Солитер (Solitaire) Элис Осман + бонус

      Есть черта, которую ты пересекаешь, когда завязываешь отношения с людьми. Пересечение этой черты происходит, когда вы переходите от знания кого-то к знанию про кого-то, и мы с Майклом пересекли эту черту на семнадцатом дне рождения Бекки.       Мы поднимаемся наверх в комнату Бекки. Он, конечно же, начинает исследовать, в то время как я падаю и перекатываюсь на кровати. Он проходит мимо плаката с изображением Эдварда Каллена и Беллы Безэмоциональной Свон, скептически приподнимая бровь. О идёт вдоль полки с фотографиями и медалями с танцевальных шоу, полки с книгами для подростков, которые лежали нетронутыми годами, переступает через кучи и кучи мятых платьев, шорт, футболок, трусиков, лифчиков, школьных учебников, сумок и разных бумажек, пока, наконец, не открывает шкаф, обходит полки со сложенной одеждой и находит небольшой ряд DVD-дисков.       Он достает "Мулен Руж!", но, увидев выражение моего лица, быстро ставит его на место. Подобное происходит, когда он достаёт "Мальчик в девочке". Через мгновение он задыхается, хватает третий DVD, прыгает через всю комнату к плоскому экрану и включает его.       — Мы смотрим «Красавицу и чудовище», - говорит он.        — Нет, не смотрим, – возражаю я.       — Думаю, ты убедишься, что смотрим, – парирует он.       — Пожалуйста, – говорю я. – Нет. Как насчёт «Матрицы»? «Трудности перевода»? «Властелин колец»?" Не понимаю, зачем я это говорю. У Бекки нет ни одного из этих фильмов.       — Я делаю это для твоего же блага. – Он вставляет DVD. – Я считаю, что твоё психологическое развитие существенно пострадало из-за отсутствия диснеевского очарования.       Я даже не тружусь спросить, о чём он говорит. Он заваливается на кровать рядом со мной и подпирает изголовье подушкой. На экране появляется логотип Disney. Я уже чувствую, как мои глаза наливаются кровью.       — Ты хоть раз смотрела диснеевский фильм? – спрашивает он.        — Э-э-э... Да.       — Почему ты ненавидишь Дисней?        — Я не ненавижу Дисней.       — Тогда почему ты не хочешь смотреть «Красавицу и чудовище»?       Я поворачиваю голову. Он не смотрит фильм, хотя он уже начался.        — Мне не нравятся фальшивые фильмы, – говорю я. – Где персонажи и история действительно... Идеальны. В реальной жизни так не бывает.       Он улыбается, но улыбка грустная.        — Разве не в этом смысл фильмов?       Интересно, почему я здесь. Интересно, почему он здесь. Жалкие биты дабстепа внизу - единственное, что я могу слышать. На экране несколько мультфильмов, но на самом деле это просто движущиеся фигуры. Он обращается ко мне.       — Знаешь ли ты, – говорит он, – что в оригинальной истории у Белль есть две сестры, но в этом фильме она единственный ребенок. Интересно, почему? Не так уж весело быть единственным ребенком.       — Ты единственный ребенок?       — Да.       Это немного интересно.        — У меня есть два брата, - говорю я.       — Они похожи на тебя?       — Нет. На самом деле нет.       За Красавицей ухаживает очень мускулистый мужчина. Он непривлекателен, но я разделяю его неприязнь к литературе.       — Она очень любит читать, – говорю я, качая головой в сторону девушки в голубом. – Это, должно быть, вредно для здоровья.       — Разве у тебя не «отлично» по английской литературе?       — Да, потому что я могу нести чушь, но не одобряю этого. Я ненавижу книги.       — Наверное, мне следовало бы заниматься английским. У меня бы хорошо получалось.       — И почему ты этого не сделал?       Он смотрит на меня и улыбается.        — Я думаю, что лучше просто читать, а не изучать книги.       Красавица пожертвовала своей свободой, чтобы спасти отца. Это очень сентиментально. И теперь она расплакалась из-за этого.       — Расскажи мне что-нибудь интересное о себе, – говорит Майкл.       Я на мгновение задумываюсь.        — Знаешь ли ты, что я родилась в тот день, когда Курт Кобейн покончил с собой?       — Вообще-то, да. Ему было всего двадцать семь, бедняге. Двадцать семь. Может быть, мы умрём, когда нам будет двадцать семь.       — В смерти нет ничего романтичного. Я ненавижу, когда люди используют самоубийство Курта Кобейна как предлог, чтобы поклоняться ему за то, что он такая измученная душа.       Майкл делает паузу и смотрит на меня, прежде чем сказать:        — Да. Наверное.       Красавица объявляет голодовку. То есть до тех пор, пока столовые приборы и посуда в доме не устраивают для неё представление с пением и танцами. Теперь за ней гонятся волки. Я изо всех сил стараюсь не отставать от сюжетной линии.       — Расскажи мне что-нибудь интересное о себе, – говорю я.        — Эм, - говорит он, – я, типа, абсурдно неграмотен?       Я смотрю на него нахмурившись. Это явно неправда.       Он читает мои мысли.        — Серьёзно. Я не получал выше тройки ни по одному предмету с восьмого класса.       — Что? Почему?       — Я просто...       Кажется почти невозможным, чтобы кто-то вроде Майкла был неграмотным. Такие люди, как Майкл — люди, которые добиваются цели — они всегда умны. Всегда.       — Когда дело доходит до экзаменов... Я обычно не пишу то, что от меня хотят. Я не очень хорошо, э-э, разбираюсь со всем этим в своей голове. Например, я сдавал биологию на отлично, и прекрасно понимал, что такое синтез полипептидов, но не мог это записать. Я просто не знаю, что хотят услышать экзаменаторы. Я не знаю, то ли я просто забываю что-то, то ли я не знаю, как я должен это объяснять. Я просто не знаю. И это чертовски ужасно.       При этом он делает вихревые жесты руками. Я представляю, как все эти кусочки информации летают в его мозгу и не могут сложиться в понятные слова. Кажется, это имеет смысл.        — Это так несправедливо, – продолжает он. – Школе буквально наплевать на тебя, если ты не умеешь хорошо записывать, запоминать или решать чёртовы уравнения. А как же другие важные вещи в жизни? Например, как быть достойным человеком?       — Я ненавижу школу, – говорю я.        — Ты всё ненавидишь.       — Это смешно, потому что это правда.       Он снова поворачивается ко мне. Мы смотрим друг на друга. На экране с розы падает лепесток, что, я уверена, что-то символизирует.       — У тебя глаза разного цвета, – говорю я.       — Разве я не говорил тебе, что я волшебная девочка из аниме?       — Серьёзно, а почему?       — Мой голубой глаз скрывает в себе силу моей прошлой жизни, и я использую его для вызова моих ангелов-хранителей, чтобы они помогли мне в борьбе с силами тьмы.       — Ты пьян?       — Я поэт.       — Ну, контролируйте себя, лорд Теннисон.       Он ухмыляется.        — Ручей свой остановит бег. – Он цитирует стихотворение, очевидно, но такое, которое я никогда не слышала. – Уймётся ветер на ночлег, и облаков растает круг, и сердца прекратится стук, поскольку всё умрёт вокруг.       Я швыряю в него подушкой. Он отклоняется, чтобы избежать удара, но мой прицел превосходен.       — Ладно, ладно, – смеётся он. – Это не так романтично, как кажется. Кто-то бросил камень мне в глаз, когда мне было два года, так что, по сути, я полуслепой.        На экране они танцуют. Это немного странно. Пожилая женщина поёт. Я подпеваю - похоже, я уже слышала эту песню раньше. Майкл присоединяется ко мне. Мы поём поочерёдно.       А потом мы долго молчим, наблюдая за цветами на экране. Я не знаю, как долго длится молчание, но в какой-то момент я слышу, как Майкл шмыгает носом, и вижу, как он подносит руку к лицу. Приглядевшись, я вижу, что он рыдает, на самом деле рыдает. Я на мгновение прихожу в замешательство. Я изучаю происходящее на экране. Чудовище только что умерло. А Красавица держит его, сама плачет, и о, секундочку, слеза падает на его мех, а потом происходит всякое триповое волшебство и вот, пожалуйста, он чудесным образом воскресает из мёртвых. О, и он тоже стал красавчиком. Разве это не фантастика?       Вот такое дерьмо я ненавижу. Нереалистичное. Сентиментальное.       Но Майкл плачет. Я не совсем понимаю, что делать. Он держит одну руку на лице, а его глаза и нос сморщены. Он словно пытается сдерживать слёзы.       Я решаю погладить его по другой руке, которая лежит на кровати. Надеюсь, это получилось утешающе, а не саркастично. Думаю, это оказывается нормальным, потому что в ответ он хватает мою руку и крепко сжимает её.       Вскоре после этого фильм заканчивается. Он выключает его пультом, и мы сидим в тишине, тупо уставившись на чёрный экран.       — Я знал твоего брата, – говорит Майкл, спустя очень долгое время.        — Чарли?       — Из Трухэма…       Я поворачиваю голову, не находя, что ответить.       Майкл продолжает:        — Я никогда не общался с ним. Он всегда был молчаливым. Но милым.       И тогда я решаю поделиться с ним. Я не знаю, почему это происходит. Но у меня появляется это желание. Мой мозг сдаётся. Я не могу это удержать.       Я рассказываю ему про Чарли.        Всё.       О его расстройстве пищевого поведения. О его обсессивно-компульсивном расстройстве. О селфхарме.       Честно, я не должна была поднимать эту тему. Он провел несколько недель в психиатрической клинике и сейчас проходит курс лечения. И у него есть Ник. Я имею в виду, он все еще выздоравливает, но с ним все будет хорошо. Все будет хорошо.       