Солитер (Solitaire) Элис Осман + бонус

      Когда я захожу в общую комнату, я осознаю, что большинство людей здесь почти мертвы, включая меня. Как утверждают надёжные источники, пост-рождественская депрессия – это совершенно нормально, и мы должны ожидать, что после "самого счастливого" времени года мы будем чувствовать себя несколько оцепеневшими, но сейчас я не чувствую себя иначе, чем в канун Рождества, или в само Рождество, или в любой другой день с начала праздников. Теперь я вернулась, и это ещё один год. Ничего не произойдёт.       Я стою. Мы с Бекки смотрим друг на друга.       — Тори, – говорит Бекки, – ты выглядишь так, будто хочешь покончить с собой.       Она и остальные члены "Нашей Партии" расположились на вращающихся стульях вокруг компьютерных столов в общей комнате. Поскольку это первый учебный день, весь выпускной класс активно прихорашивается и красится, и я сразу же чувствую себя неполноценной.       Я разваливаюсь на стуле и философски киваю.       — Забавно, но так и есть.       Она ещё немного смотрит на меня, но не по-настоящему, и мы смеёмся над чем-то несмешным. Затем Бекки понимает, что я не в настроении что-либо делать, и уходит. Я опираюсь на руки и проваливаюсь в полудрёму.       Меня зовут Виктория Спринг. Думаю, вы должны знать, что я много чего придумываю в своей голове, а потом грущу из-за этого. Я люблю спать и люблю вести блог. И когда-нибудь я умру.       Ребекка Аллен, вероятно, моя единственная настоящая подруга на данный момент. Она также, вероятно, моя лучшая подруга. Я пока не уверена, связаны ли эти два факта. В любом случае, у Бекки Аллен очень длинные фиолетовые волосы. Я обратила внимание на то, что если у вас фиолетовые волосы, люди часто обращают на вас внимание, в результате чего вы становитесь широко признанной и чрезвычайно популярной фигурой в подростковом сообществе; такой фигурой, о которой все заявляют, что знают, но с которой, вероятно, даже не разговаривали. У неё много подписчиков в Инстаграме.       Сейчас Бекки разговаривает с другой девушкой из "Нашей Партии", Эвелин Фоли. Эвелин считают нетипичной, потому что у неё беспорядок в волосах и клевое бусы.        — Однако главный вопрос в том, – говорит Эвелин, – есть ли сексуальное напряжение между Гарри и Малфоем?       Я не уверена, что Бекки искренне любит Эвелин. Иногда мне кажется, что люди только притворяются, что нравятся друг другу.       — Только в фанфиках, Эвелин, – говорит Бекки. – Пожалуйста, оставь свои фантазии между собой и своей историей запросов.       Эвелин смеётся.        — Я просто говорю. Малфой в конце концов помогает Гарри, верно? Так почему же он издевается над Гарри в течение семи лет? Драко тайно влюблён в него!       С каждым словом она хлопает в ладоши. Не то чтобы это подчёркивало её позицию.        — Это общепризнанный факт, что люди дразнят тех, кто им нравится. Это неоспоримая психология.       — Эвелин, – говорит Бекки. – Во-первых, меня возмущает идея какой-то фанатки о том, что Драко Малфой – это какая-то прекрасная измученная душа, которая ищет искупления и понимания. По сути, он расист, ненавидящий многих. Во-вторых, идея, что травля означает симпатию к кому-то на деле является основой домашнего насилия.       Эти слова глубоко задели Эвелин:       — Это просто книга. Это все нереально.       Бекки вздыхает и поворачивается ко мне, Эвелин тоже. Я понимаю, что от меня ждут, что я внесу свой вклад в спор.       — Если честно, я считаю Гарри Поттера немного дерьмовым. Может уже забудем об этом.       Бекки и Эвелин просто смотрят на меня. У меня создается впечатление, что я испортила этот разговор, поэтому я бормочу извинения, поднимаюсь со стула и поспешно выхожу за дверь общей комнаты. Иногда я ненавижу людей. Это, вероятно, очень плохо для моего психического здоровья.       