Солитер (Solitaire) Элис Осман + бонус

      Я еду домой в автобусе, когда Майкл, наконец, решает снова эффектно появиться. Я сижу на втором сидении слева в хвосте автобуса, когда он спонтанно проезжает рядом со мной на своём ржавом старом велосипеде так, что он катится по дороге с той же скоростью, что и автобус. Окно, из которого я смотрю, всё грязное, и снег засох на нём в виде капель воды, но я всё ещё вижу его самодовольную физиономию в профиль, ухмыляющуюся навстречу ветру, как собака, высунувшая голову из машины.       Он поворачивается, ищет вдоль окон, и в конце концов понимает, что я на самом деле нахожусь прямо напротив него. Волосы вздымаются, пальто развевается за ним, как плащ, он машет рукой, причудливо, а затем с такой силой стучит в окно рукой, что каждый глупый ребенок в автобусе перестаёт швыряться тем, чем швырялся, и смотрит на меня. Я поднимаю руку и машу, чувствуя себя совсем плохо.       Он продолжает в том же духе, пока я не выхожу из автобуса, десять минут спустя, и к этому времени снова начинается снегопад. Я говорю Нику и Чарли, что дальше они могут идти без меня. Когда мы остаёмся одни, мы садимся на садовую ограду, Майкл прислоняет к ней свой велосипед. Я замечаю, что на нём нет школьной формы.       Я смотрю налево, на его лицо. Он не смотрит на меня. Я жду, когда он начнёт разговор, но он не начинает. Мне кажется, он бросает мне вызов.       Мне потребовалось больше времени, чем следовало, чтобы понять, насколько я хочу быть рядом с ним.       — Мне, – говорю я, выдавливая из себя слова, – жаль.       Он растерянно моргает, поворачивается ко мне и мягко улыбается.        — Всё в порядке, – говорит он.       Я слегка киваю и отвожу взгляд.       — Мы уже делали это раньше, не так ли, – продолжает он.        — Что делали?       — Неловкие извинения.       Я возвращаюсь к высказыванию о маниакально депрессивной психопатке. Но это не то же самое. Тогда я вела себя глупо, и его гнев взял верх над ним. Это были просто слова.       Тогда я совсем не знала Майкла.       В Майкле по-прежнему есть эта искра. Этот свет. Но теперь в нем есть нечто большее. То, что нельзя увидеть, можно только найти.        — Где ты был? – спрашиваю я.       Он отводит взгляд и усмехается.        — Меня отстранили. На вторую половину дня в понедельник, вчера и сегодня.       Это настолько нелепо, что я даже смеюсь.        — Неужели ты наконец-то довёл кого-то до нервного срыва?       Он снова хихикает, но как-то странно.        — Это не исключено, если честно. – Выражение его лица меняется. – Нет, да, я обматерил Кента.       Я фыркаю.        — Ты матерился? Тебя отстранили от занятий, потому что ты матерился?       — Ага. – Он почесал голову. – Оказывается, в Хиггсе есть какая-то политика на этот счёт.       — «Страна угнетения». – Я киваю, цитируя Бекки. – Как же так получилось?       — Это вроде как началось на истории, я думаю. Пару недель назад у нас были пробные экзамены, и в понедельник мы получили оценки, и учительница задержала меня после урока, потому что я предсказуемо плохо справился. Думаю, я действительно провалился. И она начала на меня наезжать, рассказывать, какой я неудачник и что я даже не прилагаю усилия. Тогда я начал раздражаться, потому что я явно старался. Но она всё не унималась, взяла в руки моё эссе, указала на него и сказала: "Что это, по-твоему, такое? Здесь ничего не имеет смысла. Где твои тезис, доказательства и вывод? Где твои Т.Д.В.?". Закончилось всё тем, что она отвела меня в кабинет Кента, как будто я был каким-то младшеклассником.       Он делает паузу. Он не смотрит на меня.       — И Кент произнёс свою длинную речь о том, что мне следует быть лучше, и что я не уделяю должного внимания учёбе и не прикладываю достаточно усилий. Я пытался защищаться, но ты знаешь, каков Кент - как только я пытался объясниться с ним, он становился агрессивным и покровительственным, что ещё больше злило меня, потому что, знаешь, учителя просто не способны признаться ученику, что они могут быть неправы, и тогда, типа, я не хотел, но я сказал: "Вам же, блядь, всё равно, да?". И, эм, да. Меня отстранили.       Это напоминает мне Майкла, которого Ник описал в первый день семестра. Но вместо того, чтобы найти эту историю немного странной, я чувствую себя довольно впечатлённой.       — Ну и бунтарь, – говорю я.       Он смотрит на меня долгим взглядом.        — Да, – говорит он. – Я крут.        — Учителям, правда, всё равно.       — Да. Я должен был это знать, правда.       Мы оба возвращаемся к созерцанию ряда домов напротив. От заходящего солнца все окна оранжевые. Я шаркаю ботинками по заснеженному тротуару. Мне хочется спросить его о катании на коньках, но в то же время я чувствую, что это его  дело. Его особое, личное дело.       — Мне было очень скучно без тебя, - говорю я.        Следует длинная пауза.       — Мне тоже, – говорит Майкл.       — Ты слышал о том, что сегодня сделали семиклассники?       — Да... это было смешно.       — Я там была. Я всегда сижу на поле в среду в пятом периоде, так что я буквально была рядом. Это было похоже на... дождь из серпантина, или что-то в этом роде.       Кажется, он перестаёт двигаться. Через несколько секунд он медленно поворачивает голову в мою сторону.       — Это была счастливая случайность, – комментирует он.       Мне требуется минута, чтобы понять, что он говорит.       Это просто смешно. Солитер никак не мог знать, что я всегда прогуливаю этот урок и сижу на поле. Учителя чаще всего этого не замечают. Это нелепо. Но я начинаю думать о том, что Майкл говорил раньше. О "Звёздных войнах". "Material Girl". О кошках. Скрипке. И атаке Бена Хоупа - это было связано с моим братом. Но это невозможно. Я не особенная. Это совершенно невозможно. Но...       Было много случайностей.        — Да, – говорю я. – Просто случайность.       Мы оба встаём и начинаем идти по постепенно белеющей дорожке, Майкл ведёт свой велосипед рядом с собой. Он оставляет за нами длинную серую полосу. В волосах Майкла запутались маленькие белые снежинки.       — И что сейчас? – спрашиваю я. Я не совсем понимаю, о каком "сейчас" я говорю. Об этой минуте? О сегодняшнем дне? Об остатке нашей жизни?       — Сейчас? – Майкл обдумывает мой вопрос. – Сейчас мы празднуем и наслаждаемся нашей молодостью. Разве не это мы должны делать?.       Я ухмыляюсь.        — Да. Это то, что мы должны делать.       Мы проходим немного дальше. Мелкие снежинки превращаются в хлопья размером с пять пенни.       — Я слышал о том, что ты сказала Бекки, – сообщает он.        — Кто тебе сказал?       — Чарли.       — Кто рассказал Чарли?       Он качает головой.        — Я не знаю.       — Когда ты говорил с Чарли?       Он избегает моего взгляда.        — На днях. Я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке...       — Ты что, думаешь, у меня депрессия или что-то в этом роде?       Я говорю это слишком сердито.       Я не хочу, чтобы люди беспокоились обо мне. Тут не о чём беспокоиться. Я не хочу, чтобы люди пытались понять, почему я такая, какая есть, потому что я должна быть первой, кто это поймёт. А я пока не понимаю. Я не хочу, чтобы люди вмешивались. Я не хочу, чтобы люди были в моей голове, выбирали то и это, постоянно собирали разбитые части меня.       Если друзья так поступают, то мне они не нужны.       Он улыбается. Как следует. Потом смеётся.        — Ты действительно не можешь смириться с тем, что людям не всё равно!       Я ничего не отвечаю. Он прав. Но я молчу.        Он перестаёт смеяться. Несколько минут проходят в тишине.       Я начинаю думать о том, что было четыре недели назад, когда я ещё не знала Майкла. Когда ещё не было Солитера. Я осознаю, что теперь я чувствую себя грустнее. Многие вещи вокруг меня были очень грустными, и, похоже, только я могу это видеть. Бекки, например. Лукас. Бен Хоуп. Солитер. Все смирились с тем, что причиняют людям боль. Или, может быть, они не видят, что причиняют боль людям. Но я вижу.       Проблема в том, что люди бездействуют.        Проблема в том, что я бездействую.       Я просто сижу, ничего не делая, надеясь, что кто-то другой сделает всё лучше.       В конце концов мы с Майклом оказываемся на окраине города. Уже темнеет, и несколько уличных фонарей мигают, когда мы проходим мимо, отбрасывая жёлтое свечение на землю. Мы идём по широкой аллее между двумя большими домами и выходим на поля, покрытые снегом, которые простираются между городом и рекой. Белые, серые, голубые - всё непроглядный туман, дождь на ветровом стекле, картина.       Я стою там. Всё как будто останавливается, как будто я покинула Землю. Как будто я покинула Вселенную.       — Красиво, – говорю я. – Тебе не кажется, что снег прекрасен?       Я жду, что Майкл согласится со мной, но он не соглашается.       — Не знаю, – отвечает он. – Это просто холод. Это романтично, я думаю, но он просто делает всё холодным.