Знакомьтесь, Боб: DARK! FELL! AU

Спуск продолжился по узкой, почти вертикальной лестнице, врезанной в скальную породу. Это уже не была часть изначального проекта «БобСока». Это был аварийный ход, пробитый позже, ведущий в самые древние, дофабричные подземелья — возможно, бывшие бомбоубежища или секретные хранилища полувековой давности. Воздух здесь был другим: не стерильно-химическим, а спёртым, сырым, пахнущим плесенью, сыростью и… чем-то ещё. Чем-то металлическим и тёплым. Свет от фонариков выхватывал из тьмы жуткие картины. Стены здесь были не из гладкого бетона, а из грубого, крошащегося камня, испещрённого трещинами. И эти стены были исписаны. Не граффити, а чем-то более органическим. Бурые, засохшие брызги, длинные, скользящие мазки чего-то тёмно-красного, что уже въелось в камень. Черепа. Не только мелких грызунов, но и более крупных животных, а в одной нише, на импровизированном каменном выступе, лежал человеческий череп, тщательно очищенный и с аккуратно вставленной в глазницу тлеющей красной светодиодной лампочкой. Он смотрел на них пустым, рукотворным взглядом. На одной из относительно плоских поверхностей, огромными, небрежными буквами, выведенными, судя по всему, углём или сажей, было начертано: «УХОДИ.» Чуть дальше, другой рукой — более дрожащей, но с невероятной, исступлённой силой нажима: «ЭТО ТВОЯ ВИНА». Билл, читая эти послания, замер. Его рука в белом халате непроизвольно сжала поручень лестницы так, что кости побелели. Он знал, кому они адресованы. И тот факт, что они были здесь, в самой глубокой тьме, означал, что они шли правильной, страшной дорогой. Алмаз больше не шла самостоятельно. Она прижалась к спине Билла, уткнувшись лицом в ткань его халата, стараясь не смотреть по сторонам. Её дыхание было частым и поверхностным. Роберт шёл последним, его взгляд скользил по черепам и надписям с каменным, непроницаемым выражением, но его челюсть была плотно сжата. Наконец лестница окончилась. Они вышли в обширное, низкое подземелье, похожее на гигантский естественный грот, частично укреплённый бетонными балками и ржавыми металлическими конструкциями. Здесь царил полумрак, нарушаемый лишь редкими, самодельными светильниками из жестяных банок с горящим внутри каким-то густым, коптящим маслом. Воздух был насыщен запахами: дыма, гнили, человеческого пота и чего-то, что пахло как пережжённая проволока. В центре этого пространства, среди груды ржавого оборудования, ящиков и обломков, стояли несколько больших, грубо сколоченных из досок и обрезков металла контейнеров, похожих на кладовые. На одном из них, самом высоком, сидела фигура. Это был Шрам. Он сидел, откинувшись назад, одна нога спущена вниз, другая подогнута. На нём была чёрная, облегающая одежда из прочной, похожей на брезент ткани, с алыми прошивками на швах и плечах. Чёрные перчатки скрывали руки. Его лицо… оно было лицом Роберта, но искажённым. Искажённым не физически — черты были те же, но каждая из них казалась заострённой, напряжённой, будто высеченной из льда. И шрам. Широкий, неровный, проходящий от левой брови через глаз и сбегающий вниз по щеке. В руке он лениво перебрасывал маленький, потрёпанный теннисный мячик. Раз… два… Он бросал его в противоположную стену контейнера. Мячик отскакивал с глухим, ритмичным тук и неизменно возвращался ему прямо в ладонь. Тук. Пауза. Тук. Он не сразу заметил их. Или сделал вид. Его движения были расслабленными, почти скучающими. Билл остановился в двадцати шагах от контейнера. Роберт, обойдя его и Алмаз, встал чуть сбоку, принимая бессознательно оборонительную позу. Тишину нарушал лишь ритмичный стук мяча. И тогда Шрам остановился. Мячик замер в его перчатке. Его голова медленно повернулась. Ледяной взгляд упал на Билла в белом халате. Никакой вспышки узнавания, никакого гнева. Просто… констатация. Как будто он увидел ожившую доску объявлений. — Ну надо же, — произнёс Шрам. Голос его был похож на голос Роберта, но лишённый всех обертонов — никакой иронии, никакой игры. Это был