Солитер (Solitaire) Элис Осман + бонус

      Первое, что я делаю, когда прихожу домой из школы, - это падаю на кровать и включаю ноутбук. Это происходит каждый божий день. Если я не в школе, можно гарантировать, что мой ноутбук будет где-то в радиусе двух метров от моего сердца. Мой ноутбук -  моя родственная душа.       За последние несколько месяцев я поняла, что я в больше похожа на блог, чем реального человека. Я не знаю, когда началось это блогерство, не знаю, когда и почему я зарегистрировалась на этом сайте, но я не могу вспомнить, что я делала раньше, и не знаю, что я буду делать, если удалю его. Я очень жалею, что завела этот блог, правда жалею. Мне немного стыдно. Но единственное место, где я нахожу людей, похожих на себя - эти блоги. Здесь люди говорят о себе так, как не говорят в реальной жизни.       Если я его удалю, то, наверное, останусь совсем одна.       Я веду блог не для того, чтобы получить больше подписчиков или что-то в этом роде. Я не Эвелин. Просто в реальном мире не принято говорить вслух о угнетающих вещах, потому что люди думают, что ты ищешь внимания. Я ненавижу это. Так что я хочу сказать, что это здорово, что я могу говорить все, что хочу. Даже если это происходит только в интернете.       После ста миллиардов лет ожидания загрузки моего интернета, я провожу некоторое время в своем блоге. Там есть пара пошлых анонимных сообщений - несколько моих подписчиков завелись от некоторых жалких вещей, что я опубликовала. Затем я проверяю Facebook. Два уведомления - Лукас и Майкл прислали запросы на дружбу. Я принимаю оба. Затем я проверяю свою электронную почту. Никаких писем.       А потом я снова проверяю блог Солитер.       Там по-прежнему есть фотография Кента, выглядящего уморительно пассивным, но кроме этого, единственным дополнением к блогу является заголовок. Теперь он гласит:       

СОЛИТЕР: Терпение Убивает.

      Я не знаю, что пытаются сделать эти солитеры, но "Терпение Убивает" - это самое глупое подражание названию фильма о Джеймсе Бонде, которое я когда-либо слышала. Это звучит как сайт онлайн-ставок.       Я достаю из кармана стикер с SOLITAIRE. и прикрепляю его точно в центр единственной пустой стены в моей комнате.       Я думаю о том, что произошло сегодня с Лукасом Райаном, и на краткий миг снова чувствую надежду. Я не знаю. Неважно. Я не понимаю, почему я беспокоюсь об этом. Я даже не имею представления, зачем я пошла за этими стикерами в компьютерную комнату. Я не знаю, зачем я вообще что-то делаю, ради всего святого.       В конце концов я нахожу в себе силы встать и спуститься вниз, чтобы попить. Мама сидит на кухне за компьютером. Она очень похожа на меня, если подумать. Она влюблена в Microsoft Excel так же, как я влюблена в Google Chrome. Она спрашивает меня, как прошёл день, а я просто пожимаю плечами и говорю, что всё было хорошо, потому что я почти уверена, что её не волнует мой ответ.       Именно потому, что мы так похожи, мы перестали так часто разговаривать друг с другом. Когда мы разговариваем, мы либо с трудом находим, что сказать, либо просто злимся, так что, видимо, мы пришли к обоюдному согласию, что больше нет смысла пытаться. Меня это не слишком беспокоит. Мой отец довольно разговорчив, даже если всё, что он говорит, не имеет никакого отношения к моей жизни, и у меня всё ещё есть Чарли.       Звонит домашний телефон.       — Возьми трубку, ладно? – говорит мама.       Я ненавижу телефон. Это худшее изобретение в истории мира, потому что если не говорить, то ничего не произойдёт. Вы не можете просто слушать и кивать головой в нужных местах. Вы должны говорить. У вас нет выбора.       Я всё равно беру трубку, потому что я не ужасная дочь.       — Алло? – говорю я.       — Тори. Это я. – Это Бекки. – Какого чёрта ты отвечаешь на звонок?        — Я решила пересмотреть своё отношение к жизни и стать совершенно другим человеком.       — Повтори?       — Почему ты мне звонишь? Ты никогда мне не звонила.       — Мне нужно срочно поговорить с тобой.       Возникает пауза. Я жду, что она продолжит, но она, кажется, ждёт, пока я заговорю.       — Окей...       — Это Джек.       Ага.       Бекки звонит по поводу своего почти-парня, Джека.       Она очень часто так со мной поступает. Не звонит мне, я имею в виду. Рассказывает мне о своих разных почти-парнях.       Пока Бекки говорит, я произношу "мм", "да" и "о Боже" там, где они должны быть. Её голос немного затихает, и я отвлекаюсь и представляю себя на её месте. Милую, счастливую, веселую девушку, которую приглашают как минимум на две вечеринки в неделю и которая может завязать разговор в течение двух секунд. Я представляю себя на вечеринке. Громкая музыка, все с бутылками в руках - каким-то образом вокруг меня собирается толпа. Я смеюсь, я в центре внимания. Глаза загораются от восхищения, когда я рассказываю очередную чертовски постыдную историю, возможно, историю о пьянстве, или о бывшем парне, или просто о том, как я сделала что-то выдающееся, и все удивляются, как мне удалось провести такой эксцентричный, авантюрный, беззаботный подростковый период. Все обнимают меня. Все хотят знать, чем я занималась. Когда я танцую, люди танцуют; когда я сажусь, готовая делиться секретами, люди образуют круг; когда я ухожу, вечеринка угасает и умирает, как забытый сон.       — ...Ты можешь догадаться, о чем я говорю, – говорит она.        Я правда не могу.       — Несколько недель назад - Боже, я должна была сказать тебе об этом - у нас был секс.       Я как бы впадаю в ступор, потому что это застаёт меня врасплох. Потом я понимаю, что это уже давно назревало. Это то, что делает большинство людей в этом возрасте. Вы начинаете находить партнеров, целоваться, заниматься сексом. У меня нет проблем с тем, что люди так поступают — я отношусь к сексу позитивно, и Бекки давно хотела заняться сексом с Джеком. И я знаю, что поцелуи и секс - это не соревнование, и есть люди, у которых все равно никогда не пропадает желание заниматься этим. Но, думаю, это заставляет меня чувствовать, что она смелее меня.       Она старается изо всех сил. Она получает то, что хочет. А что я делаю? Ничего. Я понятия не имею, чего я хочу.       — Ну – я буквально ничего не могу сказать по этому поводу – Рада за тебя?        В воздухе повисает неловкая пауза.       — И это все?       — Было ли это... хорошо?       Она смеется:       — У нас обоих это было в первый раз, так что, нет, не совсем. Но все равно было весело.       — О. Ладно.       — Ты что, осуждаешь меня?       —Что? Нет!       — Мне кажется, что осуждаешь.       — Это не так. Я клянусь. – Я стараюсь говорить более позитивно. – Я искренне рада за тебя.       Это успокаивает её и она начинает объяснять, что у Джека есть друг, который якобы "идеально" мне подходит, пока я сижу там, мучаясь чувством вины, потому что я ужасный друг и ужасный человек, который завидует моему лучшему другу за то, что он такой, каким я хотела бы быть. Уверенная. Открытая. Счастливая.       Как только я заканчиваю разговор по телефону, я как бы стою там, на кухне. Мама всё ещё щёлкает за компьютером, и я снова начинаю чувствовать, что весь этот день был бессмысленным. В моей голове возникает образ Майкла Холдена, потом образ Лукаса Райана, потом образ блога "Солитер". Я решаю, что мне нужно поговорить с братом. Я наливаю себе немного диетического лимонада и выхожу из кухни.       