Солитер (Solitaire) Элис Осман + бонус

      — Мама, – говорю я. Сегодня вторник, 7:45 утра, а у меня нет юбки. Это одна из тех ситуаций, когда разговор с мамой неизбежен. – Мам, ты можешь погладить мою школьную юбку?       Мама не отвечает, потому что сидит за компьютером на кухне в халате. Можно подумать, что она специально игнорирует меня, но она действительно очень сосредоточена на каком-то дурацком письме, которое пишет.       — Мама, – говорю я снова. – Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Ма…       — Что?       — Ты можешь погладить мою школьную юбку?       — А ты не можешь надеть другую?       — Она слишком тесная. Она была слишком мала с момента покупки.       — Ну, я не буду гладить твою школьную юбку. Это твоя забота.       — Я никогда в жизни ничего не гладила, а мне нужно уходить через пятнадцать минут.       — Это раздражает.       — Да, это так, мама. – Она не отвечает мне. Господи Иисусе. – Значит, я пойду в школу без юбки.       — Видимо, да.       Я скрежещу зубами. Мне нужно успеть на автобус через пятнадцать минут, а я всё ещё в пижаме.       — Тебе всё равно? – спрашиваю я. – Тебе плевать, что у меня нет юбки?       — В данный момент, Тори, да. Она в сушилке. Она просто немного помялась.       — Да, я нашла её. Это должна быть плиссированная юбка, мама. Сейчас складок нет.       — Тори. Я очень занята.       — Но у меня нет юбки, чтобы надеть в школу.       — Тогда надень свою другую юбку, ради всего святого!       — Я буквально только что сказала тебе, что она слишком ма...       — Тори! Мне действительно всё равно!       Я замолкаю. Я смотрю на неё.       Интересно, стану ли я такой же, как она? Не заботясь о том, есть ли у моей дочери юбка, которую ей нужно надеть в школу.       И тут я кое-что понимаю.       — Знаешь что, мама? – говорю я, начиная искренне смеяться над собой. – Кажется, мне тоже всё равно.       Так что я поднимаюсь наверх и надеваю свою серую школьную юбку, которая слишком мала, а поверх колготок надеваю свои старые шорты для физкультуры, чтобы ничего не было видно, а затем я пытаюсь уложить волосы, но о, знаете что, меня это тоже не волнует, а затем я собираюсь накраситься, но нет, подождите, мне тоже всё равно, как выглядит моё лицо, поэтому я спускаюсь вниз, беру свою школьную сумку и выхожу из дома вместе с Чарли, купаясь в лучах славы, которые появляются, если вам плевать на всё во всей Вселенной.       Сегодня я чувствую себя призраком. Я сижу на вращающемся стуле в общей комнате, вожусь с повязкой на руке и наблюдаю из окна, как несколько семиклассников бросают друг в друга снежки. Они все улыбаются.       — Тори, – зовёт Бекки с другого конца комнаты. – Мне нужно с тобой поговорить.       Нехотя, я поднимаюсь со стула и пробираюсь сквозь толпу выпускников, чтобы добраться до неё. Разве не здорово было бы уметь проходить сквозь людей?       — Как твоя рука? – спрашивает она. Она ведёт себя очень неловко. Для меня это уже в прошлом - неловкость. Почему меня должно волновать, что кто-то думает? Почему меня вообще должно что-то волновать?       — Всё в порядке, – отвечаю я. Обязательный ответ на обязательный вопрос.       — Слушай, я не собираюсь извиняться, понятно? Я не была не права. – Она говорит так, будто обвиняет меня в том, что я на неё злюсь. – Я собираюсь просто высказать то, о чем мы обе думали. – Она смотрит мне в глаза. – В последнее время мы не слишком-то похожи на подруг, правда?       Я не отвечаю.       — И я говорю не только о том, что произошло в... что произошло. Это продолжается уже несколько месяцев. Как будто ты... как будто ты не хочешь дружить со мной. Как будто я тебе не нравлюсь.       — Не то чтобы ты мне не нравилась, – говорю я, но не знаю, как продолжить. Я не знаю, в чём дело.        — Если мы... если мы не можем вести себя как подруги, тогда нет смысла продолжать дружить.       Когда она говорит это, её глаза немного слезятся. Я не могу придумать, что сказать. Я познакомилась с Бекки в первый день седьмого класса. Мы сидели за одной партой в классе и на уроках естествознания. Мы передавали записки, играли в MASH, и я помогла ей украсить шкафчик фотографиями Орландо Блума. Она одалживала мне денег на печенье в перерывах. Она всегда разговаривала со мной, хотя я была одной из тихих. И вот мы здесь, спустя пять с половиной лет.       — Я не думаю, что мы совместимы, – говорит она. – Я не думаю, что мы можем оставаться подругами. Ты изменилась. Возможно, я тоже, но ты точно изменилась. И это не обязательно плохо, но это правда.       — Так это моя вина, что мы больше не подруги?       Бекки не реагирует.        — Я больше не уверена, что нужна тебе.        — Почему?       — Тебе не нравится быть рядом со мной, да?       Я смеюсь, в отчаянии, и забываю обо всём остальном, кроме неё и Бена, её и Бена, её и парня, который избил моего брата.       — Ты пытаешься добиться симпатии? Ты хочешь порвать со мной? Это не романтический фильм, Бекки.       Она недовольно хмурится.        — Ты не воспринимаешь меня всерьёз. Прекрати нести эту чушь, – говорит она. – Просто прекрати, хорошо? Взбодрись. Я знаю, что ты пессимистка, но это не лезет не в какие рамки. Иди и пообщайся с Майклом ещё немного.       — Что, – насмехаюсь я, – чтобы он меня исправил? Чтобы он научил меня, как перестать быть собой? – Я громко смеюсь. – Ему не стоит водиться с такой, как я.       Она встаёт.        — Тебе стоит попробовать найти людей, которые больше похожи на тебя. Они лучше подойдут тебе.        — Нет никого, похожего на меня.       — Мне кажется, ты сломлена.        Я громко кашляю.        — Я не машина.       И вот она в бешенстве, Господи, её лицо словно пылает от ярости. Все её усилия уходят на то, чтобы не выкрикнуть последнее слово:        — Отлично.       Бекки бросается к толпе, частью которой я считала себя. Я должна чувствовать, что что-то потеряла, но в крови остаётся все то же ощущение пустоты. Я достаю наушники и начинаю слушать музыку, какой-то грустный альбом, что-то очень тоскливое, и перебираю в голове факты: Последний пост в блоге Солитера сегодня - это кадр из "Бойцовского клуба". Чарли не мог поесть сегодня утром - он плакал, когда я пыталась его заставить, и я сдалась. Наверное, это я виновата в том, что вчера на него рассердилась. У меня три непрочитанных сообщения от Майкла Холдена и двадцать шесть непрочитанных сообщений в моём блоге.       Уже поздно. Я вернулась в C16 - разваливающийся компьютерный зал на втором этаже, где я нашла стикер. Сразу видно, что здесь никого не было. Солнце освещает пыль, парящую в воздухе.       Когда я смотрю в окно, прижавшись лицом к стеклу, я замечаю, что снаружи, слева от меня, есть высокая металлическая лестница, верхняя ступенька которой параллельна окну, в которое я смотрю. Она ведёт на бетонную крышу художественной консерватории, недавно построенной аудитории, выступающей с первого этажа и спускающейся по спирали до самой земли.  Кажется, я никогда раньше не видела эту лестницу.       Я выхожу из C16, рысью спускаюсь на первый этаж, выхожу на улицу и поднимаюсь по металлической лестнице до самого верха.       