плоский, безэмоциональный инструмент. — Диктор. Вернулся. Забыл ключи? Или пришёл проверить, не протухли ли образцы? Он спрыгнул с контейнера. Движение было плавным, бесшумным, кошачьим. Он был чуть выше и суше Роберта, его осанка выдавала готовность к взрывному действию. —А с тобой кто? — его взгляд скользнул по Роберту. — А, Прототип. Оригинал, прости. Привёл его на экскурсию? Показать, что натворил? — В его голосе наконец пробилась эмоция. Лёд растрескался, обнажив тлеющие угли презрения. — Уже видели художества на стенах? Читали отзывы? Остались довольны? — Шрам, — начал Билл, и его голос дрогнул, выдавая напряжение. — Нам нужно поговорить. — О чём? — Шрам сделал шаг вперёд. Мячик он зажал в кулаке. — О погоде? О твоём гениальном плане по спасению человечества, который закончился вот этим? — Он широким жестом обвёл грот, черепа, надписи. — Мы тут уже всё обсудили. Без тебя. Пришли к выводу, что ты — говно. Вывод окончательный, обжалованию не подлежит. Можешь идти. — Не о прошлом, — быстро сказал Роберт, вступая в разговор. Его голос звучал резче, чем обычно, пытаясь парировать агрессию. — О настоящем. О Жемчуге. Имя, произнесённое вслух, будто ударило по воздуху. Шрам замер. Его глаза сузились. — Что? — Он на свободе, — сказал Билл. — Он… действует. Люди гибнут. Города в панике. Он — угроза для всего. В том числе и для вас. Шрам засмеялся. Это был короткий, сухой, безрадостный звук. — О, какая жалость! Угроза! И вы прибежали к нам? За помощью? Это новый уровень цинизма, даже для тебя, Диктор. Ты создал эту… эту квинтэссенцию дерьма из нашего с Прототипом генетического мусора и своей мании величия, а теперь хочешь, чтобы мы помогли тебе его прибрать? У тебя совести вообще нет? Или её тоже вырезали в ходе экспериментов? — Мы не просим прощения, — жёстко парировал Роберт. — Его не будет. Мы предлагаем союз. Ради выживания. Жемчуг не различает, оригинал ты, клон или обычный человек. Он ненавидит всё, что дышит. И если он узнает, что здесь, под землёй, прячется ещё одна куча «недоработок» его создателя… ты думаешь, он пройдёт мимо? Он сожрёт вас просто из принципа. — Пусть попробует, — проворчал Шрам, но в его тоне появилась неуверенность. Он знал, на что способно его отражение, доведённое до абсолютной, чистой ярости. — Он сильнее, — безжалостно констатировал Билл. — Сильнее любого из нас. Он — идеальное оружие. Без жалости, без сомнений, с доступом к энергии, которую мы с тобой только мечтали стабилизировать. Ему не нужны контейнеры и убежища. Ему нужна бойня. И он её устроит. Здесь. Последними в его списке будете вы. Потому что вы — напоминание о том, что было до него. О неудаче. Шрам молчал. Его кулак с мячиком сжался так, что перчатка затрещала по швам. Он сделал шаг к Биллу, и в его позе читалась готовая вспышка насилия. —Ты… ты смеешь приходить сюда и читать мне лекции об опасности? Ты, источник всего этого? Я тебя… Он не закончил. В этот момент из-за Билла, из складок белого халата, выглянуло маленькое, испуганное личико. Алмаз, не выдержав нарастающей волны ненависти, выглянула, чтобы понять, что происходит. Её огромные глаза, полные слез и ужаса, встретились с единственным холодным глазом Шрама. И раздался тихий, дрожащий, детский голос: — Папа?… Всё остановилось. Шрам замер на полшаге. Его взгляд, только что полный убийственной ярости, упёрся в Алмаз. Что-то в нём дрогнуло. Не растаяло, нет. Но словно наткнулось на неожиданное, хрупкое препятствие. Ярость забуксовала, не в силах переступить через этот образ. Дитя. Чистое, незамутнённое, испуганное дитя в этом аду. Секунду, другую царила напряжённая тишина. Потом из тени за одним из контейнеров вышел ещё один. Высокий, худой, двигавшийся с лёгкой, почти танцующей хромотой, опираясь на трость. Длинные волосы, собранные в небрежный хвост, чёрная рубашка, красная бабочка. За его спиной, как жутковатые тени-помощники, замерли механические руки-протезы. Это был Перец. Он подошёл, не глядя на взрослых, его внимание было всецело приковано к