The Soul of Amber

Бой был неравный и был, увы, проигран. Во мне сидело уже две пули, нога навылет, касательные вообще не в счёт… Сарайчик был ветхим, солнце ярким, небо голубым, мишень отличной. Мишенью был я. По этому проклятому Богом клочку земли я шлялся уже больше месяца. Очередная «командировка». У кого-то в отделе возникли подозрения — и вот я тут. Обычный наёмник, каких сотни. Да. И сначала всё было тоже как обычно — задания, и простые и с подвохом, грязные, но, казалось, в рамках закона. А потом, как водится, вылезли черти из омута. Мой связной оказался двойным стукачом, местный «отдел по борьбе…» — крупной бандой, а все выходы с этой арены неожиданно быстро и плотно перекрыли. И я оказался призовой дичью. Потому что именно мне этот двойной ублюдок оставил чемоданчик с конвертом, который надо было «просто передать седому старикашке в местной «таверне». Стукача пришили той же ночью. Другой связи с отделом у меня не было. Таверна сгорела вчера днём, старикашку я выловил в прозрачных водах лагуны сегодня утром, спрятанный тогда же конверт дожигал сейчас мои последние минуты жизни на этой грешной, но такой, сука, прекрасной земле! Солнце жгло всё сильнее. Кровь давно запеклась на шее, стянув кожу жестким хомутом, нога пульсировала болью и отказывалась шевелиться. В обойме оставалось всего несколько патронов, и я малодушно подумал, что один надо бы приберечь для себя. И не затягивать, потому что сознание уже уплывает, а рука держит оружие только на морально-волевых. Нет, уже не держит. Какое-то завалящее дерево, хоть как-то прикрывавшее меня до сих пор, отлетело в сторону от взбрызга осколочной. Чудесно. Просто чудесно. Правая рука повисла проститутошным чулочком, небрежно брошенным на спинку кровати в том далёком-далёком борделе миллион лет назад. Левой пытаюсь зацепить скобу пистолета, у меня не больше минуты, пока эти уроды поймут, что я перестал отстреливаться и додавят, оставляя в живых, чтоб отобрать заветное письмецо. Никак. Никак не получается! Пальцы, сдобренные густеющей кровью, просто соскальзывают с горячего металла. Всё. Прощай, Соул, когда-то ты был хорошим мальчиком. ..... Ещё один взрыв, почему-то не рядом, а далеко справа, они что — развлекаются? Глаза неожиданно режет свет, голову больно дёргает назад и вбок, тело даёт вспышку невыносимой боли сразу везде и наступает блаженная ти-ши-на. Дайте мне просто побыть так. Пожалуйста. Я впервые за многие годы готов молиться. Его глаза резкие, янтарно-жгуче-карие. Он взмыленный и пропыленный насквозь, какой-то дикий и горячий, как это солнце там в вышине. Он оглушающе пахнет злостью, тревогой, азартом и потом. И где-то в глубине этой дикой смеси мне чудится чужое желание… Понятно, я уже скопытился, или нахожусь в процессе восхождения к ослепительному белому свету и всё это мне уже глючится. Странно, что седой мужик. Я по жизни брюнеток предпочитал. — А ну очнись! — мне кричат прямо в лицо, и я понимаю, понимаю невероятно чётко и ясно, что НЕ СЕГОДНЯ!!! Я бы заорал от восторга и пьянящего осознания не/сегодняшности моей смерти, но голоса нет, в горле вперемешку песок и кровь. Да и нога не слушается, рука висит, боль затопила онемевшее тело, напоминая, что всё ещё может перемениться, в любую секунду. — Очнись, сволочь! — это мне?! Я успеваю чуть удивиться и меня, как кутёнка, вздёргивают на ноги. Не слушающиеся, между прочим, но этого кареглазого такие мелочи, кажется, не волнуют вовсе. Мои глаза открыты, но я ничего не вижу. Полдень почему-то всё длится, хотя меня уже