Знакомьтесь, Боб: DARK! FELL! AU

Сон был не союзником, а предателем. Он либо не приходил вовсе, обрекая на долгие часы лежачего бдения в темноте, либо приносил с собой такие видения, от которых Роберт предпочел бы и вовсе не закрывать глаз. Сегодняшняя ночь была из первых. Он лежал на спине, на дорогом ортопедическом матрасе, который не чувствовал тела, а лишь демонстрировал свою безупречную, бездушную функциональность. Потолок, побелённый давно и кое-как, был испещрён тенями от голых ветвей за окном — будто кто-то нарисовал там карту запутанных, безысходных лабиринтов. Мысли. Они накатывали не потоком, а тягучими, чёрными волнами, каждая тяжелее предыдущей. Центром этого ментального урагана, как всегда, был Билл. Брат. Отражение. Вечный упрёк и единственное оправдание собственного существования. Роберт задавал себе одни и те же вопросы уже тысячу раз, и тысячный раз не находил ответа, кроме того, что был вшит в саму ткань его существа. Почему он здесь, в этой лесной глуши, в доме-убежище, которое больше походило на склеп для незаконченных дел? Почему не смылся, не взял другую фамилию, не растворился в многомиллионном городе, где прошлое — всего лишь пыль на старых башмаках? Он знал почему. Потому что они были не просто братьями. Они были одним организмом, поражённым одной и той же гнилью. Отец, тот самый архитектор их несчастья, не просто стравливал их — он сплавил их воедино узами взаимной вины и зависимости. Вырвать одного значило убить обоих. Роберт мог издеваться над этой связью, мог притворяться, что вот-вот разорвёт её, но это был театр. Театр для самого себя. Его цинизм, его острый, как бритва, язык, его напускное безразличие — это был не побег. Это была линия обороны. Последний рубеж, который он выстроил вокруг той самой части себя, что осталась маленьким, испуганным мальчиком, которого отец смотрел с холодным недоумением. Он вспоминал те взгляды. Не гневные, не разочарованные — оценивающие. Как смотрят на бракованную деталь на конвейере. Роберт никогда не был твёрдым, как Билл. Не обладал его слепой, упрямой силой, способной долбить одну точку годами. Роберт был другим. Он схватывал на лету, но быстро терял интерес. Он видел абсурд там, где Билл видел задачу. Он чувствовал несправедливость кожей, тогда как Билл пытался вывести её в формулу. Отец, человек из гранита и стальных правил, не знал, что делать с такой «мягкостью», с такой «неустойчивостью». Он пытался закалить Роберта, вогнать его в прокрустово ложе биллового характера. А когда не получилось — просто отступил. Отстранился. И это отстранение, это ледяное безразличие были страшнее криков и наказаний. Они говорили: «Ты — ошибка. Нестоящий. Не заслуживающий даже негативного внимания». Мать… её образ был смутным, как старый, выцветший снимок. Тёплые руки, которые вдруг исчезли, оставив после себя не пустоту, а нечто худшее — вакуум, в котором плавал один-единственный, никогда не заданный вслух вопрос: «Кто из вас виноват в том, что её нет?» Отец обеспечил этот вопрос, как обеспечивал их всем необходимым для физического выживания. Билл взял вину на себя — это была его натура, его способ существования. А Роберт? Роберт научился отражать. Если тебя не любят — стань таким, чтобы тебя замечали. Если не уважают — пусть боятся твоего языка, твоей способности найти самое больное место. Если не можешь быть силой — стань оружием. И самым удобным, самым близким полигоном для испытаний этого оружия всегда был Билл. Издеваясь над его мешковатой фигурой, над его заторможенностью, над его напыщенными, детскими мечтами о величии, Роберт как будто мстил. Мстил отцу за предпочтение. Мстил миру, который