Знакомьтесь, Боб: DARK! FELL! AU

Рассвет в лесу был медленной агонией ночи. Свет не пробивался, а просачивался сквозь плотную завесу тумана и хвойных крон, окрашивая мир в грязновато-серые, акварельные тона. В доме царила непривычная, приглушенная суета — не утренняя, бодрая, а похоронно-деловая. Звуки упаковываемых вещей, щелчков замков, шагов по скрипучим половицам — всё это сливалось в тревожную симфонию подготовки к неизвестному. Билл стоял у большого окна в гостиной, в руках — недопитый и уже остывший кофе в походном термосе. Он не решался сделать глоток: кофеин мог растревожить и без того взвинченную до предела нервную систему, спровоцировать тремор или паническую атаку. Он наблюдал, как призрачные лучи света пытались пробить пелену тумана, золотя лишь самые верхушки елей, и думал. Не о цели, не о плане, а о самой сущности места, куда они направлялись. «БобСок» в его памяти был не просто зданием. Это был живой, пульсирующий организм, созданный по его чертежам, вскормленный его амбициями и отравленный его же гордыней. Он вспоминал не столько блеск полированного пола и гул мощных генераторов, сколько детали, которые теперь обретали зловещий смысл. Шрам. Он думал о Шраме. Не о коде «Прототип-Альфа-1», а о первом взгляде, который тот бросил на него из колбы после активации. Это не был взгляд новорождённого. Это был взгляд старого, измученного ненавистью существа. Шрам на глазу — не декоративный элемент, а шрам от скальпеля, от неудачной попытки Билла точечно стимулировать зоны агрессии в ещё формирующемся мозге. Он носил чёрное, как саван, а проблески красного на одежде — как будто капли крови, никогда не отмывшиеся. Перчатки скрывали не ожоги от аппаратуры, а последствия первой, чудовищной по своей сути «тренировки» на болевой устойчивость. Билл закрыл глаза, пытаясь отогнать образ. Перец. Перчинка. «Дефектный». Как он ненавидел теперь это слово. Не сбой в программе, а непреднамеренное творение, оказавшееся живее и острее многих «удачных» экземпляров. Его хрупкость, длинные волосы, собранные в тугой хвост, — всё это было знаком инаковости, которую Билл поначалу воспринял как брак. Сломанный позвоночник во время теста на акробатическую гибкость… Билл помнил тот хруст, доносившийся через динамики. И своё решение не «утилизировать», а «модифицировать». Спинные протезы, две холодные, механические руки, стали не улучшением, а вечным напоминанием о насилии, превращённым в оружие. Красная бабочка на чёрной рубашке — не бабочка, а окровавленный трофей. Эль Бобо. Ирония, доведённая до метафизического абсурда. В нём проявилась та самая меланхоличная, рефлексирующая, театральная жилка Роберта, но лишённая защитного слоя цинизма. Его повязка на глазу, потрёпанный теадорский костюм, красный платок — это был не маскарад, а униформа жертвы, которая решила играть роль палача в собственной трагедии. Он ненавидел «Диктора» не столько за физическую боль, сколько за саму концепцию, за кощунственную идею, что чью-то душу можно разобрать на детали и собрать заново. Джеймс. Агент. Киборг. Попытка создать идеального солдата, синтез плоти и стали. Результат был чудовищен: тело отторгало импланты, шло септическое заражение. Чтобы спасти хоть что-то, Биллу пришлось заменить половину лица, глаз, ампутировать и заменить руку. Получился циник с холодным, стеклянным взглядом и протезом, который мог превратиться в пушку, нож или щит. Его «дружба» с Элем была союзом двух сломанных механизмов, которые нашли в друг друге точку странного, болезненного резонанса. Они держались вместе, потому что больше не за что было держаться. Им предстояло встретиться с этим квартетом, выкованным из его вины и боли Роберта. Билла охватывал не страх физической расправы — хотя и он присутствовал — а леденящий ужас перед той бездной немого обвинения, что он увидит в четырёх парах глаз, так похожих на глаза его брата. Его терзания прервал мягкий, нерешительный скрип ступеней. Роберт спускался по лестнице, ведя за руку Алмаз. Девочка была закутана в тёплый, мешковатый комбинезон, её волосы были заплетены в две неровные, но старательные косички — явная работа Роберта. Лицо было бледным от сна, но огромные глаза цвета светлого топаза были широко открыты, в них плавала тень беспокойства. В другой руке она сжимала под мышкой своего ветхого мишку Тедди, его пуговичный глаз поблёскивал в тусклом свете. — Папа? — её голос, тихий и хриплый от ночного безмолвия, разрезал напряжённую тишину комнаты. — Почему… почему так темно? Мы куда? Билл медленно обернулся от окна, заставляя мышцы лица расслабиться в подобие спокойной улыбки. Он опустился на колени на скрипящий паркет, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Сегодня, моё солнышко, у нас очень важный день. Нам нужно… съездить. В одно особенное место. — В город? — в её глазах вспыхнул слабый огонёк. Город ассоциировался с редкими поездками, с огнями, с другим миром. — К тёте Мерлин? —Нет, не к Мерлин, — покачал головой Билл, внутренне содрогаясь от простоты её надежды. — В место… где я работал очень-очень давно. Алмаз нахмурила бровки, припоминая обрывки взрослых разговоров. —На