Солитер (Solitaire) Элис Осман + бонус

       Оливер сонно спускается по лестнице. На нём пижама с Паровозиком Томасом. В руках - плюшевый мишка. Я рада, что он так и не понял того, что происходит с Чарли.       — Всё в порядке, Оливер?       — Мммага.       — Ты собираешься ложиться спать?       — А что будет с Чарли?       — С ним всё будет хорошо. Предоставь это мне.       Оливер кивает и поднимается по лестнице, потирая глаза. Я бросаюсь к закрытой кухонной двери.       Мне плохо. Я даже не до конца проснулась.        — Чарли. – Я стучу в дверь.       Гробовая тишина. Я пытаюсь войти, но он чем-то её загородил.        — Открой дверь, Чарльз. Я не шучу. Я сейчас её сломаю.       — Нет, ты не сделаешь этого. – Его голос безжизненный. Пустой. Но я чувствую облегчение, потому что он жив.       Я поворачиваю ручку вниз и толкаю всем телом.       — Не входи! – Он звучит напугано, что заставляет меня паниковать, потому что Чарли никогда не подвергается панике, именно это и делает его Чарли. – Не входи сюда! Пожалуйста! – Раздаётся грохот лихорадочно передвигаемых предметов.       Я продолжаю наваливаться всем своим весом на дверь, и то, что её загораживает, начинает отодвигаться. Я делаю щель достаточно большой, чтобы проскользнуть внутрь, и мне это удаётся.       — Нет, уходи! Оставь меня в покое!       Я оглядываю его.       — Убирайся!       Он плачет. У него тёмно-красные и фиолетовые глаза, и темнота комнаты окутывает его дымкой. На кухонном столе стоит тарелка с лазаньей, холодной, нетронутой. Вся наша еда была извлечена из шкафов, холодильника и морозильника и разложена по размеру и цвету в разнообразные кучи по всей комнате. В его руках несколько салфеток.       Ему не лучше.       — Мне жаль, – хрипит он, скорчившись на стуле, голова запрокинута назад, взгляд пустой. – Мне жаль. Прости меня. Я не нарочно. Прости.       У меня связаны руки. Меня тошнит.        — Мне жаль, – продолжает он. – Мне так жаль.       — Где Ник? – спрашиваю я. – Почему он не с тобой?       Он краснеет, а потом бормочет что-то невнятное.        — Что?       — Мы поссорились. Он ушёл.       Я начинаю трясти головой. Она качается слева направо, слева направо в неконтролируемом акте неповиновения.        — Этот ублюдок. Этот тупой ублюдок.       — Нет, Виктория, это была моя вина.       Взяв в руку телефон, я набираю номер Ника.        — Алло?       — Ты осознаёшь всю серьёзность того, что ты сделал, ты, полный придурок?       — Тори? Что ты...       — Если бы Оливер не позвонил мне, Чарли мог бы... – Я даже не могу это произнести. – Это полностью твоя вина.       — Я не... Подожди, что, чёрт возьми, случилось?       — Что, чёрт возьми, по-твоему, произошло? У него, блядь, рецидив. Ты его расстроил, и у него, блядь, рецидив. Иди нахуй.       — Я не...       — Я доверяла тебе. Ты должен был присматривать за ним, а теперь я вхожу на кухню, а он там... Я не должна была никуда уходить. Я должна была остаться здесь. Мы... Я - человек, который должен быть рядом, когда это происходит.       — Подожди, чт...       Я держу телефон так крепко, что меня трясёт. Чарли смотрит на меня, безмолвные слёзы струятся из его глаз. Он так вырос. Он уже не малыш. Через пару месяцев ему будет шестнадцать, как и мне. Он выглядит старше меня, ради всего святого. Он легко может сойти за восемнадцатилетнего.       Я кладу трубку, сажусь на стул рядом с братом и обвиваю его руками.       Тут появляется Ник и сразу же обнимает Чарли, и они вдвоем бормочут извинения друг другу за то, что поссорились. Затем мы убираемся на кухне. Чарли морщится и хватается за голову, когда я переворачиваю все его драгоценные баночки и пакеты, но я все равно делаю это, и вскоре он тоже начинает помогать.       