Алмаз. Его лицо, более тонкое, с чертами, балансирующими на грани мужского и женского, было лишено агрессии Шрама. В нём читалось любопытство, осторожность и какая-то странная, меланхоличная нежность. — Ну, ну, что это у нас? — произнёс Перец. Его голос был выше, чем у Шрама, мелодичнее, но с лёгкой, язвительной ноткой. — Гостья. Маленькая гостья. Как мило. Он склонился немного, стараясь казаться менее угрожающим. Его механические руки сложились за спиной, как бы демонстрируя, что они не опасны. — Тебе страшно, девочка? Не бойся. Мы тут… не все монстры. Некоторые из нас просто… сломанные игрушки. Шрам, наблюдавший эту сцену, выдохнул. Весь его боевой настрой схлынул, оставив после себя лишь усталую, знакомую горечь. — Перец… — начал он, но не закончил, махнув рукой. — Мы не хотим войны, — снова, уже тише, сказал Билл, видя сдвиг. — Мы хотим его остановить. И для этого нам нужны знания. Знания о «БобСоке», о его слабых местах, о том, как он мыслит. Вы жили с этим. Вы… вы часть этого. — Мы часть тебя, — поправил Шрам, но уже без прежней ярости. Он смотрел на Алмаз, которая теперь наполовину пряталась за Билла, наполовину с любопытством разглядывала Перца. — И её? Она тоже часть твоего безумного проекта? — Нет! — резко ответил Билл, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, жгучая защита. — Она — моя дочь. Ничего больше. — Удивительно, — процедил Шрам. — У тебя хватило ума завести ребёнка, но не хватило не создавать нас. Ирония. Перец, не отрывая взгляда от Алмаз, спросил: — Как зовут-то гостью? — Алмаз, — тихо сказала она сама. — Алмаз… — протянул Перец, и на его губах дрогнула что-то вроде улыбки. — Крепкий камешек. Красивый. Он выпрямился, облокотившись на трость, и посмотрел на Шрама. — Что скажешь, Шрам? Прогоним? Или… выслушаем? Девочке явно не по себе в нашем уютном склепе. Может, проведём их в убежище? Хоть там почище. И Эль с Джеймсом пусть послушают этот бред. Решение принимать будем вместе. Шрам молчал, его единственный глаз метался от Билла к Роберту, от Роберта к Алмаз. Ненависть и холодный расчёт боролись в нём. Ненависть требовала вышвырнуть их, или хуже. Но расчёт… и этот странный, щемящий вид ребёнка… — Ладно, — наконец выдохнул он, слово далось ему с трудом. — В убежище. Но это ничего не значит. Одно неверное движение, Диктор… одно неверное слово… и твоя маленькая «алмазная» надежда разобьётся здесь, в пыли. Понятно? Билл кивнул, не в силах вымолвить ничего. Роберт лишь мрачно наблюдал. — Тогда следуйте, — сказал Перец, сделав изящный, театральный жест тростью вглубь грота. — Добро пожаловать в наше скромное жилище. В «Убежище». Не обещаем комфорта, но хотя бы кишками на стенах не разукрашено. Это мы оставили для… настроения на подходе. И он, прихрамывая, но с неожиданной грацией, повёл их вглубь туннеля, оставив Шрама позади, того, кто всё ещё сжимал в руке теннисный мячик, глядя им вслед ледяным, недоверчивым взглядом. Дорога к союзу, если он вообще будет возможен, только начиналась, и первым шагом стала хрупкая фигура девочки в голубом халате, невольно разоружившая ярость воплощённой ненависти.

***

Воздух в подземном зале «Убежища» был густым и многослойным, как бульон, годами томившийся на медленном огне. Он вобрал в себя запахи: едкую озонную свежесть от работающей где-то вентиляции, сладковатый душок старой смазки и ржавчины, горький шлейф подгоревшего кофе и что-то ещё — тёплое, животное, человеческое. Не пот, а скорее запах тел, долго находившихся в замкнутом пространстве, смешанный с ароматом дешёвого мыла и металла. Свет, в отличие от мрака гротов, здесь был. Неяркий, экономичный: несколько светодиодных панелей, вмонтированных в сводчатый бетонный потолок, источали холодное, белое сияние, отбрасывающее резкие, чёткие тени. Бетонные стены, местами покрытые непонятными тёмными разводами, а местами испещрённые аккуратными рядами загадочных царапин и символов, поглощали звук, создавая эффект приглушённости, как в хорошей, но заброшенной студии звукозаписи. Центром