добрую сотню лет трясёт на чём-то жёстком и жутко неудобном. Боли почти нет, и я, вероятно, на укольчике, если судить по розовым единорожкам вокруг. И доза, судя по их дебильно-приветливым мордам, вколота запредельная. При таких ранениях, как у меня, обезбол до лекарей не дают, но вряд ли этот поезд идёт в больницу. И стоило бы поинтересоваться — куда же и кто, собственно (зачем — понятно, увы) меня везёт, но так хорошо просто полежать… Похуй, потом разберёмся. Старый милый доктор, который до этого лет 20 резал подопытных человеков в одном из закрытых лагерей на этом же острове, пока его не выгнали за пьянку, подлатал меня на удивление качественно. Я не потерял ни одну из дорогих сердцу конечностей, не ослеп, не оглох, не получил кровоизлияния в мозги (ну, просто крови было уже маловато, по словам доброго доктора), и потихоньку приходил в себя. Бунгало, если можно было так назвать хижину из веток, было небольшим и пустым. Всё, что там было — это циновка, чашка воды и я. На вопрос про кареглазого доктор посмотрел на меня так, что я извинился и засунул своё любопытство, вместе с языком, куда поглубже. Потом. Всё потом. Если это «потом» у меня будет. Благодаря кареглазому у «потома» был для меня шанс. Эскулап вытурил меня из райских кущ буквально через пару недель. Выгнал бы и раньше, но раньше я не мог ни стоять, ни даже сидеть, и он, скрежеща последним родным зубом по тридцати вставным, выхаживал меня интенсивно и не жалеючи. Из оружия при мне остались только наглость и нож. Из запасов — только обаяние. Красоту из списка активов пришлось временно вычеркнуть. Конечно, транспорта у меня не было. Конечно, денег тоже. Доктору ведь надо кушать. Думать, что всё имущество осело в карманах прибредившегося кареглазого мне не хотелось категорически. Я и старался не думать. Старался не думать о нём вообще. Не то, чтобы у меня получалось. …. Линда. Кажется, так её зовут. Пепельная блондинка с точёной фигуркой (четвёртый размер!), ярко-голубые глаза, наводящие на мысли о контактных линзах. Аккуратные пальчики, изящные ладони, тяжёлый золотой браслет из монеток на запястье. Он должен звенеть, почему-то крутилось в моей бедной голове. Я должен был услышать его! Но — не услышал. И теперь это совершенство уверенно и спокойно держало меня на прицеле. Smith&Wesson, патрон .500 SW Magnum, это вам не хухры-мухры! С таким на гризли ходят.* А у Дюймовочки даже пальчики не особо напряжены. Занятно. Она подловила меня, когда я брёл от ручья обратно к убежищу. Как я добирался сюда от доктора — это отдельная история слабоумия и отваги. Почти неделя в памяти всплывала только урывками. К тому же я, похоже, подцепил-таки малярию, и меня второй день накрывало то жаром, то потом и беспамятством. Следующая доза лекарств ждала в сейфе, но дойти до него уже вряд ли получится. Сейчас всё произошедшее с момента прибытия на остров казалось мне нереальным: банды, скупщики краденого, Шакал — неуловимый торговец оружием, за которым я, оказывается, и ехал; тачки, перестрелки, летающая гнусь и джунгли. Рай на земле. И всё это закончится прямо тут и сейчас. Красотке не нужен я, не нужен конверт, ей не нужны даже алмазы, заныканные в кармашках «дипломата». Она срисовала меня у логова Шакала, когда мне этот конверт и передавали. Кем бы она ни была в той шайке — я ей враг. Говорить было не о чем. Спокойный голубой взгляд, блик солнца на металле ствола. Она не промахнётся. — Линда, нет! Он свой!!! — громкий окрик выискривает у меня резкое дежавю. Голова заполняется болью, в глазах