Агапит

Город находился между холмами, словно его забыли здесь нарочно, оставили посреди туманных земель северной части Италии. Не крупный, но и не захолустный — он не был ни центром, ни окраиной, а чем-то промежуточным, застрявшим между эпохами и смыслами. Каменные дома теснились друг к другу, пыльные улицы вились, будто не знали, куда ведут, а над всем этим возвышался старый монастырь и при ней же церковь — тёмная, массивная, выстроенная ещё тогда, когда люди верили не рассуждая. В этих краях редко происходило что-то важное. По утрам город наполнялся глухим звоном колокола, звуками шагов, шорохом плащей. Люди шли на рынок, к источнику, в мастерские. Они крестились по привычке, не задумываясь, и редко смотрели вверх — на небо, которое в этих местах всегда казалось слишком низким. Фома. Он был молод для священника — слишком молод, как считали многие. Его голос ещё не успел стать тяжёлым, руки не знали той уверенной строгости, которой ждут от духовного лица. Он часто казался задумчивым, иногда — отсутствующим. Но в нём было что-то, что располагало к доверию: тихая внимательность, умение слушать, не перебивая, и смотреть так, будто человек перед ним действительно существует. Он был не из числа тех, кто громко проповедует. Его знали, как того, кто остаётся после службы, когда остальные уже ушли. В последние месяцы в нём что-то изменилось. Не сразу, постепенно. Он слышал, как шептались монахи о том, что он зачастил задерживаться в пустой церкви. Он плохо спал. Всё чаще ловил себя на том, что продолжает молиться словно по привычке, медленно теряясь в неразличимых днях. Ему снились странные сны: то были не образы и не видения, а скорее ощущения, сродни тяжести в груди, ощущению присутствия, словно кто-то и что-то всегда рядом, но вне его поля зрения. Позже случилось то, что словно копилось долгое время и вылилось на него чередой трагедий. Исповедь, после которой человек ушёл и не вернулся. Смерть, которую он не смог предотвратить. Молитва, оставшаяся без ответа. Он усомнился, но не в Боге, а в себе. И эти сомнения пожирали его душу изнутри. Ева. Она появилась у ворот монастыря поздно вечером, когда солнце уже опустилось за горизонт и город окутала ночная тьма. Она тихо постучала. Ее встретил Фома, не отпускаемый странной тягой остаться после вечерней службы подольше и ворот, так, словно ждал ее. Она выглядела уставшей, так, будто слишком долго шла без отдыха. Её одежда была простой: темное платье, шерстяная накидка, капюшон. Она была босая несмотря на ранние осенние заморозки этого года. Ева подняла на него взгляд — и в этот момент Фома почувствовал то, чего не мог назвать и не сможет никогда. Она не просила убежища. Ее бледные губы разомкнулись, и она едва слышно прошептала: — Мне некуда идти. Фома сделал шаг назад, пропуская женщину на территорию монастыря. И с этого момента мир начал медленно, почти незаметно, меняться. Следующее утро в доме Фомы началось, как и всегда одинаково. Он просыпался ещё до рассвета, одновременно потому что так было положено, но и также потому что тело само поднимало его с постели еще затемно. Каменные стены хранили ночной холод, и каменный пол под ногами всегда оставался ледяным даже летом. Он умывался из кувшина, одевался, поправлял скромную сутану, зажигал свечу и ненадолго замирал, прежде чем выйти в зал для молитвы. Так было всегда. Однако с сегодняшнего дня что-то изменилось. Раньше даже сама тишина была благоверной, спокойной и ровной. Но даже после той ночи Фома стал все более отчетливо ощущать в воздухе чей-то посторонний выдох, даже когда обернувшись он не находил никого рядом. Чье-то настырное присутствие. Ева. Так звали эту женщину. Ночная гостья почти не говорила. Ее молчание было ощутимым, в воздухе замирал даже ветер. Сидя частенько у окна, глядя наружу, она словно видела что-то, недоступное никому, вглядывалась в