этого подземного мира был огромный стол, сколоченный не для красоты, а для прочности, из толстых досок и листов грубого, некрашеного металла. На нём лежали не бумаги, а странные предметы: разобранные механизмы, пучки проводов, консервные банки, и в самом центре — колода грязных игральных карт. За столом, в лучах старой настольной лампы с зелёным стеклянным абажуром в форме гриба (лампа явно была «одолжена» из какой-то лаборатории), сидели двое. Картина была настолько сюрреалистичной, что Билл, остановившись на пороге за Шрамом, на мгновение потерял дар речи. Слева, развалившись на стуле с видом вечного, утончённого страдальца, сидел Эль Бобо. Его потрёпанный теадорский костюм когда-то, должно быть, был очень дорогим. Сейчас он был безнадёжно вылинявшим, с протёртыми до дыр лоскутами, но надетым с прежней, в этих условиях театральностью. Красный шёлковый платок на шее был завязан небрежным, но эффектным узлом. Чёрная повязка на правом глазу слегка сползла, обнажив край бледного, покрытого сетью тонких шрамов века. Его лицо, бледное и худое, выражало глубокомысленную меланхолию. Длинные, нервные пальцы с грязными ногтями перебирали веер потрёпанных карт. Напротив него, в позе, которая могла бы сойти за парадную выправку, если бы не обстановка, сидел Джеймс, он же Агент Джеймс. Он был одет в то, что когда-то было элегантным чёрным вечерним костюмом, а теперь превратилось в собрание аккуратных заплат и штопок. Костюм сидел на его сухой, поджарой фигуре идеально. Его лицо было частично скрыто: правый глаз заменён стеклянным протезом, холодным и не отражающим свет, лишь тускло мерцавшим изнутри крошечным красным светодиодом. Левый глаз, живой и невероятно внимательный, был прищурен в изучении карт. Но самое поразительное была его правая рука — вернее, её отсутствие. Вместо неё был сложный механический протез из матового тёмного металла, на котором сейчас, изящно разветвляясь из тыльной части запястья, были выдвинуты три тонких, гибких манипулятора. Два из них удерживали его карты, третий лежал на столе, постукивая по металлу с едва слышным тиканьем. На столе между ними лежали не фишки. Ставки в этой игре были другими. Стороной лежали несколько старых, но тщательно наточенных хирургических скальпелей, их стальные лезвия поблёскивали в зелёном свете. Рядом, в аккуратной линеечке, стояли три стеклянные ампулы с мутной, переливающейся желто-зелёной жидкостью, похожей на ядовитую нефть. И в самом центре, как самый ценный трофей, были разложены в ряд три человеческих коренных зуба, тщательно очищенных, отбеленных и отполированных до неестественного блеска. Джеймс сделал ход. Один из его манипуляторов плавно выдвинулся вперёд и положил на стол карту с почти нечеловеческой точностью. — Фулл-хаус, — произнёс он своим ровным, механически модулированным голосом, в котором не было ни капли азарта или разочарования. — Короли и семёрки. Математическая вероятность твоего выигрыша, Эль, опустилась до 4.2%. Твоя очередь грустить. Эль Бобо издал глубокий, театральный вздох, от которого задрожали кончики его губ. Он откинулся на спинку стула, приложил тыльную сторону ладони ко лбу в жесте, достойном шекспировского героя на краю гибели. —О, жестокость судьбы! — провозгласил он, и его голос, бархатный и глубокий, заполнил собой пространство зала. — Она не знает усталости! Она преследует меня даже здесь, в этом земном чистилище, этом purgatorio из бетона и отчаяния! Ты отнимаешь у меня не просто скальпели, друг мой. Ты отнимаешь последние иллюзии о справедливости игры! — Он с пафосом отложил свои карты. — Принимаю поражение. Один скальпель — твой, беспощадный победитель. Но ампулы… ампулы с драгоценным нектаром «Химера-7»… они ещё послужат яблоком раздора в наших будущих, не менее трагичных баталиях. — Согласен, — немедленно ответил Джеймс. Его механическая рука с лёгким жужжанием подобрала один из скальпелей. На предплечье протеза откинулась маленькая панель, и инструмент с щелчком встал на место в специальном