Фрагменты

"Освободи меня, умоляю, от скальпеля злого доктора, от зелий, от которых мне так больно. Позволь мне вернуться на родные поля. Умоляю тебя, пожалуйста..."

"...Бог наказал меня. Я должен был умереть. Но теперь я прячусь в этой дыре. Живу как ящерица. Этот злой доктор забыл меня, как и Бог..."

***

На самом деле моментами мне нравилось работать в госпитале. Поначалу в этом месте я чувствовал себя... обычным? Нормальным, если угодно. Но "нормальность" есть заурядность. Посредственность. Отсутствие гениальности. Мне такое неинтересно. В больнице, окруженной бесконечными песками, всегда неприятно пахло. Здесь стоял дикий коктейль — гниение, кровь, антисептик, пот и слёзы. Я уставал от бесконечных бинтов, лекарств уровня плацебо и непрекращающихся стенаний больных и их родни. Не то чтобы мне сильно мешала гнетущая атмосфера... Просто надоедало одно и то же. Даже когда они умирали, ничего не менялось. На смену одним приходили другие, но с более высоким уровнем поражения плоти. Круг замкнулся. И я долго думал, как бы мне его разорвать. Потому что кто, если не я? В тот вечер мы, как обычно, обедали в нашей кое-как оборудованной ординаторской. Ибрагим только закончил жаловаться на опостылевшую жену, а теперь Амуди делился успехами в учебе своего сына. Я никак не мог поддержать разговор. Не из-за возраста. Мне просто были не близки эти обычные... человеческие радости. Бессмысленная жизнь, конечной целью которой служило размножение. Амуди вдруг протянул ко мне руку. Я сначала не понял, что он хочет сделать, и слегка поежился. В следующий момент его ладонь легла ко мне на плечо и несколько раз похлопала. Ах, вот оно что. Дружеский жест, выражающий уважение и принятие. Ясно. — Отличные бобы получились, Зандик, — сказал он с набитым ртом, — Сам научился? Или какой-то семейный рецепт? Житейский вопрос ввёл меня в ступор. И правда, где я научился готовить эти бобы? Не могу вспомнить, хоть убей. Может, подсмотрел у кого-то? Вряд ли. Такое чувство, что хорошо готовить я умел всегда. Пациентам и коллегам нравилась моя еда. Сам я не разделял восторгов. Бобы и бобы. Что о них скажешь? Пожав плечами, я как-то неловко солгал: — Да вроде мама так готовила... Тем временем Ибрагим, отправляя ложку в рот, поинтересовался: — А сам-то что не ешь? После смены голодный, наверное, как волк, — он усмехнулся, смерив меня беззлобным взглядом, — Худой ты, как спичка, Зандик. Наращивай мышечную массу. А то жену никогда себе не найдешь. Мужчины рассмеялись между собой. Я быстро сообразил, что должен последовать их примеру. На дружеские подтрунивания надо отвечать именно так. Смешки резко прервались сдавленным хрипом. Амуди схватился за горло и побледнел. Ибрагим слишком резко среагировал и бросился на помощь к товарищу, но не успел. В следующую секунду нехватку кислорода ощутил и он. Я сидел на грубо сколоченном табурете и наблюдал, как их тела скоротечно лишались жизни. Глаза закатились, стало видно белки. Они сжимали слабеющими пальцами свои глотки, пытаясь шумно ловить ртом воздух. Не получалось. Ибрагим начал синеть. Я поднялся со своего места и встал над ним, наблюдая за реакцией организма на яд. Мои красные глаза ловили ужас, застывший на его лице. Интересно. Амуди к тому моменту уже скончался. Вскоре и Ибрагим последовал за коллегой. За стеной от боли простонал Хаким. Пациент, которому скоро нужно будет сменить повязку. Чуть позже. На тот момент я был занят. Я