снова марево. Розовые единороги. Ослепительное солнце. Кареглазый. — Кир! Они уже мило перешучиваются, она хохочет, закинув назад голову с копной струящегося пепельного великолепия, глаза искрятся от удовольствия, губы приоткрыли жемчужные зубки… Дрянь. И он стоит практически вплотную! Между ними всего несколько миллиметров! Ну, может, не миллиметров, а сантиметров, но всё равно — это слишком близко! Мои зубы пытаются срастись, чтоб не заорать на этих… эту… СУКА. В ушах грохот гнева, глушащего рассудок. Глаза застит пелена ярости. Сердце бьёт стаккато. Что это со мной?! — Что с тобой?! — вселенная вторит мне каким-то низким гортанным отчаянием. — А ну очнись! — какой у меня, оказывается, длительный сеанс дежавю. — Очнись, сволочь! — нет, оно точно издевается!!! И да, меня как в том самом сне (не во сне, получается?) опять дёргают за шиворот, практически поднимая и разворачивая к себе лицом, глаза в глаза. Карий жгучий янтарь льётся в меня кипящей смолой, забирает дыхание и разбивает всё, что когда-либо у меня было. Я умираю, сейчас и прямо тут. Плевать на мои 35 возраста, 180 роста и 110 веса. На весь «жизненный опыт», «командировки» и два брака в прошлом. Плевать. Я лужица у его ног. Смилуйся надо мной, Господи! Тело решает без участия разума. Годы тренировок не проходят бесследно. Правая идёт открытым в скулу, левая летит в солнечное. Мимо! Так не бывает! Так не может быть! Он почти не шевельнулся, но мои руки перехвачены на первой же трети движения. Чужое лицо вдруг оказывается невозможно близко и в медовых глазах мне уже НЕ чудится что-то горячее, жадное и грешное: — А ты и впрямь бедовый, я не ошибся. Но мне нравится. Только теперь я буду всегда за тобой приглядывать. Господи, благословенен этот мир, в котором Ты создал такое совершенство! И плевать, что это мужчина! И плевать, кто и что мне и про меня теперь скажет. Я не могу сделать ни вдоха. Не могу отвести глаза. И не отклоняюсь ни на йоту, когда мой личный Ангел-Хранитель, давая мне иллюзию выбора, медленно склоняется к моим губам и прикасается к ним. Невесомо. Лаская своим дыханием. Обнимая своим горячим запахом и желанием. И я падаю. Падаю в счастье, уходя в него, как в воду с обрыва — с головой. Ни о чём не думая и ни о чём уже не жалея. В голове только одно, не мысль даже, а прозрение — это моё. Мой. Насовсем. Навсегда. И ещё Он охуительно целуется… ..... Я не знаю и не хочу знать, чем и как закончилась зачистка этого клоповника на проклятом острове. По мне так там нужен был ядерный удар, только он смог бы стереть эти нечистоты и людскую мерзость, но кто б меня спрашивал? Кир увёз меня с острова через пару часов после того, как были сняты заслоны. Чемоданчик «ушёл» в руки настоящего отдела по борьбе с наркотиками, пара алмазов, случайно завалявшихся в кармашках, разумеется оттуда бесследно пропали. Се ля ви. Блондинистое совершенство с 4м размером оказалось тяжёлой артиллерией из нашей службы собственной безопасности. И это совершенно не успокаивает мою ревность, когда она встаёт к Киру слишком близко… Когда кто-бы-то-ни-было встаёт к нему слишком близко. …. — Ну хватит, Соул! Ты опять мысленно расчленяешь тех, кто слишком близко ко мне подошёл?! — мой личный котёл со смолой кипит от возмущения, янтарь опадает на мою кожу, горячее дыхание не даёт температуре кипения снизиться хоть на пару градусов. И я опять сгораю. Без следа. Растворяясь, воскресая и, наконец, застывая прекрасным жуком в этой вечной капле янтарной бесконечности. Мой рай. Мой ад. Кир. … 06.02.2024