том… плохом заводе? Ты говорил, он… он сделал тебя грустным. Ты его бросил. —Да, — согласился Билл, и его голос прозвучал глухо, но честно. — Он был плохим. Я делал там… вещи, о которых теперь очень жалею. Страшные вещи. Но теперь нам может понадобиться то, что осталось там. Чтобы исправить… одну огромную, ужасную ошибку. Самую большую из всех. — Ошибку? — её взгляд, полный детского доверия и непонимания, скользнул к Роберту, который стоял, прислонившись к косяку двери. Его поза была неестественно прямой, лицо — каменной маской, но в глазах, таких же голубых, как у неё на рисунках неба, бушевала внутренняя буря. —Да, — вступил Роберт. Он заставил свой голос звучать мягко, почти ласково, что далось ему невероятным усилием. — Такую большую, что она… выросла. Как сорняк. И теперь гуляет сама по себе. И там, где она проходит, другим становится очень больно и страшно. Мы с папой должны найти её и… уговорить остановиться. Или… или остановить самим. — Это… опасно? — вопрос повис в воздухе, прямой, как стрела. Дети не умели ходить вокруг да около. Билл и Роберт обменялись быстрым,тяжёлым взглядом. Лгать сейчас было бы преступлением. — Да, — снова ответил Роберт, и это слово прозвучало как приговор. — Очень опасно. Поэтому мы не можем оставить тебя здесь. Это было бы… ещё опаснее. Мы возьмём тебя с собой. Это будет не весёлая прогулка, Алмаз. Это будет… очень серьёзное дело. Тебе нужно будет быть самой храброй девочкой на свете. Слушаться мгновенно. Не шуметь. Держаться рядом. Обещаешь нам это? Алмаз прижала мишку так крепко, что, казалось, вот-вот лопнут швы. Её нижняя губка задрожала, но слёзы не потекли. Она кивнула, один раз, очень уверенно. — Обещаю. Я буду как… как «Леди Белая Шляпа». Она никогда не боялась. Старое,почти забытое прозвище прозвучало не как детская игра, а как клятва верности, как доспехи. — А почему вы… не спали? — спросила она, переводя взгляд с одного усталого, осунувшегося лица на другое. — Вы опять спорили? Ругались из-за меня? —Нет, нет, солнышко, — быстро, почти испуганно сказал Билл. — Мы не ругались. Мы… думали. Взрослые иногда должны принимать трудные решения. И на это нужно время. Иногда целую ночь. Мы говорили о том, как всё исправить. Как сделать так, чтобы тебе больше не было страшно. — А дядя Робби… — она посмотрела прямо на брата, — он ведь пойдёт с нами? Навсегда? Он не… не останется? Вопрос,полный детской тревоги о потере, ударил обоих. Роберт оторвался от косяка, сделал шаг вперёд и тоже опустился на корточки перед ней. — Я пойду, — сказал он твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Туда, куда вы. И назад. Навсегда — это громкое слово. Но пока вам нужна защита… или просто ещё одна пара рук, чтобы нести сумки, или ещё один рот, чтобы говорить колкости, когда станет слишком страшно — я буду там. У тебя теперь два телохранителя. Один — большой и умный, но вечно всё усложняющий, — он кивнул на Билла. — А второй — просто большой рот на ногах. Но оба будут стоять перед тобой, если что. Договорились? На лице Алмаз, наконец, дрогнуло что-то похожее на слабую улыбку. —Договорились. А… а мы возьмём с собой что-то? —Обязательно возьмём, — улыбнулся Билл, чувствуя, как что-то тёплое и остро-болезненное одновременно сжимает его сердце. — Вещи первой необходимости. А теперь беги, собери свой походный рюкзачок. Самое-самое необходимое для великой экспедиции. Пока Алмаз сосредоточенно копошилась в своей комнате, взрослые закончили сборы. Две вместительные сумки наполнились нехитрой амуницией: расширенной аптечкой, инструментами, консервами, водой, парой старых, но заряженных энергетических импульсеров с «БобСока» — больше для самоуспокоения, чем как реальное оружие против того, что они могли там встретить. Билл взял свой потрёпанный планшет с уцелевшими архитектурными планами и схемами систем завода. Роберт, с мрачной усмешкой, сунул в карман ветровки плоскую фляжку с выцветшей этикеткой — «для экстренной дезинфекции и придания бодрости духа», как он пояснил. Когда маленький отряд, наконец, выступил на холодное, покрытое инеем крыльцо, рассвет уже победил. Туман редел, превращаясь в молочную дымку, сквозь которую пробивалось бледное, безжизненное солнце. Алмаз, закутанная в шарф так, что видны были только глаза, крепко держала Билла за одну руку, а в другой — прижимала к себе и мишку, и свой маленький рюкзачок. Роберт взвалил сумки на плечо, его дыхание вырывалось белыми клубами. Машина, старая, но преданная «лошадка» Билла, стояла, покрытая узорчатым инеем, будто её окропили сахарной пудрой. Билл быстро очистил стёкла, усадил Алмаз на заднее сиденье, тщательно пристегнул её, укрыл пледом. Роберт сел рядом, убрав сумки к своим ногам. Билл сел за руль, вставил ключ в замок зажигания. Но не повернул. Он закрыл глаза, положил лоб на прохладный пластик руля. В ушах стоял шум собственной крови. В голове проносились обрывки молитв, которые он не помнил, чтобы учил. Обращался он не к Богу, а к чему-то большему, к самой ткани мироздания, к хрупкому равновесию, которое они собирались нарушить. Дай нам… не силы. Дай нам ясности. Дай мне не спасовать перед их ненавистью. Дай