Сенгё

Любовь, основанная не на здравом смысле, обречена.    Иэн Макьюэн **** Я едва добрался до своей квартиры, чувствуя, как дрожь в коленях не утихает. Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком, и я прислонился к ней, пытаясь перевести дух. Воздух в прихожей пах пылью и одиночеством. "Ринчик..." — прошептал я, и голос сорвался на хрип. Я сорвался с места и почти бегом кинулся в комнату. Котёнок спал, свернувшись калачиком на подушке. Он приоткрыл один глаз, лениво потянулся и издал тихое "мяу". Я схватил его, прижал к груди так сильно, что он жалобно пискнул. — Прости, прости, — бормотал я, гладя его тёплую шерстку. — Прости... Но это "прости" было не ему. Оно было тому, что происходило у меня внутри. Клубок из страха, стыда и какого-то дикого, непонятного ожидания, который душил сильнее любых рук. Я повалился на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Запах — его запах, смесь свежего постиранного хлопка и чего-то острого, почти металлического, — всё ещё витал вокруг. На губах будто до сих пор горело от его прикосновения. Сначала жёсткого, злого. Потом неуверенного. Потом такого жадного, что у меня до сих пор кружилась голова. Что теперь? — этот вопрос бился в висках, как навязчивый ритм. Завтра в школе. Как смотреть ему в глаза? Как смотреть в глаза Исаги, который всё видел, всё понял, даже если и не был там? А если... если Рин снова наденет свою каменную маску? Если сделает вид, что ничего не было? Что я ему не нужен? От этой мысли стало физически больно. Я перевернулся на спину, уставившись в потолок, где трещина расходилась причудливой паутиной. Котёнок забрался ко мне на грудь, устроился и замурлыкал, его крошечное тельце вибрировало успокаивающе. "Он просто не знает, как иначе", — снова подумал я. Но теперь эта мысль не приносила облегчения. Теперь она пугала. Потому что если единственный способ, который он знает, — это ломать, хватать, отчаянно цепляться что будет дальше? Я взял телефон. Экран был чистым. Ни сообщений от Рина. Ни от Исаги. Только уведомление о низком заряде батареи. Я открыл чат с Рин. Мигающий курсор в строке ввода казался обвинением. Что написать? "Привет"? "Как дела?" Смешно. "Мы нуждаемся в поговорить о том, что произошло"? Слишком громко, слишком по-взрослому. Мы оба не были взрослыми. Мы были просто двумя сломленными детьми, случайно нашедшими друг в друге острые края, о которые можно было пораниться. Мои пальцы поплыли сами собой. Я: Котёнок спрашивает, когда ты придёшь его гладить. Глупо. Идеально глупо. Безопасно. Я нажал "отправить" и тут же вырубил экран, зажмурившись, будто от взрыва. Сердце колотилось где-то в горле. Я прислушался к тишине квартиры. Холодильник гудел за стеной. Где-то капал кран. И этот тихий, мерный звук почему-то доводил до истерики. Телефон завибрировал в руке. Один раз. Коротко. Я замер, боясь посмотреть. Потом медленно, будто разминируя бомбу, включил экран. Рин: Завтра. Всего одно слово. Без точек, без смайлов. Сухое, как щепка. Но в нём был целый мир. Обещание? Угроза? Констатация факта? Я выдохнул воздух, которого не замечал, что держал. "Завтра". Значит, не будет игнора. Значит, он придёт. Что бы это ни значило. Я обнял котёнка крепче, прижался к его мягкой шёрстке. Сквозь окно пробивался тусклый свет уличного фонаря, отбрасывая длинные тени. В одной из них мне почудилось движение — высокий силуэт у стены дома напротив. Я вскочил, подбежал к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Никого. Только колышущаяся от ветра ветка и скользящие по асфальту отсветы фар проезжающей машины. Паранойя. У меня начиналась паранойя. Из-за него. Из-за его пронзительного взгляда, который, как мне теперь казалось, мог достать меня даже здесь, сквозь стены и расстояние. "Да что со мной происходит?" — прошептал я в темноту. Но ответа не было. Был только котёнок, тыкавшийся влажным носом мне в ладонь, и одно-единственное слово на экране телефона, которое грело и пугало одновременно. Завтра. Вся моя жизнь теперь висела на этом хрупком мостике между "сегодня" и "завтра". И я боялся сделать шаг. Но боялся ещё сильнее остаться на этом берегу в одиночестве. Я лёг обратно в кровать, укрылся с головой одеялом, создавая иллюзию укрытия. Под одеялом было темно, душно и безопасно. Как в детстве. Как до того, как в моей жизни появился Рин Итоши со своим монохромным миром, в котором я, такой дурацкий и цветной, был единственной аномалией. И я понял самую страшную вещь. Я уже не хотел, чтобы эта аномалия исчезла. Даже если она сжигала