видел в нём лишь бледную, карикатурную тень «того, умного Смита». А потом… потом пришла «BobSoc». Не компания. Собор. Собор Науки и Безумия, возведённый Биллом на окраине города. Роберт помнил, как она росла — сталь, стекло, бетон, складываясь в громадину, которая даже днём отбрасывала неестественно длинные, угрюмые тени. Билл в те дни был похож на пророка. Глаза горели не просто энтузиазмом, а фанатичным светом. Он говорил о преодолении смерти, о новом витке эволюции, о лестнице, которую они построят прямо в Эдем. Роберт хотел верить. Отчаянно хотел. Потому что в этом грандиозном, пугающем безумии было для него место. Он мог быть не братом, не тенью, а… соратником. Частью. Нужным. Он стал первым донором. Добровольцем. Помнил стерильный холод лаборатории, запах озона и антисептика. Помнил выражение лица Билла, когда тот брал у него образцы — не крови, а чего-то более глубокого, биопсии тканей, соскобов слизистой. Взгляд учёного, оценивающего уникальный, многообещающий материал. В том взгляде не было брата. И от этого в груди у Роберта похолодело, но он сделал вид, что не заметил. Это была цена за принадлежность. Потом появились колбы. Цилиндры из утолщённого стекла, в два человеческих роста, заполненные амниотической жидкостью тускло-розового оттенка. И в них… в них плавало оно. Не оно — они. Зародыши. После чего взрослые индивидуумы. Бледные, с закрытыми глазами, с едва наметившимися чертами лица, которые были его чертами, но словно сдвинутыми, размытыми, как отражение в треснувшем зеркале. Билл с восторгом говорил о «вариациях», об «уточнении генотипа», о «выделении и усилении отдельных аспектов». Этот вот, под номером семь, должен был обладать повышенной стрессоустойчивостью. Тот, под номером двенадцать — лишённым «неуместных моральных колебаний». Роберт приходил в эти лаборатории, стоял перед рядами пульсирующих в жидкости тел и чувствовал, как реальность расползается по швам. Он смотрел на собственное лицо, умноженное на двадцать, а то и больше, искажённое дизайнерскими решениями его брата, и его тошнило. Это был не научный прорыв. Это было медленное, методичное расчленение его сущности на составные части, которые потом пытались собрать в нечто «лучшее». Некоторые пробуждались. Их выпускали в ограниченные пространства завода. Роберт сталкивался с ними в коридорах. Они ходили неуверенной, подрагивающей походкой, их глаза — его глаза — смотрели пусто или с гипертрофированной, неестественной эмоцией. Они узнавали его. Называли «Прототипом». И это слово, произнесённое его же, но чужими голосами, вонзалось в самое нутро, вызывая приступ чистейшей, животной клаустрофобии. Он был оригиналом для коллекции уродцев. Бессонные ночи сливались в одну долгую, кошмарную вахту. Билл, охваченный манией, ставил эксперимент за экспериментом. Из-за бронированных дверей тестовых камер и симуляций доносились звуки, от которых стыла кровь: нечеловеческие крики, рёв, стук о стены. Иногда крики умолкали, и тогда наступала тишина, страшнее любого шума. Роберт пил кофе литрами, пытаясь заглушить дрожь в руках, слушая, как его брат за стеной что-то бормочет, лихорадочно записывая данные. Они создавали жизнь. И тут же, на его глазах, её губили. Переломным моментом стал бунт. Небольшая группа клонов — тех самых, кого Билл помечал как «нестабильных», «девиантных» — отказалась от дальнейшего участия. Они не брались ни за оружие ни за что-либо по указке учёного. Они просто вышли в главный холл, сели на холодный кафельный пол и замолчали. Их молчание было громче любого взрыва. Билл, вне себя от ярости учёного, чей опыт выходит из-под контроля, уже отдавал приказы о принудительной