Роберту не сломаться под грузом того, что он увидит. И её… её просто оберегай. Всё, что есть. Просто оберегай. Он глубоко, с видимым усилием вдохнул, выдохнул струйкой пара и повернул ключ. Двигатель ожил с первого раза, его низкое, ровное урчание заполнило салон, звуча удивительно успокаивающе. Билл включил фары, и два жёлтых конуса света врезались в остатки тумана, высвечивая колею ухабистой лесной дороги — путь назад, в прошлое, которое они надеялись использовать как ключ к будущему. Дорога растянулась в бесконечную ленту асфальта, серого неба и мелькающих за окном голых деревьев. Билл вёл машину на автомате, его сознание было где-то далеко. Он не видел дорожных знаков, а видел белоснежные, сияющие под люминесцентными лампами коридоры «БобСока». Слышал не шум двигателя, а ровный гул вентиляции и споры молодого Роберта с инженерами по поводу параметров инкубационных камер. Чувствовал под пальцами не рифлёную поверхность руля, а холодный металл хирургических инструментов, дрожащих в его руке при первой, робкой биопсии ткани брата. Он вспоминал момент пробуждения каждого: Шрама — с тем самым взглядом, от которого кровь стыла в жила: Перца — с её первой, кривой, болезненной улыбкой: Эля — с его театральным, полным трагизма вздохом: Джеймса — с безэмоциональным констатированием факта: «Системы функционируют. Боль умеренная». Он думал о том, как их шаги, его и Роберта, должны были звучать для них как шаги судьбы — тяжёлые, неумолимые. Как слово «Диктор», которое они, наверное, выговаривали сквозь зубы, стало для них синонимом не просто страха, а самой сути несправедливости мироздания. На заднем сиденье, в странном контрасте с его мрачными визионерскими состояниями, разворачивался тихий, проникновенный диалог. — Дядя Робби, — начала Алмаз, отрывая взгляд от однообразного пейзажа. — А на том заводе… там есть дети? С кем можно играть? Роберт, который до этого молча смотрел в окно, наблюдая, как городские окраины сменяются промзонами, обернулся к ней. — Нет, зайка. Там нет детей. Там… там есть взрослые. Но они… особенные. Они не совсем такие, как мы с тобой или папа. — Они больные? — В каком-то смысле… да. Но не так, как простуда. Они… раненные. Изнутри. Билл, когда работал там, он был как… очень строгий и неправильный доктор. Он пытался создать новых людей. И использовал для этого… кусочки. Очень маленькие кусочки жизни. В том числе и мои. — Твои? Как паззлы? — глаза Алмаз расширились от изумления. — Что-то вроде того, — горько усмехнулся Роберт. — Только паззл был один — я. А картинок он попытался сделать много. И все они получились… с ошибками. И теперь эти «ошибки» там живут. И, наверное, очень на нас злятся. И на папу, и на меня. — На тебя? Но ты же не виноват! — Я виноват в том, что позволил это сделать, — тихо сказал Роберт, и это признание, вырвавшееся не перед братом, а перед ребёнком, было для него невероятно тяжело. — Я был слабым. Мне хотелось быть нужным. Полезным. И я отдал то, чего не должен был отдавать. Поэтому они имеют полное право меня ненавидеть. Часть их… это часть меня. Искажённая, изуродованная, но часть. Алмаз долго молчала, её лоб был сморщен от усилия понять. —Значит… они как твои… дети? Или младшие братья, которые родились больными? Роберт замер. Эта детская логика, прямолинейная и чистая, била точно в цель. Он посмотрел на затылок Билла впереди, но тот, казалось, не слышал, погружённый в свои мысли. — Братья… — протянул Роберт, пробуя это слово. — Да. В каком-то чудовищном смысле… да. Очень сердитые, очень обиженные братья. Которых не хотели, которых сделали неправильно, а потом бросили. — Может… может, они просто хотят, чтобы их полюбили? — спросила Алмаз своим тоненьким голоском. — Как я в приюте. Я тоже злилась на всех. Кричала, что никого не люблю. Но на самом деле… я просто хотела, чтобы кто-нибудь обнял и сказал, что всё будет хорошо. И забрал домой. Её слова, такие простые и такие бездонно мудрые, повисли в воздухе салона. Они пронзили оба взрослых сердца, заставив Билла невольно сжать руль, а Роберта — отвести взгляд, чтобы скрыть внезапную влагу в глазах. — Возможно, ты права, — наконец выдохнул Роберт, его голос стал очень тихим, почти шёпотом. — Возможно, в глубине души они всего лишь хотят этого. Но их боль… она так велика, что превратилась в стену. В колючую проволоку. И они могут поранить любого, кто попытается к ним подойти. Поэтому мы должны быть не просто добрыми. Мы должны быть умными. И осторожными. И помни: что бы они ни кричали, как бы ни старались сделать нам больно — это не твоя вина. Никогда. Ты — лучшее, что случилось со всеми нами за последние годы. Ты наша… ты наша надежда на то, что ещё не всё потеряно. Он неловко погладил её по голове, и она, не колеблясь, прижалась к его плечу. Билл, слышавший каждое слово, чувствовал, как по его щеке скатывается единственная, предательская слеза. Он смахнул её тыльной стороной ладони, стараясь, чтобы этого никто не заметил. Через некоторое время, когда Алмаз, убаюканная ритмом дороги и теплом, начала дремать, прижавшись к Роберту, в салоне воцарилась новая, более взрослая тишина. Билл первым