меня изнутри. Даже если завтра этот мостик рухнет, и мы оба упадём вниз. Потому что падать вместе было менее страшно, чем остаться одному наверху. Продолжение в твоем стиле — с той же нервной, сбивчивой интонацией, внутренним диалогом и острыми эмоциями. --- Мне приснился Рин. Не тот, который злой или жадный, а просто стоящий под дождём. Капли стекали по его лицу, но он не морщился, а смотрел куда-то мимо меня, будто я был стеклом, сквозь которое он пытался что-то разглядеть. Я кричал ему, но звука не было. Только тишина и барабанная дробь дождя по асфальту. Я проснулся от собственного всхлипа. Горло сжато, глаза мокрые. На часах — 5:43. До звонка будильника ещё вечность, но сна как не бывало. Котёнок сладко посапывал, уткнувшись носом в мой бок. Я потрогал губы. Они были обычными. Не горели. Но во рту стоял привкус — металла и чего-то горького, будто я проглотил пепел. "Завтра". Оно уже наступило. Я заломил руки над головой и застонал. Всё тело ныло, как после драки. А ведь драки-то и не было. Был только он. Его руки. Его губы. Его сломанное, хриплое "доволен?". Я встал и поплёлся в ванную. В зеркале на меня смотрел парень с растрёпанными волосами и огромными тёмными кругами под глазами. Чужой. Я плеснул в него холодной водой. Не помогло. Школа. Надо идти в школу. Я машинально собрался, накормил котёнка, даже попытался съесть кусок хлеба. Он встал в горле комом. Я выплюнул. На улице было серо и тоскливо. Ни дождя, ни солнца — просто слякоть и низкое небо, давящее на макушку. Каждый шаг отдавался в висках. Я боялся встретить его. Боялся не встретить его. Боялся его взгляда. Боялся, что взгляда не будет. Исаги ждал у ворот. Увидев меня, он не заулыбался, как обычно. Он прищурился, изучающе провел взглядом от моих тусклых глаз до сжатых в кулаки пальцев. — Ну что, — сказал он без предисловий, — объяснять будешь или будем делать вид, что у тебя просто лицо такое несчастное от рождения? — Исаги, не сейчас, — я попытался пройти мимо, но он шагнул наперерез. — Мегуру. Ты вчера сбежал. Потом написал, что «нужно побыть одному». А сегодня выглядишь так, будто тебя через мясорубку прокрутили. Это он. Я прав? Его голос был тихим, но в нём звенела сталь. Сталь друга, который готов был рвать и метать. — Это не… Это не совсем так, — я бессильно провёл рукой по лицу. — Это сложно. — Сложно, — повторил он. — Слушай. Я не слепой. Я видел, как он на тебя смотрит. Не как на друга. Как на… свою вещь. И вчера что-то случилось. Что? Мне хотелось крикнуть. Вывалить всё: про поцелуй в коридоре, про его комнату, про страх и жадность, и про то, как я сам потом полез целовать его, будто искал в этом ответ. Но слова застревали комом в горле. — Он… он признался, — выдавил я наконец. — Вроде как. Исаги замер. Потом медленно, с непередаваемым выражением лица, выдохнул: «Блядь». — И? — спросил он уже совсем тихо. — И что ты? — Я не знаю, — честно сказал я, и голос мой задрожал. — Я не знаю, что я. Мне страшно. Мне… нравится, когда он рядом. Но это как… как гладить дикого кота. Он может мурлыкать, а может вцепиться когтями в руку по самую кость. Исаги долго молчал, глядя куда-то поверх моей головы. Потом тяжело вздохнул. — Ладно. Я не буду лезть. Но, Мегуру… — он положил руку мне на плечо, и его пальцы сжались почти больно. — Если он сделает тебе больно — по-настоящему больно — ты скажешь мне. Сразу. Понял? Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его забота была тёплым одеялом, но под ним я продолжал дрожать. Мы зашли в школу. Я чувствовал каждый нервный окончанием. Каждый взгляд в спину казался его взглядом. В раздевалке я судорожно рылся в шкафчике, когда услышал за спиной: — Бачира. Голос был низким, без интонации. Ледяная игла прошла по позвоночнику. Я обернулся. Рин стоял в метре от меня. Он был идеально собран: форма без единой морщинки, волосы гладко зачёсаны, лицо — маска спокойствия. Только глаза. В них бушевала целая буря, которую он с диким усилием сдерживал за стеклянным барьером. — Что? — сипло выдохнул я. Он молча протянул мне тетрадь. Ту самую, с конспектами по английскому. — Ты вчера забыл, — сказал он ровным голосом, будто между нами не произошло ровным счётом ничего. Я взял тетрадь. Наши пальцы не соприкоснулись. — Спасибо, — прошептал я. Он кивнул, коротко и резко, и уже повернулся, чтобы уйти. Это было оно. "Завтра". Холодность. Дистанция. Игра в нормальность. Моё сердце упало куда-то в ботинки. — Рин, — сорвалось у меня само. Он замер, но не обернулся. — После уроков, — быстро, почти тараторя, сказал