В нашем городе есть две гимназии: Гимназия Харви Грина для девочек, или "Хиггс", как ее называют в народе, и Гимназия Трухэма для мальчиков. Обе школы, однако, принимают все гендеры в 12 и 13 классы, два последних года обучения в школе, известные в стране как Sixth Form. Поэтому сейчас, когда я учусь в 12-м классе, мне пришлось столкнуться с внезапным наплывом парней. Мальчики в Хиггсе приравниваются к мифическим существам, а наличие настоящего парня ставит тебя на вершину социальной иерархии, но лично у меня мысли или разговоры о "мальчиках" вызываюту меня желание выстрелить себе в лицо.       И даже если бы меня это волновало, нам нечем было бы привлечь внимание, благодаря нашей потрясающей школьной форме. Обычно ученики выпускного класса не обязаны носить форму. Однако выпускной класс Хиггса вынужден носить отвратительную форму. Серый цвет – это тема, которая подходит для такого скучного места.       Я подхожу к своему шкафчику и обнаруживаю на его дверце розовый стикер. На нём кто-то нарисовал стрелку, указывающую влево, предлагая мне, возможно, посмотреть в том направлении. Раздраженная, я поворачиваю голову влево. Через несколько шкафчиков есть ещё один стикер. А на стене в конце коридора – ещё один. Люди проходят мимо них, совершенно не обращая внимания.        Что ж, им просто все равно. Могу понять. Я срываю стикер с шкафчика и иду к следующему.       Иногда мне нравится заполнять свои дни мелочами, на которые другим людям наплевать. Это дает мне ощущение, что я делаю что-то важное, в основном потому, что никто другой этого не делает.       Сейчас один из таких случаев.       Повсюду начинают появляться стикеры.        На предпоследнем найденном мной стикере изображена стрелка, направленная вверх, или вперед, и находится на двери закрытого компьютерного класса на втором этаже. Чёрная ткань закрывает дверное окошко. Этот компьютерный класс, C16, был закрыт в прошлом году на реконструкцию, но похоже, что кому-то нелегко начать. По правде говоря, мне даже грустно от этого, но я все равно открываю дверь C16, вхожу и закрываю ее за собой.        Одно длинное окно тянется по всей длине дальней стены, а компьютеры здесь - кирпичи. Сплошные кубы. По всей видимости, я переместилась во времени в 1990-е.       На задней стене я нахожу последнюю записку, на которой написана ссылка на что-то под названием Солитер.       Солитер – это карточная игра, в которую играют в одиночку. Это то, на что я тратила свои уроки информатики, и это, вероятно, гораздо больше способствовало моему интеллекту, чем просто внимательность.       И тут кто-то открывает дверь.       — Боже правый, возраст компьютеров здесь должен быть уголовным преступлением.        Я медленно оборачиваюсь.       В дверях стоит парень.       — Я слышу призрачную симфонию коммутируемого соединения, – говорит он, смещая взгляд, и через несколько долгих секунд наконец замечает, что он не единственный человек в комнате.       Он очень обычный на вид, не уродливый, но и не сексуальный, разносторонний молодой человек. Его самая заметная черта – пара больших квадратных очков в толстой оправе, похожих на 3D очки. Он высокий и у него боковой пробор. В одной руке он держит кружку, в другой - лист бумаги и свой школьный ежедневник.       Когда он впитывает в себя мое лицо, его глаза вспыхивают, и, клянусь Богом, увеличиваются вдвое. Он прыгает ко мне, как нападающий лев, с такой яростью, что я отступаю назад в страхе, что он может сокрушить меня окончательно. Он наклоняется вперёд так, что его лицо оказывается в нескольких дюймах от моего. Через свое отражение в его нелепо огромных очках я замечаю, что у него один глаз голубой, а другой зелёный. Гетерохромия.       Он яростно ухмыляется.       — Виктория Спринг! – Вопит он, подняв руки вверх.        Я ничего не говорю и не делаю. У меня болит голова.       — Ты – Виктория Спринг, – говорит он. Он подносит лист бумаги к моему лицу. Это фотография. Меня. Под ней, крошечными буквами: ВИКТОРИЯ СПРИНГ, 11-А. Она была на дисплее возле служебного помещения. В 11-м классе я была старостой, в основном потому, что никто больше не хотел этого делать, и меня вызвали добровольцем. Все старосты фотографировались. Моя фотография ужасна. Это было до того, как я обрезала волосы, поэтому я похожа на девушку из "Звонка". Как будто у меня даже лица нет.       Я смотрю в голубой глаз.        — Ты сорвал это прямо с дисплея?       Он делает небольшой шаг назад, отступая от своего вторжения в мое личное пространство. На его лице эта напряженная улыбка.        — Я сказал, что помогу кое-кому тебя найти. – Он постукивает по подбородку своим ежедневником. – Блондин... узкие брюки… расхаживает, как будто не знает, где находится...       Я не знаю ни одного парня и уж тем более ни одного блондина, который носит узкие брюки.       Я пожимаю плечами.        — Как ты узнал, что я здесь?       Он пожимает в ответ:        — Я ничего не делал. Я зашел из-за стрелки на двери. Мне показалось, что это выглядит довольно загадочно. И вот ты здесь! Какой уморительный акт судьбы!       Он делает глоток своего напитка.       — Я видел тебя раньше, – говорит он, все еще улыбаясь.       Щурясь, вглядываюсь в его лицо. Конечно, я должна была видеть его когда-то в коридорах. Наверняка, я бы запомнила эти отвратительные очки.        — Не думаю, что видела тебя раньше.       — Это и неудивительно, – говорит он. – Я учусь в 13-м классе, так что ты не часто меня видишь. И я перешел в вашу школу только в сентябре прошлого года. Я отучился 12 лет в Трухэме.       Это всё объясняет. Четыре месяца - недостаточный срок, чтобы я запомнила лицо.       — Итак, – говорит он, постукивая по своей кружке. – Что здесь происходит?       Я отхожу в сторону и без энтузиазма указываю на стикер на задней стене.       Он поднимает руку и отклеивает его.       — Солитер. Интересно. Ладно. Я бы сказал, что мы можем включить один из этих компьютеров и проверить его, но мы оба, вероятно, устанем ждать, прежде чем загрузится Internet Explorer. Готов поспорить на любые деньги, что все они используют Windows 95.       Он садится на один из вращающихся стульев и смотрит в окно на пригородный пейзаж. Всё освещено, словно в огне. Можно наблюдать за городом и сельской местностью. Он замечает, что я тоже смотрю.       — Это как будто тянет тебя наружу, не так ли? – говорит он. Он вздыхает про себя. – Я видел старика, когда ехал сегодня утром. Он сидел на автобусной остановке в наушниках, постукивая ладонями по коленям и глядя в небо. Как часто это можно увидеть? Старик в наушниках. Интересно, что он слушал. Ты могла бы подумать, что классику, но это могло быть что угодно. Интересно, это была грустная музыка? – Он поднимает ноги и скрещивает их на столе. – Надеюсь, что нет.       — Грустная музыка – это нормально, – говорю я, – в меру.        Он поворачивается ко мне и поправляет галстук.       — Ты однозначно Виктория Спринг, не так ли. – Это должен быть вопрос, но он говорит это так, как будто уже давно знает.       — Тори, – говорю я намеренно монотонно. – Меня зовут Тори.       Он засунул руки в карманы пиджака. Я свои тоже.        — Ты уже была здесь раньше? – спрашивает он.       — Нет. – Он кивает. – Интересно.       Я расширила глаза и покачала головой:        — Что?        — Что что?       — Что интересного? – Я не думаю, что могла бы звучать менее заинтересованно.       — Мы оба искали одно и то же.       — И что же это?       — Ответ.       Я поднимаю брови. Он смотрит на меня сквозь очки.        — Разве тайны не забавны? – говорит он. – Разве тебе не интересно?       И тут я понимаю, что, скорее всего, нет. Я понимаю, что могу выйти отсюда и буквально наплевать на Солитер или этого раздражающего, крикливого парня.       Но поскольку я хочу, чтобы он перестал быть таким чертовски высокомерным, я быстро достаю телефон из кармана пиджака, набираю в адресной строке интернета ссылку и открываю веб-страницу.       