нарушил её, не отрывая глаз от дороги. — Ты прав, — тихо сказал он. — Насчёт того, что они имеют право ненавидеть. Я всю дорогу пытаюсь придумать, что сказать им. Какие слова могут хоть что-то искупить. И не нахожу. Никаких. Роберт, осторожно, чтобы не разбудить Алмаз, повернул голову к нему. — Слова ничего не искупят, Билл. Ты это знаешь. Терапия с Мерлин тебя должна была этому научить. Слова — это воздух. Важны действия. — Какие действия? Мы пришли к ним не с миром. Мы пришли просить помощи. Использовать их. Снова. — Мы пришли предложить союз, — поправил Роберт, но в его голосе не было убеждённости. — Ради общей угрозы. Это цинично. Но это единственный язык, который, возможно, они сейчас понимают. Язык выживания. Мы не можем предложить им любовь или семью. Мы сломали саму возможность этого. Мы можем предложить только общую ярость против чего-то большего. Против Жемчуга. — Он ведь тоже часть этого, — прошептал Билл. — Часть тебя. Самую тёмную. — Значит, будем драться со своей же тенью, — безрадостно констатировал Роберт. — Похоже, это наша семейная традиция. Отец дрался с нами. Мы — друг с другом. Теперь — с нашим общим порождением. Замкнутый круг. — Его нужно разорвать, — сказал Билл, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала не сдавленная боль, а что-то похожее на решимость. — Хотя бы ради неё. Чтобы этот круг не замкнулся на ней. — Для этого и едем, — кивнул Роберт. Он посмотрел на спящую Алмаз, на её безмятежное, доверчивое лицо. — Страшно, брат. До чёртиков страшно. Не за себя. За неё. За то, что она увидит там. —Я знаю, — просто ответил Билл. — Но страшно было и оставаться. Страшно делать вид, что ничего не происходит. Это… это другой страх. Страх действия. Он, по крайней мере, не парализует. Они ехали дальше, и город постепенно сменялся промзоной, а затем — зоной отчуждения вокруг «БобСока». Пейзаж за окном становился всё более апокалиптичным: заброшенные цеха с выбитыми стёклами, ржавые остовы машин, заборы с колючей проволокой, давно прогнившей и провисшей. Сам Завод вырос впереди, как спящий титан из стали и стекла, покрытый коростой ржавчины и граффити. Гигантская неоновая вывеска «BSOC» погасла навсегда, некоторые буквы отвалились, исказив название до неузнаваемости. Окна-бойницы верхних этажей смотрели на мир слепыми, тёмными глазницами. Место не просто молчало — оно втягивало в себя звук, создавая вакуумную тишину, нарушаемую лишь воем ветра в щелях металлоконструкций. Билл съехал с разбитой дороги и остановил машину за грудой битого кирпича и искореженных металлических балок, в полукилометре от главных ворот. Дальше — только пешком. — Приехали, — произнёс он, и его голос прозвучал чужим, глухим эхом в наступившей тишине. Он выключил двигатель. Внезапное безмолвие было оглушительным. Они вышли. Холодный, пронизывающий ветер с равнины тут же обжёг лица и руки. Алмаз, разбуженная остановкой, вздрогнула и прижалась к Биллу, её глаза, огромные от страха и изумления, впились в громаду завода. Это было не то, что она представляла. Это был не дом. Не место для жизни. Это была руина, могила, чудовище. — Всё хорошо, — прошептал Билл, беря её на руки, чтобы ей было хоть немного теплее и безопаснее. — Мы рядом. Роберт молча достал из сумки один из импульсеров, щёлкнул предохранителем, проверил индикатор заряда. Его лицо было белым как мел, но губы плотно сжаты, а во взгляде горел холодный, ясный огонь решимости. Он кивнул Биллу. — Ну что, Диктор, — его голос был низким, без тени насмешки. — Добро пожаловать в дом, который ты построил. Надеюсь, тебя там ждёт тёплый приём. Билл взглянул на чёрный, зияющий провал главного входа, где когда-то плавно раздвигались бронированные двери. Теперь это была пасть. Он крепче прижал к себе Алмаз, чувствуя, как её маленькое сердце часто-часто стучит у него в груди. — Пошли, — просто сказал он. — И будь готов ко всему. — К этому я готов с самого детства, — отозвался Роберт, и его слова прозвучали как самая горькая правда. И маленькая группа — учёный, несущий бремя творца, его отражение, несущее бремя материала, и дитя, несущее бремя надежды, — двинулась вперёд. Навстречу тёмному провалу прошлого, откуда на них уже, они это чувствовали кожей, смотрели четыре пары глаз, полных боли и ненависти. Шаг за шагом, они входили в чрево ржавого Левиафана. Тишина за пределами была обманчива. Как только они переступили порог чёрного хода — массивной стальной двери, отодвинутой в сторону одним мощным ударом (или её так и оставили когда-то?), — их встретил не просто мрак, а густая, почти осязаемая тьма, пахнущая пылью, ржавчиной, озоном и чем-то ещё — сладковатым, химическим, как формалин, смешанный с гниющей органикой. Воздух был неподвижным и тяжёлым, словно в склепе. И тут же, прежде чем их глаза привыкли, раздалось резкое, шипящее пшшшш! Сверху, из скрытых в потолке форсунок, хлынула ледяная струя прозрачной жидкости. Она окатила Билла с головы до ног. Он вздрогнул, но не отпрянул, лишь стиснул зубы. Это был автоматический дезинфекционный шлюз — его собственная разработка. Раствор на основе долгоживущих полимерных антисептиков, способный