седации. И тогда Роберт, сам не веря своим действиям, встал между братом и этими бледными, молчаливыми отражениями самого себя. Он не кричал. Просто сказал, и его собственный голос прозвучал чужо и устало: – Билл. Остановись. Ты перешёл черту. Это уже не созидание. Это скотобойня. Большинство других подопытных не пережило последующих катастрофических сбоев в системах или было «деактивировано» самим Биллом в приступах запоздалого, но яростного раскаяния. Выжили немногие. Те самые «бунтари». Они затаились в глубинах заброшенного теперь завода, в его ржавеющих чревах, как призраки неудавшегося замысла. Его собственные призраки. И затем — апофеоз. Жемчуг. Роберт не просто был свидетелем. Он был соучастником, пусть и пассивным. Он стоял за тем самым свинцовым стеклом смотровой галереи и наблюдал, как в центре камеры слияния, в сердцевине вихря, разрывающего материю на атомы и сплавляющего её заново, рождается кошмар. Это не было творением из любви или любопытства. Билл в тот день был одержим. Его переполняла чёрная, кипящая ярость — на мир, на отца, на собственную беспомощность, на Роберта, который в очередной раз усомнился в его гении. И в этой ярости он совершил последнее, самое чудовищное святотатство. Он взял не стандартный образец ДНК. Он взял ткань, взятую у Роберта несколько часов назад, после их сокрушительной, горькой ссоры. Ткань, пропитанную адреналином, кортизолом, всей биохимией отчаяния, ненависти и боли. Он взял самоцвет — искусственный, но идеальный кристалл алого корунда, символ немой ярости и непомерной гордыни — и вплавил в его решётку эту эмоциональную грязь, это психическое месиво. Он создал не просто клона. Он создал воплощение. Воплощение той самой тёмной, ядовитой субстанции, что годами копилась в душе Роберта. Когда Жемчуг открыл глаза, полные того самого, взрывоопасного красного света — его первый взгляд, тяжёлый, как гиря, упал не на создателя, а на Роберта, стоявшего за стеклом. И в том взгляде Роберт узнал себя. Узнал ту самую глухую, всесокрушающую ненависть, которую он лелеял в тишине, которую подавлял шутками и цинизмом. Жемчуг был этой ненавистью, вырвавшейся наружу, обретшей плоть, сталь и острые, колючие формы. Самоцвет на его груди пульсировал в такт ярости, которую Роберт чувствовал в тот миг в собственном сердце. Это был не просто монстр. Это был демон. Его личное безумие, материализованное и отпущенное на волю гениальными руками его брата. И теперь этот демон бродил где-то в мире. Сеял хаос. Причинял боль. А они что делали? Прятались. В лесу. В этом проклятом доме, который пропах страхом, пылью и слабым ароматом детского шампуня. Роберт сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы. Волна гнева, старого, знакомого, питающего его годами, подкатила к горлу, горькая и удушающая. Несправедливо. Абсолютная, кричащая несправедливость. Люди, обычные люди, которые не знали ни об отце-тиране, ни о подвалах детства, ни о кошмарах завода, гибли, теряли близких, жили в ужасе. А виновники всего — он и его брат-демиург — отсиживались здесь, как затравленные звери, играя в счастливую семью и запивая свою чудовищную вину таблетками и бесконечными разговорами с психологом. Билл мог тешить себя иллюзиями об искуплении, о «заглаживании ошибок», о медленном, кропотливом исправлении. Роберт в искупление не верил. Он верил в долг. В холодную, железную необходимость отвечать за содеянное. И их долг был не в том, чтобы прятаться и зализывать раны. Их долг был в том, чтобы остановить то, что они же и выпустили. Мысль о Билле, который, должно быть, сейчас этажом ниже либо борется с побочками от своих драгоценных таблеток, либо в очередной