неизвестность, замирала, стоило появиться легкому сквозняку. Бродя по коридорам, она касалась стен, прощупывала поверхности, приживалась всем телом к холодным каменным столбам. Монахи и монахини искоса смотрели на незваную гостью, однако никто не решался прогнать ту, что попросила помощи у Бога. У Бога ли? Фома, как и остальные, не спрашивал, откуда она пришла. Он боялся, что ответ разрушит ту хрупкую негласность, которая успела появиться в этом месте с ее присутствием. Ева казалась очень скромной и покладистой гостьей. Питалась она мало, передвигалась почти бесшумно, никогда не жаловалась и не просила большего, чем то, что мог ей дать этот монастырь. Но Фома чествовал. Он почти кожей ощущал, что за опущенными в пол ресницами прячется нечто неуловимое и непостижимое. Доминиканский орден – псы господни, те, что гнали нечисть прочь от людей, стояли на страже мирных жизней не смыкая глаз, охотясь на то зло, что приносит с собой темная ночь. Как та, что принесла им Еву. Ева. Она не спешила приближаться к нему, словно прощупывала почву. А он всегда был наготове. Со временем это превратилось во что-то, напоминающее двух хищников в засаде. Ева кружила вокруг его пространства, по делая крошечный рывок, то обратно юркнув в тень пряталась. Фома пристально наблюдал за этой женщиной, в чьей кроткой улыбке пряталась сама идея неоднозначности. Кто она? И откуда взялась? Он вновь вовремя поймал ее взгляд. Перехватил атаку, успел среагировать и спугнуть дикую натуру необузданной силы. Она стояла немного в стороне, будто не была уверена, имеет ли право находиться там, но природное любопытство и гордыня не позволяли ей отступить. Лишь минуя дни Фома начал понимать –, она не охотиться. Она играет с ним. В одно и то же время. Словно по какому-то распорядку. И всегда тогда, когда он был в зоне ее доступа. Обходила стороной все его маршруты, но всегда была там, где он сможет ее почувствовать. Эти кошки-мышки продолжались дольше, чем им было позволено. Она проходила смотреть как молятся прихожане, смотрела, как читает проповедь приор, наблюдала за тем, как зажигаются и гаснут ритуальные свечи с тем взглядом, как сама вечность застает рождение очередной звезды и ее смерть в бесконечном пространстве небес. Вскоре Фома наконец осмелился спросить, не нужно ли ей чего-нибудь, она посмотрела на него долго, внимательно, словно взвешивала саму возможность ответа. — Нет, — сказала она тихо. Голос её был ровным, низким, без привычных интонаций. — Я просто буду здесь столько, сколько мне будет позволено, - добавила она. Он не стал настаивать. Со временем она стала появляться чаще. Сидела в дальнем углу, иногда у стены, иногда у колонны. Не подходила к алтарю, держась всегда у дверей. Иногда Фома ловил себя на том, что ищет её взглядом, и, если не находил, чувствовал странное беспокойство. Ева редко говорила первой. Но если он обращался к ней — отвечала честно, без колебаний, будто не знала, что такое ложь и не была на нее способна. — Вы здесь давно? — спросил он однажды. — Достаточно, — ответила она. — Вы живёте неподалёку? Она чуть склонила голову, словно раздумывая, что означает это слово, — Я… остановилась. Он не стал уточнять. Взглядом Фома порой искал в помещении приора, старшего, того, на кого он мог бы лишь поднять глаза и все понять. Искал ответов у монахов, в их телодвижениях, дыхании и положению рук. Искал везде, де только чествовал ее влияние, но понимал, что никогда еще не был так далеко от истины. Иногда, поздно вечером, когда церковь уже была пуста, он ловил себя на том, что хочет, чтобы она осталась. Страх одиночества не был знаком ему. Но и ее присутствие заполняло вовсе не страх. В один из таких вечеров он заметил, как она смотрит на него с все той же внимательностью. Так смотрят на что-то, что долго наблюдали издалека — и наконец решили приблизиться. Это было начало. Начало конца.