сохранять свойства десятилетиями. Капли, попадая на старую плитку, не растекались, а быстро испарялись, оставляя лёгкий медицинский запах. Пока Билл стоял, мокрый и дрожащий от холода, из стены с тихим жужжанием выдвинулся узкий шкафчик. Загорелась зелёная лампочка. Механическая рука, похожая на манипулятор в операционной, плавно извлекла из него сложенный белый лабораторный халат, чистый и отутюженный, будто его только что положили. Билл смотрел на него, и в его глазах отразилась целая буря эмоций: отвращение, ностальгия, вина. Это была униформа его прошлой жизни. Униформа «Диктора». Он вздохнул, звук был похож на стон. Взял халат. Ткань была прохладной и неестественно гладкой. — Заходите, — сказал он, не оборачиваясь, голос его прозвучал приглушённо под шум испаряющейся с него жидкости. — Но закройте глаза. Сейчас вас тоже обработают. Роберт, стоявший на пороге с Алмаз за руку, скептически поднял бровь, но выполнил просьбу, прикрыв глаза ладонью и потянув девочку за собой. Алмаз послушно зажмурилась. Едва они сделали шаг вперёд, процедура повторилась: шипящие струи, леденящий холод. Алмаз вскрикнула от неожиданности, но не заплакала, только сильнее сжала руку Роберта. Когда шипение стихло, из стены выдвинулись ещё два шкафчика. Для Роберта — простой тёмный плащ-дождевик, функциональный и безликий. Для Алмаз — маленькая, детская версия лабораторного халата, но не белая, а нежно-голубого цвета, с вышитой на кармашке стилизованной алмазной формой. Кто-то, или что-то, всё ещё помнило о том что у Билла есть дочь. — Надевайте, — сказал Билл, уже застёгивая свой халат. Он выглядел в нём одновременно чужим и на своём месте, как актёр, надевший костюм давно отыгранной роли. Потом он достал из внутреннего кармана халата футляр. Из него он извлёк очки на тонком кожаном ремешке. Линзы были не затемнёнными, а ярко-красными, полупрозрачными. Он надел их. И в этот момент «Билл» окончательно растворился. Перед ними стоял «Диктор». Лицо, искажённое усталостью и болезнью, скрылось за холодным, алым барьером. Глаза за линзами стали невидимыми, превратившись в два тёмных, нечитаемых пятна. Это добавляло его фигуре леденящего, безличного авторитета. Алмаз, надев свой голубой халатик (он оказался ей впору, будто сшитым по меркам), смотрела на отца с неподдельным страхом. — Папа? Ты… ты теперь не папа? — Я всё ещё папа, солнышко, — голос из-за красных стёкол прозвучал приглушённо, но мягко. — Эти очки… они помогают видеть в темноте. И защищают глаза. Всё в порядке. Роберт, накинув плащ, окинул брата оценивающим взглядом. — Театрально. Напоминает дешёвый фильм ужасов. Но, полагаю, функционально. — Инфракрасные и ультрафиолетовые фильтры, усиление контраста, — машинально пояснил Билл-Диктор, как когда-то объяснял инвесторам. — В подвальных уровнях освещение аварийное или отсутствует. Без них мы слепые. — Он поправил очки. — Идём. Держитесь ближе. Они двинулись вперёд, вглубь здания. Их шаги гулко отдавались в пустом пространстве приёмной. Пол был покрыт толстым слоем пыли, но кое-где виднелись чёткие следы — не их. Кто-то ходил здесь недавно. Стены, когда-то белые и стерильные, теперь были испещрены трещинами, потеками непонятного происхождения и… граффити. Не подростковые надписи, а странные, угловатые символы, абстрактные рисунки, напоминающие схемы молекулярных связей или искажённые анатомические атласы. Всё это было нарисовано чем-то тёмным, возможно, сажей или… чем-то другим. Атмосфера была не просто заброшенной. Она была наблюдаемой. Где-то вдалеке, в глубинах комплекса, слышался периодический, протяжный скрип — будто огромные металлические двери на ржавых петлях пошевеливаются сами по себе. Иногда раздавался глухой удар, как будто что-то тяжёлое падало с высоты, и эхо катилось по бесконечным коридорам, постепенно затихая. Где-то капала вода, её звук отчётливо доносился сквозь тишину, отмечая время в этом застывшем мире. Воздух был насыщен запахами: кроме ржавчины и пыли, здесь пахло озоном от коротких замыканий, сладковатой гнилью органики из вентиляции и едким химическим запахом, источник которого они не могли определить. — Куда мы идём? — тихо спросил Роберт, его голос звучал громче, чем он хотел, в этой гробовой тишине. — К центральному лифту и грузовой платформе, — ответил Билл, не замедляя шага. Он шёл уверенно, память мышц вела его по лабиринту коридоров. — Основные лаборатории, хранилища образцов, генераторы — всё на нулевом и минусовых этажах. Если «бунтари» выжили и хотят контролировать что-то ценное, они ушли под землю. Там тепло от геотермальных контуров, есть резервное энергоснабжение, изолированные помещения. Они прошли мимо ряда пустых лабораторий. Через разбитые стеклянные стены были видны остовы оборудования: опрокинутые микроскопы, разбитые колбы, пятна непонятного цвета на столах. На одной из дверей висела табличка «Курирование вариаций: Прототип Альфа-1 (Шрам)». Дверь была взломана, изнутри тянуло холодом. Алмаз шла, крепко держа Билла за полу халата. Она молчала, но её глаза, широко раскрытые, впитывали каждый жуткий образ. —Папа, тут… тут было больно? — наконец прошептала она. За красными стёклами лицо Билла исказилось.