Моему брату Чарльзу Спрингу пятнадцать лет, он учится в 11-м классе гимназии Трухэм. По моему мнению, он самый хороший человек в истории вселенной, и я знаю, что хороший - это вроде бы бессмысленное слово, но именно это делает его таким сильным. Очень трудно быть просто "хорошим" человеком, потому что есть много вещей, которые могут встать на пути. Когда он был маленьким, он отказывался выбрасывать любые свои вещи, потому что для него они все были особенными. Каждая детская книжка. Каждая футболка, из которой он вырос. Каждая бесполезная настольная игра. Он хранил их в своей комнате в огромных кучах, потому что всё якобы имело какое-то значение. Когда я спрашивала о конкретном предмете, он рассказывал, как нашел его на пляже, или как он достался нам от бабушки, или как он купил его в шесть лет в Лондонском зоопарке.       Однако, повзрослев, он избавился от многого из этого, и теперь все не так радостно, как было раньше. Последние несколько месяцев Чарли пришлось по-настоящему нелегко. У него расстройство пищевого поведения, которое сильно обострилось прошлым летом, и у него также было несколько рецидивов самоповреждения, но он провел несколько недель в психиатрическом отделении, что поначалу казалось пугающим, но в итоге действительно помогло. Сейчас он проходит курс терапии и работает над тем, чтобы ему стало лучше. И он все тот же ребенок, который умудряется дарить всем любовь.       В гостиной совершенно непонятно, что делают Чарли, его парень Ник и мой другой брат Оливер. У них есть эти картонные коробки, я имею в виду, что их около пятидесяти, сваленных по всей комнате. Оливер, которому семь лет, похоже, руководит операцией, пока Ник и Чарли собирают коробки, чтобы сделать что-то вроде скульптуры размером с сарай. Груда коробок достигает потолка. Оливеру приходится встать на диван, чтобы он мог наблюдать за всей конструкцией.       В конце концов Чарли обходит небольшое картонное здание и замечает, что я смотрю на него из дверного проёма.        — Виктория!       Я проморгала ему.        — Стоит ли беспокоиться?       Он смотрит на меня так, как будто я должна точно знать, что происходит.        — Мы строим трактор для Оливера.       Я киваю.        — Разумеется. Да. Теперь всё ясно.       Появляется Ник. На первый взгляд, Николас Нельсон, который, как и я, на 12 году обучения, выглядит точь-в-точь как те страшные парни, которых можно увидеть на заднем сиденье школьного автобуса, готовые швырнуть в тебя бутербродами. Но на самом деле Ник - это человеческое воплощение щенка золотистого ретривера, а также капитан команды Трухэма по регби и по-настоящему прекрасный человек. Я действительно не могу вспомнить, когда Ник и Чарли стали называть друг друга "Ник и Чарли", но Ник был рядом с Чарли в самые трудные моменты его психического заболевания, так что, на мой взгляд, с ним определенно все в порядке.       — Тори. – Он кивает мне, очень серьёзно. – Хорошо. Нам нужно больше свободных рабочих.       — Тори, не могла бы ты принести скотч? – зовёт Оливер, только он говорит "фкотч" вместо "скотч", потому что недавно потерял два передних зуба.       Я передаю Оливеру скотч, затем указываю на коробки и спрашиваю Чарли:        — Откуда у тебя всё это?.       Чарли просто пожимает плечами и уходит, говоря:        — Они Оливера, а не мои.       Вот так я и построила картонный трактор в нашей гостиной.       Когда мы закончили, Чарли, Ник и я сидим внутри трактора и любуемся своей работой. Оливер обходит вокруг трактора с маркером, рисуя колёса, пятна грязи и пулемёты "на случай, если коровы перейдут на тёмную сторону". Честно говоря, здесь как-то спокойно. На каждой коробке есть большая чёрная напечатанная стрелка, направленная вверх.       Чарли рассказывает мне о своём дне. Он любит рассказывать мне о своём дне.       — Сандерс спросил нас, какие у нас любимые музыканты, и я сказал Muse, и трое человек спросили меня, нравятся ли они мне из-за "Сумерек". Трое.       