отсеке. — Токсины имеют значительную тактическую и меновую ценность. Твои зубы, как всегда, безупречны в качестве залога. Именно в этот момент в зал, отодвинув тяжёлую завесу из брезента, служившую дверью, вошёл Шрам. Он остановился, и его единственный глаз, холодный и оценивающий, скользнул по игрокам, а затем к непрошенным гостям, замершим у входа. — Концерт окончен, трагики! — его голос, резкий и лишённый всякой театральности, как удар топора, разрубил напускную патетику. — У нас гости. Нежданные. И, как водится, незваные. Двое за столом подняли головы с синхронностью, отточенной долгими годами сосуществования в этой подземной тюрьме. Эль Бобо замер. Его единственный видимый глаз расширился, в нём пронеслась целая буря эмоций: мгновенная вспышка животного страха, тут же задавленная волной старой, закалённой ненависти, а поверх — налёт болезненного, нездорового любопытства. Его пальцы непроизвольно сжали край стола. — Диктор… — выдохнул он, и его бархатный голос сорвался на хриплый, ядовитый шёпот. Он медленно поднялся, его рука инстинктивно потянулась к пустым, болтающимся у пояса ножнам, где когда-то, в дни его «теадорских» фантазий, покоилась церемониальная рапира. — И… Прототип. Каким ветром… нет, какой адской отрыжкой самой Геенны вас занесло в наше скромное убежище? Пришли довершить начатое? Провести инвентаризацию оставшихся в живых образцов? Или просто полюбоваться на плоды своего гениального помешательства? Джеймс встал тоже. Его движение было плавным, точным, без единого лишнего микродвижения. Его стеклянный глаз с красной точкой внутри зафиксировался сначала на Билле, затем на Роберте, будто сканируя. Механическая рука тихо щёлкнула, манипуляторы втянулись, и из предплечья выдвинулось нечто более угрожающее — короткий, толстый ствол эмиттера энергетического импульса. — Уровень угрозы: высокий, — констатировал он безэмоционально. — Объекты идентифицированы: Создатель-1 (кодовое имя: Диктор) и Прототип-Оригинал. Видимого вооружения нет. Мотивация неизвестна. Шрам, требуются разъяснения. Пока основное внимание было приковано к этой встрече, Эль и Джеймс, сохраняя бдительность, отступили на шаг в тень, к груде ящиков с потускневшей надписью «Хрупкое. Биоматериал. Осторожно». Их тихий, шипящий диалог был похож на спор двух ящеров в тёмной пещере. — Твои ледяные расчёты, как всегда, лишены души, — проворчал Эль, срывая с глаза повязку. Глаз под ней отсутвовал и начинал медленно гнить — «Вероятность атаки 87.3%». Как будто эти сухие цифры могут передать всю горечь нашего положения! Мы — вечные страдальцы этой бетонной преисподней, и вот теперь нам предлагают выбрать между двумя палачами! Между прошлым, которое искалечило, и будущим, которое грозится стереть с лица земли! Джеймс повернул к нему голову. Его стеклянный глаз был неподвижен, но живой сузился. — Эмоции являются помехой для выживания. Они — сбой в программе. Факты: Диктор предоставляет информацию об угрозе (Жемчуг). Шрам допускает диалог. Угроза реальна, недифференцированна и превышает по уровню опасности текущий статус-кво. Логичный курс действий — временный тактический альянс с меньшим злом для нейтрализации большего. Последующее устранение оставшейся угрозы (Диктор, Прототип) будет осуществлено с повышенной эффективностью. — «Устранение»! — Эль фыркнул истерично, но его пальцы нервно полезли во внутренний карман пиджака. — Ты звучишь как его старые голограммы-инструктажи. Бездушно. Механически. А я… я чувствую это. Здесь. — Он ткнул себя в грудь. — Каждый раз, когда он открывает рот, у меня в висках начинает стучать та же боль, что и в день извлечения из капсулы. Это эхо. Эхо его безразличия. Он вытащил из кармана не сигарету, а одну из тех самых ампул с жёлто-зелёной жижей. Он покрутил её в дрожащих пальцах — смесь тоски, отчаяния и чего-то похожего на жажду. Джеймс замер. Жужжание его протеза прекратилось. — Ампула «Химера-7», — произнёс он, и его голос впервые зазвучал не как констатация, а с оттенком… предостережения. — Нейротоксин