Я избавляюсь от лазаньи. Я нахожу аптечку первой помощи и накладываю повязку на руку Чарли, и к этому моменту он вроде как успокаивается и больше похоже, что он злится сам на себя. Мы знали, что бывают хорошие и плохие дни, а иногда случаются и особенно плохие дни, подобные этому, но он причиняет себе вред только тогда, когда ему совсем плохо. С тех пор, как это случилось в последний раз, прошло почти три месяца. Я думала, терапия помогает. Я думала, ему стало лучше. Я думала…       — У меня все было так хорошо, – говорит он, а затем издает тихий грустный смешок.       — Это просто небольшой откат, – говорю я ему, и, Боже, я надеюсь, что я права. Просто маленький шаг назад. Просто рецидив. С ним все будет в порядке. Все будет хорошо.       В конце концов мы с Ником сопровождаем его в постель.       — Мне очень жаль, – говорит Чарли, лежа в постели и прикрывая лоб рукой.       Я стою у дверного проёма. Ник лежит на полу в запасной пижаме Чарли, которая ему слишком мала, с запасным одеялом и подушкой. Он смотрит на Чарли с выражением, в котором одновременно присутствуют страх и любовь. Я ещё не простила его, но знаю, что он искупит свою вину. Я знаю, что Чарли ему дорог. Очень.       — Я знаю, – говорю я. – Но мне придётся рассказать маме и папе.        — Я понимаю.       — Я вернусь и проверю как обстоят дела чуть позже.        — Хорошо.       Я остаюсь на месте. Через некоторое время он спрашивает:        — Ты… Как?       Странный вопрос, на мой взгляд. Он - тот, кто просто...        — Я в полном порядке.       Я выключаю свет, спускаюсь вниз и звоню папе. Он остаётся спокойным. Слишком спокойным. Меня это не устраивает. Я хочу, чтобы он взбесился, закричал и запаниковал, но он этого не делает. Он только отвечает, что они немедленно возвращаются домой. Я кладу трубку, наливаю стакан диетического лимонада и некоторое время сижу в гостиной. Сейчас середина ночи. Все шторы открыты.       В мире не так много людей, подобных Чарли Спрингу. Наверное, я уже говорила об этом. Особенно мало таких людей, как Чарли Спринг, в школах для мальчиков. Если вы хотите знать мое мнение, то все школы для мальчиков похожи на ад. Может быть, это потому, что я не знакома со многими парнями. Может быть, потому, что у меня сложилось довольно плохое впечатление о парнях, которые выходят из ворот "Трухэма", выливают друг другу на голову газировку, обзывают друг друга геями и издеваются над рыжими. Я не знаю.       Я ничего не знаю о жизни Чарли в той школе.       Я возвращаюсь наверх и заглядываю в комнату Чарли. Они с Ником крепко спят в кровати Чарли, Чарли свернулся калачиком на груди Ника. Я закрываю дверь.       Я иду в свою комнату. Меня снова начинает трясти, я долго смотрю на себя в зеркало и начинаю задаваться вопросом, действительно ли я Уэнздей Аддамс. Я вспоминаю прошлый рецидив Чарли. Октябрь. Тогда было в разы хуже В моей комнате кромешная темнота, но экран открытого ноутбука служит тусклой синей лампой. Я наматываю круги, круг за кругом, до боли в ногах. Я включаю Bon Iver, потом Muse, потом Noah and the Whale, знаете, действительно тупые ангстовые вещи. Я то плачу, то нет. На телефон приходит сообщение, но я его не читаю. Я прислушиваюсь к темноте. Они все придут за тобой. Удары твоего сердца - это шаги. Твой брат - психопат. У тебя нет друзей. Никому не жаль тебя. Красавица и Чудовище - фальшивка. Это смешно, потому что это правда. Не грусти больше. Не грусти больше.