То, что появляется, почти заставляет меня смеяться - это пустой блог. Блог тролля, я полагаю.       Какой сегодня бесцельный, бессмысленный день.       Я поднесла телефон к его лицу:       — Загадка раскрыта, Шерлок.       Сначала он продолжает усмехаться, как будто я шучу, но вскоре его взгляд фокусируется на экране телефона, и в каком-то ошеломлённом неверии он вынимает телефон из моей руки.       — Это... пустой блог… , – говорит он, не мне, а себе, и вдруг (не знаю, как это происходит) мне становится глубоко, глубоко его жаль. Потому что он выглядит таким чертовски печальным. Он качает головой и возвращает мне мой телефон. Я не знаю, что делать. Он буквально выглядит так, будто кто-то только что умер.       — Ну, э… – Я волочу ноги. – Сейчас я пойду в класс. Мой репетитор постоянно отмечает меня как опоздавшего в журнале, так что...       — Нет, нет, подожди! – Он вскакивает, и мы оказываемся лицом друг к другу. Возникает весьма неловкая пауза.       Он изучает меня, щурясь, потом изучает фотографию, потом снова меня, потом снова фотографию:       — Ты подстриглась!       Я прикусываю губу, сдерживая сарказм.        — Да, – отвечая искренне. – Да, я подстриглась.       — Они были такими длинными.          — Да, были.        — А почему ты их отрезала?        Я одна ходила по магазинам в конце летних каникул, потому что для выпускного класса было нужно так много фигни, а мама и папа были заняты, и я просто хотела, чтобы мне ничего не мешало. Чего я не помнила, так это того, что я ужасна в покупках. Моя старая школьная сумка была порваной и грязной, поэтому я бродила по неплохим местам — River Island, Zara, Urban Outfitters, Mango и Accessorize. Но все хорошие сумки там стоили около 50-ти фунтов, так что этого не произошло.  Потом я попробовала магазины подешевле — New Look, Primark и H&M, — но не нашла ничего, что мне бы понравилось. В итоге я обошла все магазины, торгующие сумками, миллиард чёртовых раз, пока не случился небольшой срыв на скамейке у Costa Coffee посреди торгового центра. Я подумала о начале 12-го класса и обо всём, что мне нужно сделать, и обо всех новых людях, с которыми мне, возможно, придётся встретиться, и обо всех людях, с которыми мне придется поговорить, и я поймала свое отражение в окне Waterstones, и поняла, что большая часть моего лица была закрыта и кто, во имя Господа, захочет со мной так общаться, и я начала чувствовать все эти волосы на моём лбу и щеках, и как они облепили мои плечи и спину, и я ощутила, как оно ползает вокруг меня, как черви, душит меня до смерти. Я почувствовала, что начинаю очень быстро дышать, поэтому пошла в ближайшую парикмахерскую и отрезала всё до плеч и с лица. Парикмахер не хотел этого делать, но я настаивала. Я потратила свои деньги для сумки на стрижку.       — Я просто хотела покороче, – говорю я.       Он подходит ближе. Я отступаю назад.       — Ты, – говорит он, – не говоришь того, что имеешь в виду, не так ли?       Я смеюсь. Это жалкое подобие изгнания воздуха, но для меня это квалифицируется как смех.       — Ты кто такой?       Он замирает, откидывается назад, раздвигает руки, словно второе пришествие Христа, и объявляет глубоким и звонким голосом:        — Меня зовут Майкл Холден.       Майкл Холден.       — А кто ты, Виктория Спринг?.       Я не могу придумать, что сказать, потому что это то, что я бы ответил на самом деле. Ничто. Я - вакуум. Я пустота. Я - ничто.       Голос мистера Кента внезапно ревёт из громкоговорителя. Я поворачиваюсь и смотрю на динамик, его голос резонирует вниз.       — Все выпускники должны пройти в общую комнату для короткого собрания выпускного класса.       Когда я оборачиваюсь, комната пуста. Я прилипла к ковру. Я открываю ладонь и нахожу в ней стикер СОЛИТЕР Я не знаю, в какой момент он попал из руки Майкла Холдена в мою, но он там.       И это, я полагаю, всё.       Наверное, так всё и начинается.