего нового. Здесь, кроме них, не было других живых существ. Но одно здесь было точно.       - Этого мира уже не существует, и только мертвые помнят о нем. Живых здесь быть не должно, - голос звучал будто от самой статуи. Он шел от этого не мигавшего лица, все также смотревшего перед собой. Осознание этого пришло после нескольких услышанных слов, но барон все равно не мог понять, действительно ли он слышит этот голос, похожий на человеческий, но все равно чем-то отличавшийся. Он звучал устало и измученно, будто его тяготило каждое сказанное слово. – Вы прошли долгий путь, чтобы найти лишь разрушения. И чем дальше вы пройдете, тем больше смертей увидите. Дальше нет ничего, кроме страданий и потерь. Пока есть надежда, возвращайтесь…       - Я не развернусь, - ответил барон, подходя ближе к статуе, пытаясь понять, смотрит ли она него или это лишь оптический обман. Он не боялся. Скорее испытывал жалость. Он не знал, кто именно перед ним, но если окружающая реальность действительно пытается подстроиться под него, то этим надо воспользоваться. Барон на память помнил строки древних фолиантов, которые привели его сюда, и именно в них должны быть ключи к этой подсказке. – Я иду путем ищущего, чтобы найти ответы на вопросы. Я держу свой путь к корням Иггдрасиля, чтобы своими глазами увидеть ветви миров и получить ответы на вопросы, чтобы спасти мой собственный мир.       - Твоего мира нет, - ответил голос столь же сухо, не меняя интонации, - мне жаль. Когда-то я клялся защитить этот мир. Как и каждый из миров. И я пал здесь, обретя лишь отчаяние и боль. Твой мир пуст. Он лишь напоминание о былом, в нем нет ничего. Лишь пустые надежды и мечты тех, кто обречен исчезнуть. Я пытался остановить это. Я и многие другие до меня и после меня пытались. Мы все потерпели неудачу. Почему ты думаешь, что можешь что-то изменить?       - А почему нет? – ответил барон. – Я не отступлю лишь из-за того, что кто-то проиграл до меня. Я зашел дальше, чем кто-либо другой. Я прошел тропою смертной тени и пройду дальше. Я найду ответы на вопросы.       - Знание сожжет тебя без остатка. Даже такие, как я, не могли его выдержать. Оно сжигает даже наши крылья.       - Значит, его силы будет достаточно, чтобы остановить грядущее.       - Грядущее нельзя остановить, как нельзя остановить стихию одной только мольбой. Развернись. Спаси свою жизнь.       - Ты знаешь, где оно? Ты должен знать.       - Я знаю. И ты знаешь. Иди вперед. Пожертвуй всем, что у тебя осталось. Пожертвуй всем, что тебе дорого. И тогда тебе откроется путь. Но ты не сможешь вернуться. Потому что это будет твоей последней жертвой. Когда будет слишком поздно, ты поймешь. Позволь мне спасти хотя бы твою жизнь здесь, в несуществующем. Я утратил свой путь задолго до того, как твой вид осознал себя и разум вас благословил. Я потерпел поражение, пытаясь всех спасти. Позволь же спасти хоть тебя… Внемли и развернись. В твоей душе еще есть свет, который может разгореться. Спасись.       - Укажи мне путь. Я готов к своей жертве.       - Тогда ты сам найдешь свой путь. Просто продолжай идти. Он не может быть найден. Он сам откроется перед тем, кто будет готов. Иди. Я буду оплакивать тебя также, как оплакиваю всех павших здесь…