Агапит

Дождь начался внезапно, как это часто бывало в этих краях.Слабый ветер всколыхнул порыжевшую листву старых опустившихся ив, и вскоре с затянувшегося тучами неба посыпалась россыпь холодных капель. Фома уже собирался закрывать входные ворота храма, но остановился, завидев вдалеке Еву. Он нашел ее силуэт посреди сада. Она не пряталась под навесом или деревом, а стояла прямо посреди узкой дорожки между влажной травой на каменной тропинке. На ее хрупких плечах была накинута легкая тканевая накидка, промокшая насквозь, и то самое простое платье, в котором она когда-то появилась у ворот монастыря: тёмное, грубое, слишком тонкое для такой погоды. Мокрая ткань липла к телу, очерчивая его слишком явно. Взгляд юного монаха разглядел в этом не вызов, а лишь тихую беспомощность. Ева стояла, подняв свое белоснежное лицо к небу, позволяя каплям осеннего дождя стекать по ее круглым щекам, по тонким векам, по крошечным бледным губам. Ее черные волосы впитывали в себя влагу, непослушно вились и темнели, приобретая тот самый глубокий цвет вороньих перьев. Фома наблюдал за ней из-под навеса, стоя также неподвижно подобно ей. Сердце молодого викария билось словно раненая ворона в грудной клетке, беспомощно крича и разлетались мазутные перья в стороны. Он с силой сжимал руки перед собой до побелевших костяшек, как сжимал их во время молитвы. И неотрывно глядел на нее, на эту ночницу. Странница, одинокая и брошенная в мир душа принимала холод и безразличие этого мира сполна. Фома не выдержал. Он окликнул её. Тихо, неуверенно. Она не ответила. Тогда он вышел к ней. Холод сразу пробрал до костей. Камни под ногами были скользкими. Он подошёл ближе, и тогда она наконец обратила на него внимание. Она посмотрела на него. По покрасневшим щекам стекали капли дождя, держались и дрожали на ее черных ресницах. Ее обсидиановые глаза сверкали словно два чистейших осколка вулканической породы встретились в его земными темно-карими. — Сеньора, — сказал он, почти шёпотом. — Вы замерзнете и простудитесь. Прошу, пройдемте внутрь. Ева выдержала небольшую паузу, словно возвращаясь обратно на землю. — Благодарю, но мне не холодно, — сказала она наконец. Голос ее был все тот же, тихий как шелест листвы. Фома слышал в ней дождь также отчетливо как слова, произнесенные ее устами. «Блаженная» - подумалось ему на короткое мгновение. — Я не могу позволить вам оставаться здесь в такую погоду, — повторил он, выдерживая все тот же повелительный тон. — Послушайте меня. Ева опустила голову, вновь, так, словно что-то заставляло ее постоянно прятаться. — Вы действительно хотите, чтобы я была внутри? — произнесла она после паузы. Фома решил, что спорить с ней бессмысленно. Но всё равно сделал шаг ближе. — Разумеется. Вы должны беречь себя. — ответил он, сохраняя сдержанный тон, но потом все же немного смягчился, — Позвольте, если не мне, то Богу сберечь вас. Она вдруг резко подняла голову. Мокрые пряди на ее лице встрепенулись и крошечные капли брызнули на лицо монаха. Ева смотрела на него так, словно он произнес только что перед ней то, что доселе произносить было под строгим запретом. Словно он напомнил ей о чем-то, о чем не ведал сам. И вдруг, не спеша, едва дрожа, она протянула руку к его груди, желая коснуться. Но Фома перехватил ее, остановив. Её пальцы были холодными. Очень холодными. Она не отпрянула, не одернула руку, позволив ему удержать себя. И в этот момент он чествовал, что не он держит ее, она схватила их обоих вместе и сразу. Дождь усилился. Вода стекала по их рукам, смешиваясь, тонкими ручьями затекая под рукава, в еще теплые и сухие. — Да, — сказала она тихо, будто читая его мысли, — Вы правы. Пусть Божьей волей будет избран путь мой. — Аминь, — ответил он. Благословлять было обычным делом для него. Молитвы, проповеди, простые пожелания. Да будет так — и так и было. И пусть следующий день всецело твердил ему об обратном, он не верил и не мог поверить в то, что мог быть проклят. Смахивал все на себя, мол, сам виноват. На то, что плоть его всего лишь переживает очередной приступ испытания, но дух должен оставаться таких же сильным и непоколебимым. Лукавый всегда предлагает легкий путь, но не для него Фома так отчаянно боролся и шел все эти годы вперед. К Богу. Лихорадка ударила его внезапно, следующее