Он не сразу нашёл ответ. —Да, солнышко. Очень больно. И не только телу. Я… люди, которые работали здесь, забыли, что другим тоже может быть больно. Они свернули в широкий, высокий коридор, который вёл к центральному атриуму. Когда-то здесь росли искусственные растения, били фонтанчики, играла успокаивающая музыка. Теперь фонтан был сухим, засыпанным мусором, а с потолка, из разорванного купола, свисали клочья кабелей и обшивки, качаясь на сквозняке, который гулял по этажам. В центре атриума стояла скульптура — абстрактная композиция из спиралей ДНК и восходящей лестницы. Теперь она была исписана теми же странными символами и забрызгана чем-то тёмным. И вот, наконец, перед ними — тяжёлая бронированная дверь с потухшим табло «Грузовой терминал и нижние уровни». По бокам от неё в стены были вмонтированы пульты управления. Билл подошёл к одному из них, смахнул толстый слой пыли. Экран был мёртв. Он потянул на себя панель, обнажив старомодные, но надёжные механические тумблеры и рубильник. Его пальцы, помня каждое движение, защёлкнули несколько переключателей в определённой последовательности. Где-то глубоко под ними послышалось сначала тихое гудение, потом нарастающий рокот. Загорелись несколько тусклых красных лампочек на потолке, освещая их лица зловещим светом. Со скрежетом и лязгом, будто пробуждаясь от векового сна, массивные створки двери начали расходиться в стороны, из щели повалил холодный, сырой воздух с запахом машинного масла и бетона. За дверью зияла огромная шахта. И посреди неё — грузовая платформа, огромный стальной лист с потускневшими жёлтыми разметками. Поручни вокруг были покорёжены, но сама платформа выглядела целой. — Кажется, работает, — пробормотал Билл, больше самому себе. — Система аварийного питания от геотермальных источников всё ещё функционирует. — Он обернулся к другим. — Это единственный способ вниз. Безопасность… не гарантирую. Но альтернативы нет. Он ступил на платформу. Металл глухо прозвучал под его ногами. Он протянул руку Алмаз. Роберт, помедлив секунду, последовал за ним, оглядывая тёмную шахту с недоверием. Как только все трое оказались на платформе, Билл подошёл к простому пульту с одной большой рычажной рукояткой. На ней тоже был слой пыли, но механизм выглядел исправным. — Держитесь за поручни, — сказал он. — Может дёрнуть. Он взялся за рукоять, сделал глубокий вдох и потянул её на себя. Раздался громкий, сухой щелчок, и платформа дрогнула. Потом с глухим скрежетом шестерён и натягивающихся тросов она начала движение — не плавное, а рывками, с пронзительным визгом не смазанных десятилетиями механизмов. Они погружались вниз, в чрево «БобСока». Свет из атриума остался наверху, уменьшаясь до бледного квадрата, а их окружала кромешная тьма, которую лишь чуть разрывали редкие, мигающие аварийные огни на стенах шахты. Ветер, создаваемый движением, выл в ушах, неся с собой ледяной холод глубин и тот самый сладковато-гнилостный запах, который теперь становился только сильнее. Алмаз прижалась к Биллу, закрыв лицо. Роберт стоял, вцепившись в поручень, его взгляд был прикован к исчезающему свету наверху. Он думал о том, что они добровольно заперли себя в стальной клетке, которая везёт их прямо в логово тех, кто имеет все причины их уничтожить. Билл же смотрел вниз, в чёрную бездну, сквозь свои красные линзы. Он видел не просто тьму. Он видел контуры шахты, облупившуюся краску, ржавые балки. Он видел прошлое, которое настигало их с каждым скрипучим метром спуска. И он знал, что внизу, в этом подземном царстве, их уже ждут. Не с распростёртыми объятиями. С оружием. С ненавистью. И с вопросами, на которые у него по-прежнему не было ответов. Платформа с последним пронзительным скрипом остановилась, её металлическое дно врезалось в бетонный пол этажа с глухим стуком. Билл, его фигура в белом халате резко контрастировала с окружающей темнотой, первым ступил на прочный бетон. Его красные линзы скользили по периметру, сканируя пространство. Помещение напоминало гигантский подземный вестибюль с низкими сводчатыми потолками, опирающимися на массивные, покрытые потеками колонны. Воздух здесь был ещё тяжелее, гуще, с явным привкусом металла, масла и влажного бетона. Где-то вдалеке, в сети тоннелей, мерно и гулко стучали какие-то насосы или генераторы — стабильный, ритмичный пульс, говоривший о том, что часть инфраструктуры всё ещё жива. Билл, не оборачиваясь, сделал нетерпеливый жест рукой. Алмаз, ёжась в своём голубом халатике, поспешила за ним, её маленькие шаги эхом отдавались в пустоте. Роберт вышел последним, чувствуя, как холод сырого бетона проникает сквозь подошвы ботинок. Он шёл, внимательно осматриваясь. Это были уже не стерильные верхние этажи. Это был индустриальный ад — место, где проходили коммуникации, хранились запасы, и, судя по всему, где-то неподалёку ютились те, кто выжил. Его взгляд, скользя по грудам забытого хлама у стен — ящикам, обрывкам кабелей, пустым канистрам, — наткнулся на что-то необычное. Под ногой раздался негромкий, но отчётливый хруст. Он остановился, наклонился, отодвинул ботинком слой серой