Я фыркаю:       — Честно говоря, единственные песни Muse, которые я знаю, – из Сумерек.       — Я тоже, – кивнул Ник. – В детстве я часто смотрел первый фильм.       Чарли поднимает брови:       — Не могу поверить, что мне придется бросить тебя из-за твоего ужасного вкуса в кино.       Ник смеется и обнимает Чарли за талию:       — О, тебе грустно, что ты занимаешь второе место после Роберта Паттинсона? – Чарли тоже смеется, а потом наступает короткая пауза, во время которой я лежу и смотрю в картонный потолок.       Я начинаю рассказывать им о сегодняшнем розыгрыше. И это наводит меня на мысли о Лукасе и Майкле Холдене.       — Сегодня я снова встретила Лукаса Райана, – говорю я. Я не против рассказывать такие вещи Нику и Чарли. – Он поступил в нашу школу.       Ник и Чарли одновременно моргают.       — Лукас Райан... типа Лукас Райан из начальной школы? – Чарли хмурится.        — Лукас Райан покинул Трухэм? – Ник хмурится. – Вот дерьмо. Он собирался помочь мне с подготовкой к контрольной по психологии.       Я киваю обоим.        — Было приятно его увидеть. Знаете. Потому что мы можем снова стать друзьями. Наверное. Он всегда был так добр ко мне.       Они оба кивают в ответ. Кивают со знанием дела.       — Я также встретила парня по имени Майкл Холден.       Ник, который как раз делал глоток чая, поперхнулся в свою чашку. Чарли широко улыбается и начинает хохотать.       — Что? Ты его знаешь?       Ник достаточно оправился, чтобы говорить, но всё ещё кашляет через каждые несколько слов.        — Майкл, мать его, Холден. Дерьмо. Он запомнится легендой Трухэма.       Чарли опускает голову, но не сводит с меня глаз:        — Остерегайся его. Честно говоря, он всегда казался мне немного пугающим.       — Помнишь, как он пытался заставить всех устроить флешмоб для розыгрыша в 11-м классе? – говорит Ник. – И в конце концов он просто сделал это сам на обеденных столах?.       — А как насчёт того, что он говорил о несправедливости власти во время своего выступления перед выпускниками 12-го класса? –  спрашивает Чарли. – Просто потому, что он получал замечания за то, что спорил с мистером Йейтсом во время пробных экзаменов!       Это подтверждает мои подозрения, что Майкл Холден не тот человек, с которым я хотела бы дружить. Когда-либо.       Чарли смотрит на Ника.        — Он натурал? Я слышал, что нет.       Ник пожимает плечами.        — Может это просто слухи.       — Да, наверное. – Чарли хмурится. – Вероятно, мы бы знали, откройся он. – Они делают паузу, и оба смотрят на меня.       — Слушай, – говорит Ник, откровенно жестикулируя мне одной рукой. – Лукас Райан - классный парень. Но с Майклом Холденом что-то не так. Я имею в виду, меня не удивит, если он стоит за этой выходкой.       Дело в том, что я не думаю, что Ник прав. У меня нет никаких доказательств, подтверждающих это. Я даже не уверена, почему мне так кажется. Может быть, это было связано с тем, как говорил Майкл Холден - он верил во всё, что говорил. Возможно, он был опечален, когда я показала ему пустой блог "Солитер". А может быть, дело в чём-то другом, в том, что не имеет смысла, например, в цвете его глаз, или в его смешном боковом проборе, или в том, как ему удалось вложить мне в руку записку, когда я даже не помню, чтобы мы соприкасались кожей. Может быть, это просто потому, что он тоже неправильный.       Пока я об этом думаю, Оливер залезает в трактор и садится ко мне на колени. Я ласково глажу его по голове и даю ему то, что осталось от моего диетического лимонада, потому что мама не разрешает ему его пить.       — Я не знаю, – говорю я. – Если быть честной, могу поспорить, что это был просто какой-то придурок с блогом.