же утро он встретил с тяжестью в голове и слабостью в ногах. И окончательно добила его ломота в спине, будто тело вдруг решило устроить протест против его воли. Фома продолжал служить ещё день, потом второй. На третий понял, что не может подняться с постели. Он лежал, глядя в потолок, слушая, как дождь снова барабанит по камням снаружи, и думал, что, возможно, именно так и выглядит человеческая хрупкость, как та самая тихая беспомощность, запертая в четырех стенах. В келье стоял душный воздух, пропитанный лекарственными травами, старой кожей и уксусом. Свечи таяли и смешивались с ладаном. Фома дышал слабо и медленно, ему было тяжело набрать в легкие воздух, горло нещадно першило подобно куче сухой земли и песком. Ему было жарко и одновременно бил озноб, он кутался в тяжелое одеяло из овечьей шерсти и не мог погрузиться в сон, в голове копошились полчище мыслей, не дающих его телу покоя. Он не звал её. Даже не подумал об этом. Однако она все равно явилась вопреки всем его ожиданиям. Сквозь шум непрекращающегося дождя он различил ее поступь, тихую, невесомую. Она медленно приближалась к его келье. Он с трудом приоткрыл глаза и увидел её у стены. Она не подходила ближе, будто не решалась. На ней была та же простая одежда, все то же выражение лица, но сегодня она держалась иначе — неуверенно, словно ей было тяжело стоять прямо. Фома попытался приподняться, но голова закружилась. — Не нужно, — сказала она негромко, в следующее мгновение оказавшись у его койки. Он посмотрел на неё внимательнее, несмотря на туман перед глазами, — и только тогда заметил: она едва заметно дрожала. Но не от холода и не от страха, как ему показалось на первый взгляд. Это было похоже на то, как дрожат люди, когда внутри что-то ломается. — Ты больна? — спросил он хрипло. Она слегка наклонила голову, будто прислушиваясь к себе. Ева выглядела немного растерянной, словно вопрос застал ее врасплох. — Думаю… да, — тихо ответила она в полголоса. Он хотел спросить ещё, но не успел. Она подошла ближе, медленно, крадучись. Выйдя из тени ее плавный силуэт принял знакомые очертания. Она опустилась рядом с его постелью, подобно самой тени оказавшись у изголовья. Фома чувствовал расползающийся по подушке холод, исходящий от её кожи. — У тебя болит здесь, — одними губами прошептала она, медленно коснувшись кончиками пальцев его виска, — И здесь, — тихо добавила, скользнув к его груди, очерчивая неровный круг. Фома медленно повернул голову в ее сторону. У него болели глаза, было тяжело дышать. Но стоило ей прикоснуться к нему, он ощущал, как под кожей разливается нечто похожее на сильнодействующий морфин. Боль отступала, но мысли не хотели собираться воедино, его разум утопал в этом бархатном потоке. — Почему ты здесь? — наконец прохрипел он. Она смотрела на него пристально, как ребёнок, который впервые видит отражение. Она не моргала, не отводила взгляд, пара ее полуночных глаз были устремлены прямо на него. — Ты позволяешь мне быть здесь, — ответила она. — Ты показываешь мне, где у тебя болит сильнее всего. Ты даешь мне ответы. Он попытался возразить, но понял, что не знает, что сказать. Слова не хотели соединяться в цельные предложения, они рассыпались на буквы словно горстка бездушных камней в саду под ее босыми ногами. Она стояла так ещё несколько мгновений, затем медленно, словно проверяя, опустилась на край скамьи рядом с ним. В её движениях было что-то неловкое, подражательное — как будто она училась быть больной, наблюдая за ним. Несмотря на то, что Ева играла данную ей роль с талантом виртуоза, не допуская ни единой ошибки, все же она оставила лазейку за кулисами. Специально для него, чтобы он понял. Чтобы догадался сам. Она смотрела на него и воспроизводила его состояние, как актриса, читающая выданную ей пьесу, не понимая разницы между «я чувствую» и «я вижу». — Ты не должна… — начал он, но замолчал. Она подняла на него взгляд — спокойный, почти задумчивый. На кончиках ее тонких маленьких губ мелькнула мимолетная тень улыбки. — Не должна, — повторила она, — Я ничего не должна. Никому и никогда. В её голосе не было сострадания, не было тени печали, сожаления. Только попытка быть рядом так, как она умела. Она имитировала его дыхание, словно училась этому заново, как позабытый множество веков назад