Я не знаю, когда я проваливаюсь в сон, но это происходит. Но не окончательно. Я больше не в состоянии определить, бодрствую я или сплю. Наверное, странно засыпать в такой ситуации, но я уже начинаю не придавать значения подобным вещам. Больше всего меня удивляет то, как быстро это происходит. Как правило, на это уходит целая вечность. Обычно, когда я пытаюсь уснуть, я делаю все эти идиотские вещи, например, переворачиваюсь и представляю, что сплю рядом с кем-то, протягиваю руку и глажу его по волосам. Или я сцепляю руки в замок и через некоторое время мне начинает казаться, что я держу чью-то руку, а не свою собственную. Клянусь Богом, со мной что-то не так. Правда.       Но на этот раз я чувствую, что слегка перекатываюсь, так что оказываюсь на его груди, под его рукой. От него слегка пахнет костром. В какой-то момент мне кажется, что кто-то открывает дверь и видит нас, полусонных, лежащих вместе. Кто бы это ни был, он какое-то время смотрит на нас, а потом тихо закрывает дверь. Шум внизу постепенно стихает, хотя музыка продолжает греметь. Я прислушиваюсь, нет ли за окном демонических существ, но это тихая ночь. Ничто не заманивает меня в ловушку. Это приятно. Я чувствую воздух в комнате, но кажется, что он отсутствует.       Мой телефон звонит.       01:39       Звонок из дома       — Алло?       — Тори, ты уже идёшь домой?        — Оливер? Почему ты не в постели?        — Я смотрел «Доктор Кто».       — Ты ведь не смотрел эпизод «Не моргай»?       — ...       — Олли? Ты в порядке? Почему ты звонишь мне?       — ...       — Оливер? Ты здесь?       — Что то случилось с Чарли.       Моё лицо, должно быть, делается каким-то очень необычным, потому что Майкл так на меня смотрит. Этим смешным, испуганным взглядом.       — Что… Случилось?        — ...       — Что случилось, Оливер? Что Чарли натворил? Где он?       — Я не могу попасть на кухню. Чарли закрыл дверь, и я не могу её открыть. Я его слышу.       — ...       — Когда ты вернешься домой, Тори?       — Я приду домой прямо сейчас.       Я кладу трубку.       Майкл приподнимается. Я сижу посреди кровати, скрестив ноги. Он садится, также скрестив ноги, напротив меня.       — Блять, – говорю я. – Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, ебаный в рот.       Майкл даже не спрашивает. Он просто говорит:        — Я отвезу тебя домой.       Мы бежим. Через дверь, вниз по лестнице и сквозь людей. Кто-то всё ещё тусуется, кто-то валяется на полу, кто-то целуется, кто-то плачет.       Я уже почти у входной двери, как вдруг Бекки ловит меня. Она в стельку.        — Я в стельку. – Она крепко сжимает мою руку.       — Я сейчас ухожу, Бекки.       — Ты такая милая, Тори. Я скучаю по тебе. Я так тебя люблю. Ты такая красивая и милая.        — Бекки...       Она плюхается мне на плечо, ноги подкашиваются.        — Не грусти. Обещай мне, Тори. Обещай мне. Обещай, что больше не будешь грустить.       — Я обещаю. Мне нужно...       — Я ненавижу Джека. Он такой... Такой... Сукин сын. Я заслуживаю... Кого-то вроде Бена. Он так прекрасен. Как ты. Ты всё ненавидишь, но ты по-прежнему прекрасна. Ты словно… Привидение. Я так люблю тебя... Так сильно. Не будь... Не надо... Больше грустить.       Я не очень хочу её бросать, потому что она чертовски пьяна, но мне нужно домой. Майкл буквально подталкивает меня вперёд, и мы оставляем Бекки, ноги которой теперь выглядят слишком тоненькими, макияж слишком плотным, волосы слишком начёсанными.       Майкл бежит, я не отстаю. Он садится на свой велосипед. Это самый настоящий велосипед. Люди на таких ещё ездят?        — Садись на заднее сиденье, – советует он.       — Ты шутишь, – говорю я.       — Или так, или пешком.       Я сажусь сзади.       И после этого Шерлок Холмс и Уэнздей Аддамс уносятся в ночь. Он мчится так быстро, что дома, мимо которых мы проезжаем, сливаются в серые и коричневые волнистые линии, а я цепляюсь за его талию так крепко, что мои пальцы теряют чувствительность. Я понимаю, что наслаждаюсь этим, хоть и не следовало бы, и противоречивые эмоции только делают момент более безрассудным, более ярким, более неизмеримым. Воздух хлещет по лицу и заставляет глаза слезиться, и я теряю представление о том, где мы находимся, хотя я знаю этот город до мозга костей, и всё, о чём я могу думать, это то, что, возможно, чувствовал тот мальчик, который улетел с пришельцами. Как будто я могу умереть прямо сейчас, и это будет не важно.       Мы добираемся до моего дома за пятнадцать минут. Майкл не заходит внутрь. У него есть манеры, надо отдать ему должное. Он садится на велосипед, когда я оборачиваюсь к нему.       — Надеюсь, с ним всё в порядке, – говорит он.       Я киваю.       Он также кивает. И уезжает. Я отпираю дверь и вхожу в свой дом.