раз копается в чертежах прошлого, вызывала в Роберте привычную, изматывающую бурю. Раздражение — на эту вечную слабость, на эту готовность согнуться под грузом вины. И тут же — острая, щемящая боль где-то под рёбрами. Боль, которая возникала при воспоминании о том, как Билл, с трясущимися руками и красными от слёз глазами, ел тот нелепый, пересоленный суп и гладил по голове Алмаз. Этот жалкий, трогательный, по-человечески надломленный жест был одним из немногих островков чего-то настоящего в море фальши и кошмара, что было их жизнью. Лежать дольше было невозможно. Эта пассивность, это выжидательное положение душили его сильнее любой петли. Они не могли просто ждать, пока Жемчуг решит навестить их в этом лесном убежище. Не могли годами «прорабатывать детские травмы», пока на улицах городов лилась кровь, которую они пустили по венам этого мира. Роберт резко сорвался с постели. Босиком, в полной темноте, он вышел из комнаты. Скрип старых половиц под его ногами звучал как обвинительный приговор. Он спустился по лестнице, прошёл мимо приоткрытой двери комнаты Алмаз (изнутри доносилось ровное, безмятежное дыхание — как она могла так спать, в этом доме, полном призраков прошлого?), и остановился перед плотно закрытой дверью в кабинет-спальню Билла. Из-под неё струилась узкая полоска жёлтого света. Свет из-под двери был не просто щелью. Для Роберта он казался последней чертой, разделяющей привычную, удушливую тишину от чего-то нового. Возможно, более страшного. Он не постучал. Дверь, скрипнув, открылась, впуская его в царство бумаг, пыли и одного-единственного источника света — старой лампы с зелёным абажуром, украденной когда-то из отцовского кабинета. Билл сидел за столом, не как зачумленный, а как стратег перед картой, утыканной булавками. Картой их общего проклятия. — Не выношу больше, — выдохнул Роберт, останавливаясь на пороге. Голос его был лишён привычного стального тембра, он звучал сдавленно, почти надтреснуто. — Эти стены… они не защищают. Они давят. Кажется, я слышу, как где-то там, за лесом, земля стонет под его ногами. Или это моё воображение? Или мои же нервы, которые не придавлены твоими синими пустышками? Он кивнул в сторону стола, где рядом со стаканом воды лежал блистер с таблетками. Билл медленно поднял на него взгляд. В его глазах, обычно потухших, плавали отражения булавок — как будто маленькие пожары горели прямо в зрачках. — Они… помогают не думать, — тихо сказал Билл. — Не так. Помогают думать, не проваливаясь сразу на дно. Ты бы попробовал. — Чтобы стать таким же овощем? Нет уж, — Роберт фыркнул, но в его усмешке не было прежней язвительности. Была усталость. Глубокая, костная. — Я и так почти что овощ. Только… горький и колючий. Маска, Билли. Всё, что у меня есть — это маска. Если её сорвать, под ней окажется… тот самый мальчик. Который плакал у двери в подвал. Который боялся темноты. Которому отец говорил, что он «недостаточно твёрдый». Ты хотя бы мог быть твёрдым. А я что? Я был… пластилином. И весь мир лепил из меня то, что хотел. Отец — неудачную копию тебя. Ты — коллекцию своих фантазий. Даже Жемчуг… — голос его сорвался, — он же из той же глины, что и я. Только замешанной на чистой злобе. – Он сделал шаг внутрь, закрыв дверь. Теперь они были в ловушке вдвоём. В ловушке этой комнаты, этой ночи, этого невысказанного груза. —Я не ношу эту маску, потому что мне нравится быть ублюдком, — продолжил Роберт, почти шепотом. Он говорил не столько Биллу, сколько самому себе, вытаскивая наружу то, что годами копилось под наслоениями сарказма. — Я ношу её, потому что это единственный способ не сломаться. Если ты не можешь быть силой — стань шипом. Если тебя не любят — пусть хоть побаиваются твоего языка. Это выживание. Примитивное, гадкое, но выживание. А что у меня было ещё? Любовь? Отец? Ты? — Он горько усмехнулся. — Ты был занят. Сначала попытками заслужить его одобрение. Потом — попытками переделать весь мир. На меня просто… не хватало духа. Билл слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемой маской, но пальцы, лежавшие на карте, слегка дрожали. — Я не знал, — наконец проговорил он, и в его голосе прозвучала неподдельная боль. — Я думал… я думал, ты презираешь меня за мою слабость. За то, что я не смог нас защитить тогда. За то, что я всё испортил потом. — Я презирал тебя за то, что ты не видел меня! — вырвалось у Роберта. Это была не злость, а крик. Крик человека, который десятилетиями стоял рядом и оставался невидимкой. — Ты видел брата. Тень. Помощника. Донора. Материал. Ты видел в отце монстра, которого нужно превзойти или убить. А я… я просто хотел, чтобы кто-то увидел меня. Роберта. Не того, кем я притворяюсь. А того, кто боится, кто ненавидит этот цирк, но слишком слаб, чтобы из него вырваться. Он отвернулся, проводя рукой по лицу. В комнате повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь тиканьем старых часов. — А что сказала бы мама? — вдруг, очень тихо, спросил Роберт, глядя в тёмный угол комнаты, где висела старая, выцветшая фотография. — Будь она рядом. Увидела бы она в нас своих мальчиков? Или двух монстров, в которых мы превратились? Одного — от отчаяния. Другого — от гордыни. Билл вздрогнул, как от удара. Вопрос повис в воздухе, острый и неуместный. На него не было ответа. —Она… она бы плакала, — пробормотал Билл, опуская голову. — И пыталась бы нас примирить. —А мы бы её не послушали, — закончил Роберт. Его голос снова стал ровным, но в нём появилась новая нота — не ехидства, а обречённой ясности. — Потому что мы — дети нашего отца. Мы унаследовали его упрямство. Его неумение прощать. Его… его чёрствость. Только у тебя она вылилась в фанатичное стремление всё исправить, переделать. А у меня — в желание всё высмеять, обесценить, чтобы не чувствовать, как это болит. Он обернулся к брату. Его голубые глаза в полумгле казались почти прозрачными. — Но сейчас уже не до масок, Билли. И не до выяснения, кто больший урод. Снаружи гуляет наше общее детище. Чудовище. И каждый день, что мы тут сидим, прикидываясь людьми, он убивает других людей. Настоящих людей. У которых не было отцов-тиранов, лабораторий и комплекса бога. Они просто жили. А теперь гибнут. Потому что мы не смогли справиться со своей болью. Потому что ты решил, что можешь играть с силами, которых не понимаешь. А я… я позволил. Потому что в глубине души хотел, чтобы эта твоя ярость, этот твой бунт против всего мира… чтобы они что-то сломали. И они сломали. Только не то, что нужно. Билл поднялся с кресла. Он казался выше, массивнее в тени, но и бесконечно более хрупким. — Что ты предлагаешь? — его вопрос повторился, но теперь в нём не было вызова. Была готовность слушать. —«БобСок», — чётко выговорил Роберт. — Нам нужно вернуться в самое пекло. К... «бунтарям». Они выжили в аду, который мы создали. Они знают каждую щель в тех стенах. Они могут знать, как Жемчуг думает. Или где он может быть уязвим. Они — наша единственная надежда на информацию. На союз. На хоть какие-то шансы. — Они ненавидят нас, — снова, как заклинание, прошептал Билл. — Да, — согласился Роберт. — И они имеют на это полное право. Мы с тобой для них — создатели и палачи в одном лице. Но они ненавидят и Жемчуга. Потому что он — конечный продукт этого безумия. Угроза для всего живого. Включая их. Ненависть — плохой