Несмотря на то, что я нахожусь не на крыше самой школы, стоять на крыше художественной консерватории довольно опасно. Я украдкой смотрю на траву внизу. Трава немного спускается от комнаты к полю.       Я смотрю вдаль. Заснеженное поле простирается до горизонта. Речка лениво журчит.       Я сажусь так, чтобы ноги свисали с края. Здесь меня никто не увидит и не найдёт. Сейчас четвёртый урок, почти обед, и я в сотый раз прогуливаю музыку. Это всё неважно.       Я открываю блог Солитера на своём телефоне. Таймер обратного отсчёта находится в верхней части экрана. Я постоянно проверяю его. 02:12:23:26. Два дня, двенадцать часов, двадцать три минуты, двадцать шесть секунд, пока четверг не превратится в пятницу. Проделки солитеров сегодня были сосредоточены вокруг двойки: сотни плакатов, стикеров на каждой поверхности, надписей на всех досках, всплывающих на экранах компьютеров. Отсюда я вижу, что цифра 2 нарисована красной краской прямо на заснеженном поле. Это напоминает кровь.               Чуть поодаль от цифры 2 на поле лежит большой деревянный предмет. Я встаю и делаю шаг назад. Я понимаю, что это пюпитр Кента, который он использует на школьных собраниях. На улице собралась небольшая толпа учеников, которые, как и я, уставились в ожидании чего-то захватывающего. Впереди толпы стоит парень с чёлкой и камерой в руках.       Я складываю руки. Мой пиджак развевается на ветру. Наверное, я выгляжу очень драматично, стоя здесь на крыше.       На пюпитре нарисован символ анархии Солитера.       Сторона, с которой Кент стоял бы во время своих речей, направлена в сторону от нас, с тоской глядя на заснеженное поле и город и реку за его пределами. Из внешнего громкоговорителя начинает звучать музыка Людовико Эйнауди, сливаясь с дыханием ровного бриза. Лист бумаги, один из прошлых собраний Кента, каким-то образом прикреплённый к пюпитру, взлетает вверх и мерцает, словно маня город и реку: "иди сюда" .       Затем пюпитр загорается.       Все заканчивается менее чем за тридцать секунд, но кажется, что дольше. Искра из его основания воспламеняет весь деревянный корпус, и пламя удваивает размер пюпитра, увеличивая его, расширяя его. Это даже красиво. Красновато-оранжевый свет пламени отражается от снега так, что всё поле слегка загорается, покачиваясь вверх-вниз. Ветер настолько силён, что огонь начинает вихриться вокруг дерева, разбрасывая осколки почерневших углей во всех направлениях, а дымовой столб, кашляя, поднимается вверх. По бледному дереву медленно расползается тьма. Оно трескается. Пюпитр бросает последний тоскливый взгляд на то, какой могла бы быть свобода. Затем, в один момент, вся конструкция рассыпается в труху, а некогда пылающий огонь стихает. Остается лишь куча сажи и пепла.       Я парализована. Разбросанные по полю ученики визжат и кричат, но не от страха. Одна маленькая девочка выходит и поднимает сломанный кусок пюпитра, возвращая его своим друзьям. Учителя начинают появляться, рявкать и отталкивать людей, а я смотрю, как девочка роняет кусок пюпитра на снег.       Как только поле опустошается, я срываюсь с лестницы и бегу по снегу, чтобы забрать его. Я изучаю кусок обгоревшего дерева. Затем я смотрю назад на груду останков, потом на сероватый снег, потом на длинную и вездесущую реку, а потом я думаю о множестве безымянных студентов, которые восторженно наблюдали за этим. Это напомнило мне людей, которые наблюдали за избиением Бена Хоупа, издеваясь, смеясь над болью. Толпу, которая прыгала вверх и вниз, как маленькие дети во время фейерверка в Клэе, пока раненые убегали, испуганные, горящие.       Я сжимаю кулак. Кусок дерева рассыпается в чёрную пыль.