опустился на корточки между ними и принялся рассматривать мёртвые тела, анализируя свои чувства. По полу прошёлся сквозняк. Неприятно. Я перевел взгляд с лица Ибрагима на Амуди. Странно. Когда мы закапывали Сохре, мои ощущения носили совершенно иной характер. В своей смерти она была прекрасна. Сломана, бесполезна, но красива. Я не мог оторвать взгляда. А Ибрагим и Амуди... Их просто больше нет. Меня не зацепило. Любопытно, чем вызвана эта разница? Хаким снова дал о себе знать протяжным воплем. Я закатил глаза. Обязательно быть таким навязчивым? — Ну что за люди... — пробормотал я себе под нос, — Да иду я, иду! Пара минут. Пришлось подняться с пыльного пола и отряхивать приставшую к халату грязь. С трупами я разберусь потом, после Хакима. Большая жалость, что в пустыне нигде не найти кислоты, чтобы растворить улики. Хотя вряд ли до этого забытого Архонтом места когда-либо доберутся матры или Бригада Тридцати. Я теперь здесь наедине с подопытными. В госпитале Дар Аль-Шифа остался один дежурный врач. И с того дня методы лечения кардинально изменились. Первым делом я запретил родственникам посещать больницу. Предлог был банален — превентивные меры против распространения инфекции. Откуда селянам знать, что элеазар не заразен? Их невежество сыграло мне на руку. Внезапную пропажу двух врачей удалось скрыть от посторонних. С останками коллег я тоже расправился быстро. Вскрыл обоих, чтобы задокументировать влияние яда на организм. У Ибрагима, кстати, оказались почти чёрные легкие. Нужно было меньше употреблять табак. Удивительно — врач, а не знает, что это вредно. Вот поэтому я и не курю. Преждевременного развития раковых клеток не сильно хочется. Амуди и Ибрагим не могли стать ценными материалами для моего основного исследования. Закончив с вскрытием, я отнес их тела в пустыню. Коллеги пошли на корм шакалам. Во мне жила уверенность, что никакой случайный путник не найдет их кости. А если и найдет... В песках гибнет слишком много людей. Вряд ли бы кто-то стал с этим разбираться. Таким образом мне удалось заполучить в своё распоряжение небольшую частную лабораторию. С запасом продовольствия и медикаментов на полгода, а также четырьмя подопытными. Скудно, но ничего не поделаешь. Приходилось работать с тем, что есть. Хаким, Авин, Арбааз и Аббас, далее именуемые, как образцы № 1, 2, 3 и 4 соответственно, уже находились в состоянии бреда. Отсутствие других докторов их не смутило. В таком состоянии вообще мало что может смущать. Образец №1 выбыл из эксперимента первым. На начальном этапе наблюдалось улучшение, но затем показатели быстро пошли на спад. Я был сильно раздосадован. Образец №1 не дал абсолютно никакой информации кроме того, что нужно продолжать испытания. Приняв во внимания все недочеты прошлого этапа, я приступил к следующему. Тут меня ждал микро-прорыв — образцы №2 и №3 продержались намного дольше и успели навести меня на интересные мысли. У них развилась психическая нестабильность, подопытные стали принимать болезнь за "божественное наказание", а лечение, соответственно, за "богохульство". Изучение нейростимуляции и вызванных ею когнитивных сдвигов могло стать темой будущих исследований. Но это не было целью моих изысканий. Пришлось отложить до лучших времен. Подводя итог, образцы №2 и №3 тоже выбыли из эксперимента. Их смерти я уже мог назвать ненапрасными. Полученные ранее материалы помогли добиться уже настоящего прорыва. Образец №4, хоть его рвало