фундамент, но на нём можно построить временное перемирие. Ради общей цели. Ради выживания. — Уничтожить его, — не как вопрос, а как утверждение, сказал Билл. Впервые за весь разговор в его голосе прозвучала не сдавленная боль, а холодная, отточенная решимость. Та самая, что когда-то двигала им в лаборатории. — Уничтожить, — подтвердил Роберт. — Не потому что мы хотим искупить вину. Потому что это необходимо. Чтобы спасти то немногое, что ещё можно спасти. Чтобы Алмаз… чтобы у неё было будущее. Любое. При имени дочери Билл закрыл глаза. — Её… мы не можем оставить. Но взять с собой… —Это смертельный риск, — закончил за него Роберт. — Я знаю. Но оставить её здесь — значит подписать ей приговор. Если Жемчуг найдёт это место, няня и замок её не спасут. С нами будет опаснее каждую секунду. Но… по крайней мере, мы будем рядом. Мы сможем защищать её. Или… или хотя бы не дадим ей умирать в одиночестве. Билл кивнул. Это было страшное, чудовищное решение, но другого не было. Война пришла к их порогу, и они не могли отправить своего единственного невинного в эвакуацию, которой не существовало. — Почему его надо остановить? — вдруг спросил Билл, глядя на брата. — Кроме очевидного. Почему тебе так важно это сделать? Роберт замер. Вопрос застал его врасплох. Он долго молчал, подбирая слова. — Потому что он — это я, — наконец выдохнул он. — Тот я, которым я мог бы стать, если бы сдался. Если бы позволил всей этой чёрной, кислой ненависти внутри меня съесть всё остальное. Он — мой потенциал в самом худшем смысле. И каждый раз, когда он причиняет боль, я чувствую… отголосок. Как будто это мои руки. Моя ярость. И я больше не хочу этого чувствовать. Я хочу, чтобы это прекратилось. Даже если для этого мне придётся… уничтожить часть себя. Он посмотрел прямо на Билла. — А ты? Почему тебе? Кроме вины. Кроме долга учёного. Что тебя гонит? Билл долго смотрел на фотографию в углу. Потом на свои руки. — Потому что я устал бояться, — просто сказал он. — Бояться его. Бояться тебя. Бояться самого себя. Бояться, что однажды проснусь и решу, что всё безнадёжно. Эта погоня… эта охота. Это хоть какое-то действие. Даже если оно приведёт к краю. Это лучше, чем медленно гнить в ожидании. И… — он сделал паузу, — и потому что я хочу, чтобы у тебя был шанс. Снять эту маску. Попробовать пожить. Не как тень. Не как отражение. А как человек. Хотя бы попробовать. Слова повисли в воздухе, хрупкие и невероятно важные. Это было не примирение. Слишком много крови и боли стояло между ними для примирения. Это было признание. Признание друг в друге не врага, а союзника по несчастью. Единственного человека в мире, который понимал всю глубину этой ямы. — Ладно, — тихо сказал Роберт, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то, отдалённо напоминающее облегчение. — Тогда план. «БобСок». На рассвете. Берём всё, что может пригодиться. Оружие, инструменты, медикаменты. Алмаз — с нами. Объясним ей… что сможем. Едем к заброшке. Находим «бунтарей». Договариваемся. Ищем способ добраться до Жемчуга. И… заканчиваем то, что начали. — Заканчиваем, — повторил Билл. Он взглянул на окно, за которым тьма уже начинала отступать, уступая место первому, холодному свинцу рассвета. — С рассветом. Они стояли друг напротив друга в бледнеющем свете лампы — два изломанных человека, два брата, связанные цепями ужаснее любых родственных уз. Перед ними лежала дорога назад — в самое сердце их кошмара. Но впервые за много лет они смотрели на эту дорогу не в одиночку. Пусть ненавидя, пусть боясь, пути не доверяя — но вместе. Это был шаг. Не вперёд. Не назад. Шаг в бездну. Но шаг, который они наконец-то делали, глядя в одну сторону.