пыли. Из-под неё показался угол яркой картонной коробки. Роберт поддел её носком, вытащил на открытое место. Это была коробка из-под хлопьев для завтрака. Дизайн был вызывающе дешёвым, кричащим: кислотно-зелёный фон, по которому были разбросаны взрывные красные звёзды. На лицевой стороне красовался карикатурный, похожий на демона, маскот с сумасшедшей ухмылкой и выпученными глазами, держащий в руках молнию. Сверху крупными, потрескавшимися от времени буквами было выведено: «ADDIXION!» Чуть ниже, курсивом: «ХРУСТИ ЗЛОМ! ПРОСНИСЬ С БОДРОСТЬЮ И ЯРОСТЬЮ!» Но самое интересное было в центре. Кто-то аккуратно, почти хирургически, вырезал или вырвал изображение ухмыляющегося маскота. Осталась лишь дыра в форме безумного человечка, а сквозь неё проглядывала внутренняя, серая сторона картона. Роберт поднял коробку. Она была пуста и лёгкая как пёрышко. —Ну, надо же, — произнёс он вслух, и его голос, нарушающий гнетущую тишину, заставил Алмаз обернуться. — «Аддикция». Классика жанра. Сахар, химия и отчаянная попытка сделать твоё утро невыносимым уже на этапе завтрака. Алмаз подошла ближе, с любопытством разглядывая яркую, но зловещую коробку. —Что это, дядя Робби? —Мусор. Очень старый мусор. Дешёвые хлопья. Такие ели… — он запнулся, — те, кому было всё равно, что класть в желудок. Я их, кажется, даже пробовал. Когда задерживался здесь допоздна и все нормальные столовые уже закрывались. На вкус — как лимон, разведённый в аккумуляторной кислоте с добавлением чистого сахара. Он потряс коробкой, и внутри что-то сухо зашуршало — не хлопья, а, вероятно, пыль или крошки картона. —Слоган что надо, — продолжал он, читая. — «Хрусти злом. Проснись с бодростью и яростью». Похоже на девиз для злодея из детского мультика. Только вот… — он показал Алмаз на дыру на коробке, — кто-то явно не разделял любви к весёлому маскоту. Вырезал его с особой тщательностью. Интересно, почему? Не понравилась улыбка? В этот момент из дальнего конца длинного, слабо освещённого аварийными лампами коридора донёсся голос Билла. Он прозвучал не просто нетерпеливо, а с оттенком сдавленной паники, приглушённый расстоянием и красными стёклами: — Вы идёте, нет?! Не задерживайтесь! Это не место для ностальгических находок! Роберт взглянул в ту сторону, где растворилась в полумраке белая фигура брата. Потом снова на коробку в своих руках. Эта маленькая, нелепая деталь в мрачном подземелье казалась кричащим диссонансом. Кусочек прошлой, почти нормальной жизни, занесённый сюда, возможно, им самим много лет назад. И подвергшийся акту вандализма. Кем? Клоном, для которого даже это изображение было слишком ярким, слишком навязчивым, слишком… человеческим? Он бросил коробку обратно в пыль. — Идём, минибро, — сказал он, беря Алмаз за руку. — Папа-Диктор нервничает. А когда он нервничает, он становится ещё более занудным. И нам не нужен занудный проводник в царстве мёртвых машин и… — он бросил последний взгляд на брошенную коробку, — и вырезанных маскотов с хлопьев. Они зашагали быстрее, догоняя удаляющийся белый силуэт, оставляя позади яркий клочок прошлого, медленно поглощаемый серой пылью забвения. Но образ этой коробки, этого странного, агрессивного слогана и аккуратно вырезанного маскота засел в голове у Роберта, добавляя ещё один, пусть и маленький, кусочек к тревожной мозаике того, во что превратились обитатели «БобСока». Они шли, ускоряя шаг, и эхо их поспешных движений смешивалось с гулким, вездесущим биением подземного сердца — стуком насосов где-то в толще бетона. Билл двигался впереди с почти неестественной для его комплекции лёгкостью, его белый халат мелькал в тусклом свете редких, мигающих лампочек, как призрачный маяк. Коридоры здесь были уже не грузовыми, а административными: потолки пониже, стены обшиты когда-то дорогими звукопоглощающими панелями, теперь потемневшими и вспученными от влаги. На некоторых дверях ещё висели таблички: «Архив биообразцов», «Расчётный отдел», «Отдел кадров клонирования». Последняя дверь была выломана с такой силой, что остались вмятины на металлической раме. Наконец, они остановились перед массивной дверью из тёмного, полированного металла, которая резко контрастировала со всем окружающим упадком. На ней не было таблички. Только едва заметная, почти стёршаяся гравировка в углу — стилизованная буква «S» внутри шестерни. Билл поднёс ладонь к бесшумному сканеру сбоку. Прошло несколько секунд тишины, а затем раздался мягкий щелчок, и дверь, беззвучно отъехав в сторону, впустила их внутрь. Это был не просто кабинет. Это был Центр Управления. Помещение было огромным, круглым, как амфитеатр, уходящим куполообразным потолком в темноту. Но главное, что захватывало дух, была не архитектура, а то, что заменяло собой целую стену. Это был гигантский, дугообразный монитор. Или, скорее, единая панель, составленная из миллионов микроскопических элементов. Сейчас она была тёмной, мертвой, но даже в неактивном состоянии её масштабы внушали почти религиозный тревожный трепет. Она была чёрным зеркалом, отражавшим их крошечные фигурки внизу, искажая их в пугающих, вытянутых пропорциях. В центре помещения, прямо перед этим