и он постоянно падал в обморок, пришёл в сознание. Я с гордостью был волен сказать, что победил симптомы элеазара. За каких-то жалких двадцать недель. А что сделали другие за столетие? Ничего. Со своей "этикой" и "моралью" они добились ничтожных результатов. А я оказался прав. Во всём. До единого слова. Человек — машина. Я её разобрал и справился с поломкой. До преодоления и вознесения на уровень "бога" оставалось всего ничего. Но моему первому масштабному эксперименту не суждено было завершиться так, как хотелось бы. Со всеми случаются неудачи. Я, к сожалению, исключением не стал. В тот день духота заполнила песчаные стены больницы. В целом, как и в любой другой. Я редко проветривал, опасаясь различных угроз извне. Подпол доверху завален костями. Если придут падальщики, одному мне не справиться. Образец №4, привязанный ремнями к койке, напрасно пытался сопротивляться. Струпья покинули его кожу, к осунувшемуся лицу прилила кровь. Хороший знак. Вальяжно рассевшись на стуле рядом, я переносил наблюдения в журнал. "Возможно, с моей стороны как исследователя было глупо писать об этом, но при должном вкладе я мог бы достичь уровня «бога», по крайней мере, так могли бы сказать люди..." Вдруг я услышал сдавленный шёпот подопытного, но не поспешил поднять головы. Не хотел сбиться с мысли. — Ты... Мой равнодушный ответ раздался на автомате. — Я? Мужчина попытался приподняться на локтях, но вновь безуспешно. Ремни держали подопытного крепко, словно цепи. Горящие страхом и ненавистью тёмные глаза впивались в моё лицо. — Ты, злой доктор, не человек... — прохрипел образец, сжимая слабеющими пальцами края койки, — И не монстр. Я знаю, кто ты. Тебя послали джинны, будь они прокляты! Божественное наказание... Их слуга... — М-м-м, понятно... Я сделал запись о том, что религиозный бред продолжается, несмотря на смягчение внешних симптомов. Возможно, повреждения мозга необратимы. Но это уже не моя забота. После достижения главной цели, эксперимент начал надоедать. Да и запасы провизии стремительно таяли. Дар Аль-Шифа к тому моменту истощила свои ресурсы. Я задумывался о том, что мне тут больше нечего делать. Исписанный вдоль и поперек журнал захлопнулся. Я встал с места и вышел из комнаты, оставляя подопытного одного. Меня волновал лишь один вопрос — куда идти дальше? В пустыне должны были остаться еще неизученные места. Моей целью стало подробное изучение откровенно плохо составленной "специалистами" карты. Спустя какое-то время мне пришлось покинуть Дар Аль-Шифу. Бросив последний взгляд на госпиталь, названный в честь молитвы умирающих, я скрылся в песках. Подопытного добивать не стал, не увидел практической пользы. Что случилось с ним потом? Я не знал. По моим прогнозам, тот фермер должен был очень скоро умереть от истощения. Если этого не случилось... Что ж, не думаю, что имелся повод для беспокойства. Своё имя из копий записей об элезеаре я благоразумно стёр. Палящее солнце и его марево стало моим спутником в новом путешествии по пустыне. По ночам около оазисов я спал спокойно. Исследование в госпитале послужило для меня бесценным опытом. А что до криков пациентов... Я просто был рад, что они больше не раздавались в ушах. Эти образцы должны гордиться своей смертью. Они преподнесли себя в жертву науке, и их существование, наконец, заимело смысл. В отличие от Сохре, погибшей просто так. Как она там? Холодно? Во всяком случае, мне от тлеющего костра было тепло.