я. — У футбольного поля. Пожалуйста. Он не ответил. Просто слегка склонил голову, будто услышал. И ушёл. Весь день я был как во сне. Вернее, как в кошмаре наяву. Учителя что-то говорили, одноклассники шумели, а я ловил его взгляд, украдкой бросаемый через весь класс. Он не подходил. Не писал. Сидел, уткнувшись в учебник, но я видел, как его рука иногда сжимает ручку так, что кажется, она вот-вот треснет. После последнего урока я первым выскочил из класса и помчался к полю. Оно было пустынным, засыпанным грязным, подтаявшим снегом. Я стоял, кутаясь в куртку, и ждал. Каждая секунда растягивалась в вечность. А что, если он не придёт? Но он пришёл. Тихо, как призрак. Я даже не услышал шагов, просто почувствовал присутствие и обернулся. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на меня. Маска спала. На его лице была усталость, та самая, что бывает после долгого, изматывающего боя. — Ну? — спросил он. Я не знал, с чего начать. Все заготовленные фразы показались идиотскими. — Я… я не хочу, чтобы всё было как вчера, — выпалил я наконец. — Не хочу, чтобы ты делал вид, что я тебе не нужен. И не хочу, чтобы ты хватал меня, как последнюю надежду. Я не надежда. Я просто… я. Рин усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — А кто ты, «просто я»? — спросил он, делая шаг ближе. — Для меня? Ты тот, кто ворвался в мой серый мир и раскрасил его одним махом. Ты тот, кто заставляет меня чувствовать то, чего я не должен чувствовать. Ты — хаос, Бачира. А я ненавижу хаос. Я пытаюсь его контролировать. — А я не хаос! — крикнул я, и голос мой прозвучал громче, чем я хотел. — Я человек! Со своими страхами и дурацкими улыбками! И да, мне тоже страшно! Мне страшно, что ты сейчас отвернёшься и уйдёшь! Мне страшно, что я тебе не нужен! Но больше всего мне страшно, что ты нужен мне так сильно, что я даже не понимаю, как это выдержать! Слова вырвались потоком, срываясь и путаясь. Я тяжело дышал, глядя на него. На его широко раскрытые глаза, в которых что-то дрогнуло, затрескалось, как лёд под первой весенней оттепелью. Он медленно, очень медленно поднял руку. Я замер, не в силах пошевелиться. Его пальцы дрожали, когда он коснулся моей щеки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, как будто он боялся, что я рассыплюсь. — Дурак, — прошептал он, и в его голосе не было злости. Была только бесконечная усталость и что-то невыносимо хрупкое. — Ты мне нужен. Это и есть самая большая проблема. Потому что я не умею… я не умею просто «нуждаться». Я либо уничтожаю, либо цепляюсь мёртвой хваткой. Третьего не дано. — Научись, — тихо сказал я, наклоняясь к его прикосновению. — Я научусь не бояться. А ты научись просто держать за руку. Без того, чтобы ломать кости. Его пальцы сползли с моей щеки, нашли мою руку и сцепились с ней. Крепко, но не больно. Просто держали. — Это так не работает, — сказал он, глядя на наши сплетённые пальцы. — Рано или поздно я всё испорчу. — А я всё прощу, — ответил я, и сам удивился, насколько это прозвучало правдиво. Он поднял на меня взгляд. В его зелёных глазах, таких привычно холодных, сейчас плавился лёд, и сквозь трещины проглядывало что-то тёплое и живое. Что-то очень похожее на надежду. И на страх перед этой надеждой. — Ты идиот, Мегуру Бачира, — сказал он, и в уголке его рта дрогнуло что-то, почти неуловимое, похожее на начало улыбки. — А ты ворчун, Рин Итоши, — парировал я, и моё сердце, наконец, начало биться ровнее. Мы стояли так, держась за руки,среди  наступающих сумерек. Ничего не было решено. Всё ещё висело на волоске. Был Исаги, готовый вступиться. Была его семья, мой страх, его одержимость. Но в этот миг, в этом холодном, неуютном пространстве, была и эта точка соприкосновения — тёплая, живая, настоящая. Хрупкий мостик, который мы только начали строить. И я знал, что он может рухнуть в любой момент. Но я также знал, что больше не хочу стоять на берегу в одиночестве. Даже если придётся падать, то теперь — вместе. И, может быть, в самом падении мы найдём то, что искали: не контроль, не одержимость, а просто две сломанные части, которые, притираясь друг к другу, смогут составить что-то целое. Или хотя бы не будут резать так больно. Он разжал пальцы последним. — Идём, — сказал он коротко. — Замёрзнешь. И мы пошли. Не вместе, но и не порознь. Просто два силуэта в сгущающихся сумерках, между которыми теперь тянулась невидимая, зыбкая, но прочная нить. И на другом конце этой нити ждало «завтра». Не то, что пугало, а то, в которое теперь, против всех, хотелось шагнуть.