образца G-44. Экспериментальный ингибитор болевых рецепторов и эмоциональных центров. Побочные эффекты: неконтролируемые галлюцинации, органические поражения нервной системы. Применение на живых образцах было прекращено после инцидента с вариацией «Дельта-12», приведшего к автофагии. — «Прекращено», — передразнил Эль с горькой, кривой усмешкой. — Как будто у него когда-то были моральные ограничители. Он вливал это в нас, чтобы мы не мешали ему своим нытьём во время… сеансов «корректировки». Чтобы боль растворялась в каше из цветных кошмаров и ложного блаженства. Гениально, не правда ли? Превратить агонию в спектакль. Он поднёс ампулу к губам. — И что ты делаешь? — голос Джеймса потерял всю механическую ровность. В нём прозвучало нечто чёткое и жёсткое. — Соединение нестабильно. Оно убьёт тебя. Медленно и мучительно. Или окончательно разорвёт связь с реальностью, что эквивалентно смерти. — А разве я не мёртв? — Эль закатил глаза с преувеличенным пафосом, но под ним сквозила настоящая, леденящая пустота. — И что такое смерть для того, кого собрали на конвейере? Кто был зачат не в любви, а в пробирке, из частей другого человека? Иногда… иногда нужно заткнуть это эхо. Заглушить этот вечный внутренний визг. А этот яд… — он потряс ампулой, — он делает тишину. Ужасную, пустую, но тишину. И в ней я наконец перестаю быть его «творением». Я становлюсь просто… ничем. — Ты дестабилизируешь группу, — безжалостно констатировал Джеймс. — В условиях нарастающей внешней угрозы твоя химическая зависимость и неадекватность становятся непредсказуемым фактором риска. Ты — уязвимость. Эль. Брось. Это. Сейчас. Его механическая рука медленно, не для захвата, а почти как для поддержки, протянулась к руке Эля с ампулой. Эль смотрел то на металлические пальцы, то на стеклянный цилиндр в своей дрожи. Его лицо исказила гримаса настоящей, неприкрытой агонии, смешанной со стыдом. — Ты не понимаешь, Джеймс. Ты… ты заменил плоть на сталь. У тебя есть схемы, процессоры, логические цепи. А у меня внутри только эта… эта жижа. Из обрывков чужих воспоминаний, страха перед скальпелем и его токсичного «милосердия». Иногда, чтобы забыть, что ты сам — яд, нужно выпить другой яд. Просто чтобы почувствовать разницу. Но он не отломил кончик ампулы. Лишь сжал её в кулаке так, что тонкое стекло жалобно запищало. — Ладно. Ладно! Не сейчас. Не перед… ним. — он кивнул в сторону Билла, и в его тоне была такая концентрация ненависти, что, казалось, воздух вокруг него зарядился статикой. — Но когда это закончится… когда Жемчуг будет повержен или мы все будем мертвы… я выпью это до дна. И посмотрю, какие лики у кошмаров на этот раз. Возможно, они будут хотя бы… моими собственными. Он сунул ампулу обратно в карман и с надрывом натянул повязку, пряча свой отсутствующий глаз. Джеймс молча опустил руку. Между ними повисло тяжёлое молчание, полное понимания, которого не требовало слов. Они были разными — один играл в трагедию, другой стал киборгом. Но корень был один. И способы бегства от него — тоже. Всё это время Перец, войдя следом за Шрамом, проигнорировал напряжённую сцену у стола. Его внимание, как хищника, которого заинтересовал неожиданный, хрупкий звук, привлекла Алмаз. Он подошёл к ней, и его движение, несмотря на хромоту и опору на трось с золотым набалдашником, было удивительно лёгким, почти танцующим. Он опустился перед ней на одно колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне, его длинные, тёмные волосы, собранные в низкий хвост, мягко упали на плечо. Механические руки-протезы, торчащие у него из спины, сложились за ним, приняв безобидную, почти декоративную позу. — Не обращай на них внимания, Алмазик, — сказал он, и его голос, высокий, мелодичный, с лёгкой хрипотцой и неизменной язвительной ноткой, стал на удивление мягким. — Они тут вечно разыгрывают из себя древнегреческий хор трагедии. Скучно до зевоты. А это что у тебя за зверь? — Он кивнул на мишку Тедди, которого Алмаз вцепилась как в