***

В лаборатории стояла гнетущая тишина. Лишь ветер за окном попытался завыть, но это быстро пресекли, закрыв форточку. Снова духота, как некстати. Хорошо, что исследовательский комплекс обладал отличной системой вентиляции. Клоны копошились в проводах, словно жуки в теле. Одинаково тонкие пальцы собирали по частям новый образец. Они начали периодически переругиваться, как какие-то дети, но в этот раз Дотторе обращал на их взаимные оскорбления мало внимания. Его мысли полностью поглотил рассказ Дельты о Дар Аль-Шифе. Предвестник пытался понять, в какой момент он обрёл... выходящие за рамки социальной нормы взгляды. "Я пришёл уже таким в госпиталь, — заключил Дотторе, попутно вертя ручку в руках, — В его рассказе нет ответа на мой вопрос. Возможно, я был рождён с подобным мировоззрением. Органические изменения мозга... В утробе, не исключено. Я ведь не знаю, как протекала беременность у моей матери". Конечно, он не считал себя неправильным или больным. Не думал, что его нужно лечить или исправлять. Но Дотторе чётко понимал, что отличается от других. В худшую или лучшую сторону — вопрос второстепенный. Он просто хотел знать почему. Найти причину. С логической точки зрения обосновать свою инаковость. Дельта снова огрызнулся на Бету, а тот сжал челюсти сильнее от обиды. Дотторе прошёлся взглядом по лицу, которое отражало совсем юного Зандика. Этот мальчишка интересовал Доктора больше всего. Он выбивался из общей динамики. Был в чём-то жесток и плохо социализирован, но... притворялся нормальным лучше всех. Если смотреть в лицо фактам, даже испытывал влюбленность. Или то были гормоны? Тупик. А возможно и искажение. — Что ты думаешь об услышанном? — обратился оригинал к Бете, прерывая пререкания клонов, — Хочу узнать твои мысли по поводу эксперимента в Дар Аль-Шифе. Сегмент сначала обернулся на Доктора, но, обработав запрос, снова уставился в красные глаза Дельты. Искал там что-то? Нет. Вероятнее всего, пытался понять, стоит ли его опасаться. — Я думаю, что... — Бета замялся, но в конце концов решил говорить честно, — Можно было обойтись менее радикальными методами. Я уверен, что нашлись бы добровольцы. Среди больных элеазаром многие были готовы на экспериментальное лечение, лишь бы исцелиться. — Да ты хоть знаешь, в чём состояла суть эксперимента?! — вспылил Дельта, — Я поясню, метод исследования заключался в трансплантации здоровых органов больным. Где бы я нашёл доноров, по твоему мнению? И кто бы предоставил лабораторию для подобных исследований? — Ты даже не пытался. Как отстраненный судья, наблюдающий за ними, Дотторе удивленно приподнял брови. И правда. Он ведь даже не рассматривал менее кровопролитный вариант. Это была не крайняя мера, а первый и единственный порыв, которому он поддался. Но это лишь... интересная деталь, не меняющая сути. Важно то, что Зандик периода Академии не до конца, но отвергает подобные методы. С чего бы вдруг? Слишком сильно хотел вписываться в социальные нормы? — Ладно, — Доктор поднялся со своего места и приблизился к рабочему столу, встав между клонами, — Пока отложим этот разговор. Сегодня у нас несколько иная задача. Сегменты переглянулись, мысленно наверняка несколько раз обозвав друг друга, и покорно включились в рабочий процесс. Они его лишь собирали, но не программировали. Дельта придирчиво осмотрел лицо нового образца. — Какой период он будет олицетворять? — Терпение, — Дотторе коснулся кнопок на шее нового клона, — Если всё пройдет как надо, скоро узнаете. Лицо этого сегмента отличалось от предыдущих и больше походило на самого Доктора. Он был всё еще молод, но словно огрубевшая от песков кожа выдавала в нём человека с определенным опытом. И шрамы от когтей. Дотторе получил их уже тогда. Очередная пара алых глаз открылась. В них не наблюдалось жестокости или зла, только внутренняя пустота. Усталость от бесконечных скитаний. Бета, наблюдая за ним, поджал губы. От сочувствия... к самому себе? Дотторе обхватил пальцами подборок сегмента и покрутил его голову, словно зверушку. Тот не сопротивлялся, лишь смотрел. Искусственный интеллект обрабатывал окружающую его обстановку. — Расскажи нам о встрече с человеком, который нашёл тебя в пустыне, — потребовал Предвестник, — И не забудь упомянуть о своем имени, Доктор.