навык. Училась, какого это. Когда маленькое и хрупкое тело трещит по швам. Училась быть той, за кого себя выдает. Ева пробыла в его келье молчаливой тенью до тех пор, пока тот снова не задремал, охраняя сон этого кроткого священника. Утро в монастыре начиналось задолго до того, как солнце поднималось над промозглыми крышами крестьянских домов. Фома вставал ещё до рассвета, по привычке. В храме всегда было тихо в этот час: только дыхание камня, треск фитиля в лампаде и слабый запах ладана и горьких трав, впитавшийся в стены за годы. Он приводил себя в порядок медленно, почти рассеянно. Его движения были выверены, но в них появилась некая осторожность, словно он всё время прислушивался к чему-то внутри себя. Когда он выходил к людям, его встречали знакомые лица. Пожилые женщины, которые знали каждую трещину в камне у порога церкви. Мужчины, приходившие по делу, часто засиживающиеся в исповедальне. Паломники и путники, остановившиеся в городе на день-два. Они здоровались с ним, кивали, иногда задерживали взгляд дольше обычного. Фома отвечал каждому — спокойно, мягко, так, как от него ждали. Он слушал исповеди, давал советы, читал молитвы над больными, утешал плачущих. Но с некоторых пор в его голосе появилось что-то иное, незнакомое ему ранее, едва уловимое чувство. Не усталость, ее он знал, как свои пальцы. Скорее, внимательность к мелочам, к таким, за которые раньше его глаз не зацепился бы. Он стал чаще смотреть на людей — не оценивая, не осуждая, а словно всматриваясь вглубь, разум пытался прочесть то, что нельзя было передать на пергамент и нельзя было прочесть вслух. И люди это чувствовали. Кто-то говорил, что с ним стало легче говорить. Кто-то — что рядом с ним становится не по себе. А кто-то просто чувствовал, что Фома стал… другим. Ева никогда не стояла рядом с ним во время службы. Она оставалась в тени, у колонны, у стены, в глубине притвора. Лишь слабая тень ее силуэта подрагивала в свете свечей. Порой её не замечали вовсе, как не замечают призрака. Она никогда не молилась, не исповедовалась, не просила помощи. Для нее все происходящее больше напоминало очень качественную постановку, чем на что-то реальное. Фома чувствовал её взгляд даже тогда, когда не видел её. Она никогда не давала ему позабыть о себе.  Когда он говорил с прихожанами, она иногда смотрела на них с неподдельным интересом, словно изучала человеческие лица как страницы книги. Первое время Фома считал, что она не понимала слов молитвы, что латынью она не владела, но даже так, он знал многих, что слышал слова, обращенные небу и все же, ощущал себя частью процессии. Но не она. Иногда он ловил её взгляд в тот момент, когда произносил слова утешения — и чувствовал странное смущение, будто его оценивают не сколько за искренность, сколько за точность. Словно она проверяла каждое его слова на подлинность. Он старался не показывать, что замечает её постоянно. Но временами ловил себя на том, что, прежде чем сказать что-то важное, будто проверяет — слышит ли она. И однажды, выходя из исповедальни, он заметил, что она стоит совсем близко. — Сеньора, — обратился он к ней негромко. — Боюсь, я побеспокоил вас. Она чуть склонила голову. — Ни сколько, — ответила она просто, — Я просто учусь. — Тяга к просвещению похвальна, — аккуратно ответил монах, после чего поинтересовался. — Вас, должно быть, заинтересовала возможность исповеди? Она задумалась. — Возможно. Мне есть, о чем исповедаться. Фома ждал продолжения. Но Ева замолчала. Тогда он решил развеять появившуюся между ними тишину. — Хорошо, — ответил он тихо, слегка кивнув. Она чуть нахмурилась, в ее глазах мелькали огоньки свечей и разноцветные капли стеклянных витражей. Когда люди расходились, и храм погружался в полумрак, Фома оставался один — почти. Она сидела в стороне, как обычно. Порой он ловил себя на том, что ищет её взгляд, но не может объяснить себе, зачем. Гнал мысли о том, что увлекся тем, что никогда не было и не будет доступно ему прочь, не было сил выдерживать еще и это. И каждый раз, когда он находил ее глаза, устремленные на него, в груди возникало странное ощущение, что-то между первородным страхом и абсолютным блаженством. Тепло, смешанное с тревогой. Напряжение, словно он находится в странном пограничном состоянии, между сном и реальностью.