якорь. — Это… Тедди, — прошептала она, прижимая игрушку к груди. — Тедди… — протянул Перец, и на его тонких, бледных губах дрогнула что-то вроде улыбки. — А у него лапка подштопана. Вижу. Работа аккуратная. Почти ювелирная. — Он осторожно, не прикасаясь, протянул свою обычную, не механическую руку, указывая на заплатку. — У меня тоже есть вещи, которые чинили. Не так изящно, правда. Больше паяльником и сваркой. Но держатся. Билл, наблюдая, как его дочь вступает в контакт с существом, в чьём досье красовались пометки «дефектный образец», «непредсказуем», «склонен к психологическому садизму и изощрённым формам издевательств над более слабыми вариациями», почувствовал, как ледяная волна паники поднялась от самого основания позвоночника. Он помнил отчёты. Помнил, как Перец мог часами «играть» с другим клоном, доводя того до истерики или полной кататонии, просто словами, намёками, создавая невыносимую атмосферу неуверенности и страха. — Не трогай её, — вырвалось у Билла, и его голос прозвучал резко, почти истерично на фоне общего напряжённого молчания. Перец медленно,очень медленно поднял на него взгляд. Его глаза были лишены ярости Шрама или театральности Эля. В них была холодная, глубокая, бездонная расчётливость. —тЯ ничего не трогаю, Диктор, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово было отчеканено и падало в тишину как льдинка. — Я разговариваю. У нас тут нечасто бывают гости, от которых не пахнет страхом, гноем и отчаянием. От неё пахнет… детским шампунем. И тёплым печеньем. Это дико. Расслабься. — Он слегка наклонил голову. — Если бы я захотел её тронуть, ты бы услышал не наш милый разговор, а нечто совсем иное. И это «иное» уже было бы свершившимся фактом. Эта спокойная, неоспоримая констатация собственной потенциальной жестокости была страшнее любой угрозы. Билл почувствовал, как холодеют его собственные пальцы. Тем временем Шрам, закончив свой короткий, ёмкий доклад («Они приперлись с историями про Жемчуга. Говорят, тот режет всё подряд. Хотят помощи. Решайте.»), подошёл к столу и грубо сгрёб карты и жуткий «банк» в кучу. — Хватит клоунады, — рявкнул он, и его голос был похож на звук ломающегося сухого дерева. — Выкладывай, Диктор. Всё, что знаешь. И давай без соплей. Почему мы должны тебе верить? И, главное, почему мы должны шевелить хоть пальцем, чтобы помочь тебе? Может, нам наоборот, надо показать твоему Жемчугу дорогу сюда? Пусть придёт и вычистит этот мир от такого дерьма, как ты? Билл, заставив себя оторвать взгляд от Алмаз и Перца, сделал шаг вперёд, в круг света под лампой. Он снял очки с красными линзами, и его лицо, бледное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами, предстало перед ними без защиты. Он казался одновременно жалким и опасным — как разбитый, но всё ещё заряженный прибор. — Потому что после меня он придёт за вами, — сказал он, и его голос, лишённый электронной фильтрации, звучал хрипло и устало. — Вы — свидетельства его несовершенства. Он — идеальное, чистое воплощение ярости и боли. А вы… вы — брак. Напоминание о том, что его создатель был слеп, глуп и работал с некондиционным материалом. Он ненавидит это напоминание. Он уже начал стирать его с лица земли. А вы — следующее в очереди. Вы думаете, эти стены вас спасут? Он чувствует вас. Так же, как чувствует меня и Роберта. Потому что вы из одной глины. Только вы — треснувшие, кривые сосуды. А он — идеальный клинок, выкованный из той же породы. И клинку претят изъяны. Он заточит себя об ваши кости. В зале повисла тишина, ещё более тяжёлая, чем прежде. Эль Бобо мрачно смотрел на свои бывшие «ставки» — зубы. Джеймс обрабатывал информацию, его живой глаз быстро двигался. — Логика в его словах есть, — наконец произнёс киборг. — Жемчуг был запрограммирован на доминирование и уничтожение несовершенства. Мы подпадаем под это определение с вероятностью 96.8%. Вероятность целенаправленной атаки на наше местоположение в случае его экспансии: 87.3%. — И что ты предлагаешь? — спросил Шрам, скрестив руки на груди, его