колоссом, находилось кресло. Но не просто кресло. Это был трон из чёрного авиационного алюминия и кожи, такого же густого, кроваво-красного цвета. Оно не стояло на полу. Оно было встроено в сложную систему рельсов, утопленных в полированный бетон пола. Эти рельсы расходились лучами от центра и опоясывали всю комнату, позволяя креслу, будто на магнитной подушке, бесшумно перемещаться по всей гигантской дуге панели управления. Сейчас оно замерло в самом центре, слегка развёрнутое, как если бы пилот только что откинулся в нём, чтобы в последний раз окинуть взглядом своё мёртвое царство. Воздух здесь был другим — сухим, стерильным, с едва уловимым запахом озонированного воздуха и старой электроники. Тишина была абсолютной, давящей, нарушаемой лишь лёгким гудением систем поддержания микроклимата где-то в вентиляции. Алмаз замерла на пороге, её рука непроизвольно сжала полу халата Билла. Она смотрела на огромное тёмное «окно» и на одинокое красное кресло, и её детское воображение, вероятно, рисовало здесь не рабочее место, а логово какого-то титанического, спящего существа. Роберт свистнул сквозь зубы, низкий, протяжный звук, полный неприкрытого сарказма и чего-то ещё — горького узнавания. — Ну конечно, — произнёс он, и его голос гулко разнёсся под куполом. — Скромно, со вкусом, без пафоса. Просто кресло на рельсах и экран размером с кинотеатр. Для проверки почты, я полагаю? Или для наблюдения за котиками в интернете? Билл, всё ещё стоя спиной к ним, смотрел на свой бывший «трон». Его плечи под белым халатом были напряжены. — Это был пульт управления всеми системами «БобСока», — его голос из-за красных линз прозвучал плоским, лишённым эмоций, как дикторский текст. — От климат-контроля в колбах-инкубаторах до подачи нейротрансмиттеров в камеры стимуляции. Отсюда я мог видеть… всё. Каждую точку. Каждую жизнь. Каждые показатели. — Он сделал паузу. — Или мне так казалось. Он наконец обернулся. Его лицо за красными стёклами было невидимо, но по напряжённой линии губ и сжатым кулакам, спрятанным в складках халата, можно было понять, какая буря бушевала внутри. — Они пришли сюда, — констатировал он. — И ничего не сломали. Это… странно. Роберт, небрежно расстегнув плащ, сделал несколько шагов вперёд, его ботинки отдавались глухими стуками по идеально ровному полу. — Может, им понравился дизайн? Или ждали, что хозяин вернётся и покажет новое шоу на большом экране. — Он подошёл к креслу, провёл рукой по холодной, гладкой спинке. — Удобное, надо признать. Считай, личный аттракцион. Разъезжал тут, как император в своей колеснице, наблюдая за гладиаторскими боями своих творений? Билл не ответил на укол. Он подошёл к одной из консолей, встроенных в подиум перед экраном. Его пальцы привычным движением провели по сенсорной панели, покрытой тонким слоем пыли. Ничего не произошло. — Основное питание отключено. Резервное идёт только на жизнеобеспечение нижних уровней и базовую безопасность, — пробормотал он, больше для себя. — Но раз система шлюза и платформа работали… значит, они либо не трогали ядро управления, либо… намеренно оставили его нетронутым. Вдруг Алмаз, до сих пор молчавшая, тихо спросила: — Папа… а ты тут один сидел? В этом большом кресле? Тебе не было страшно? Вопрос, наивный и пронзительный, повис в леденящей тишине кабинета. Билл замер. Он медленно снял очки с красными линзами, протирая их краем халата. Без них его лицо выглядело внезапно обнажённым, усталым и бесконечно печальным. — Нет, солнышко, — тихо сказал он. — Мне не было страшно. Мне было… одиноко. И от этого одиночества становилось всё страшнее вокруг. И я думал, что если буду видеть всё на этом экране, то смогу это контролировать. И тогда одиночество уйдёт. Но оно только росло. Потому что на экране были не люди. Это были… цифры. Графики. Показатели жизнеобеспечения. А за ними… — он взглянул на гигантское чёрное зеркало, — за ними была только пустота. Он снова надел очки, пряча глаза, и снова стал «Диктором». Но что-то в его позе уже изменилось — горделивая осанка учёного-демиурга окончательно сменилась сгорбленностью грешника, вернувшегося на место преступления. — Здесь нам нечего делать, — резко сказал он. — Это место силы, но сила умерла. Или её кто-то забрал. Нам нужно идти дальше. В жилые сектора. В хранилища. Туда, где они могли устроить лагерь. Роберт, отрываясь от созерцания кресла, кивнул. Его шутливый тон испарился. — Согласен. Чувствую себя золотой рыбкой в аквариуме перед этим, — он махнул рукой в сторону экрана. — Не самое приятное ощущение. Давай уже найдём этих твоих… наших бунтарей. И выясним, зачем они сохранили этот мавзолей в целости и сохранности. Он бросил последний взгляд на кресло, которое казалось теперь не символом власти, а пустым панцирем, оставшимся от огромного, вымершего существа. Затем повернулся и пошёл к выходу, уводя за собой Алмаз. Билл на мгновение задержался, его взгляд скользнул по холодному металлу, чёрному экрану, красной коже. Потом он резко развернулся и последовал за ними, оставляя свой трон во тьме, в тишине, в ожидании хозяина, который, возможно, уже никогда не вернётся, чтобы занять его.