поза выражала глубочайший скепсис. — Чтобы мы, вчетвером, вышли с тобой, как братья по оружию, и пошли войной на это… это воплощённое безумие? У нас нет армии. У нас есть только мы. Четверо сломанных игрушек, которых ты же и сломал. Какая от нас польза? — Знания, — сказал Роберт, и его голос, обычно такой острый и насмешливый, прозвучал неожиданно глухо и серьёзно. Он тоже сделал шаг вперёд, и в его позе не было привычной защитной небрежности. Была усталость и какая-то новая, обречённая ясность. — Вы знаете «БобСок» не по чертежам. Вы знаете его плоть. Его нервы — провода, его кровь — токи в трубах, его кости — эти балки. Вы знаете, где он скрипит, где протекает, где можно вставить клин и развалить. Жемчуг — чудовище, но он рождён здесь. Он — продукт этой системы. Чтобы убить болезнь, надо знать организм. Вы знаете организм. — А ещё есть мы, — добавил Билл, с трудом отрывая взгляд от Перца, который теперь наливал Алмаз чай в жестяную кружку. — Я… я знаю, как он создавался. Какие протоколы зашиты в его базовую матрицу. Где могут быть скрытые люки, «чёрные ходы». Я не могу обещать победу. Но я могу обещать, что без вас у нас шансов нет. А без нас… у вас есть только ожидание в этой норе. Пока он не найдёт вас. Перец, закончив свои чайные церемонии, поднял голову. Он не смотрел на Билла или Роберта. Его взгляд был обращён к Шраму, и в нём читалось нечто среднее между скукой и азартом. — Шрам, — произнёс он просто, отчётливо. — Мы тут всё равно скучаем. Деградируем. Эль жрёт свою отраву, Джеймс считает пылинки, а я… я уже всех местных тараканов по именам знаю. А тут хотя бы… диверсия. Новые лица. Новые истории для моей коллекции. И девочка… интересная. — Он наконец перевёл взгляд на Алмаз, и в его серых глазах мелькнуло что-то почти человеческое — любопытство, смешанное с нежданной нежностью. — У тебя, Алмазик, стальной стержень внутри. Гораздо крепче, чем у этих вечно ноющих мужчин. Шрам посмотрел на каждого. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, скользнул по Элю, всё ещё сжимающему в кармане ампулу, по Джеймсу с его холодной логикой, по Перцу, который с вызовом держал его взгляд, по Биллу — сломленному и опасному, по Роберту — неожиданно обнажившемуся. И наконец — на маленькую девочку, сидевшую на ящике с мишкой и жестяной кружкой, островок хрупкой невинности в самом сердце их ада. — Чёрт побери, — выругался он тихо, сдавленно, будто слова давили ему горло. — Чёрт вас всех побери. — Он выдохнул, и казалось, с этим выдохом из него ушла часть вечной, сконцентрированной ярости, сменившись усталой, циничной решимостью. — Ладно. Выкладывай свои карты, Диктор. Всё. От первого дня и до последнего. И если хоть одно слово, хоть одна запятая покажутся нам ложью… — он не закончил, лишь провёл пальцем по своей шее — красноречивее любых угроз. — Эль, Джеймс, собирайтесь, слушайте. Решение будем принимать вместе. А ты, Перец… — он бросил взгляд на того, — займи ребёнка. Чем-нибудь… не вредным. И подальше от стола. И особенно от ампул. Понял? Перец ответил ему не словом, а лёгким, почти неуловимым кивком и едва заметным прищуром — их собственный, тайный язык понимания. Он взял Алмаз за руку (Билл внутренне содрогнулся, но не дрогнул). — Пойдём, Алмазик, я покажу тебе, где у нас «сад». Там один упорный грибок растёт на протекающей трубе. Настоящий боец. Как мы. И, прихрамывая, он повёл её в дальний, слабо освещённый угол убежища, где среди груда старого электронного хлама зеленел жалкий кустик плесени на ржавой трубе. Билл, стиснув зубы до боли, заставил себя отвернуться. Он подошёл к столу, где Джеймс уже вывел на дымчатый экран, встроенный в его предплечье, трёхмерную схему «БобСока». И начал говорить. Говорить о Жемчуге, о своей ошибке, которая обрела плоть и пошла гулять по миру. Роберт стоял рядом, молчаливый страж, понимая, что они только что продали душу дьяволам. Но в этой сделке, возможно, была их единственная надежда на спасение. Не искупления. Просто — на ещё один день. Для всех.