Знакомьтесь, Боб: DARK! FELL! AU

Утро было не лучше вечера. Тоскливый, белесый свет пробивался сквозь запотевшие окна дома в лесу, не принося тепла, только подчеркивая серость интерьера и синеву под глазами Билла. Сегодня был день сеанса у Мерлин. Приготовления к выезду в город напоминали военные сборы, полные молчаливого напряжения и неловких ритуалов. Для Алмаз Билл, после долгих поисков и проверок, нанял няню — немолодую, крепкую женщину по имени Ирина Циннер, бывшую медсестру, чей взгляд был спокоен, а руки уверенны. Она приехала на своем стареньком внедорожнике и теперь пила чай на кухне, слушая, как Алмаз, одетая в домашнюю одежду, взахлеб рассказывала ей о своих книжках. — Все будет хорошо, — сказал Билл дочери, приседая перед ней. Он старался, чтобы голос звучал твердо. — Мы вернемся к ужину. – Алмаз кивнула, но пальцы впились в низ его футболки. — Ты… будешь там говорить о том, что тебе плохо? — Буду, — честно ответил он. — Чтобы стало лучше. — И про меня скажешь? — Если нужно. Ты — важная часть всего этого. Это, кажется, её успокоило. Она отпустила его и ушла куда-то в пределы гостиной. Роберт тем временем уже ждал у двери. Он выглядел, как всегда, безупречно — темные джинсы, куртка, и шарф, небрежно накинутый на шею. В его внешности была какая-то нарочитая, почти вызывающая городская опрятность, контрастирующая с замызганным видом Билла и диковатой уютностью дома. — Поехали, Кассандра, — бросил он, когда Билл вышел на крыльцо, запирая тяжелую дверь. — Твои предчувствия конца света не оправдаются. Город всё ещё на месте. Получасом позже сели в потрепанный, но надежный внедорожник — машина Билла. Роберт редко садился за руль, предпочитая роль критика. Дорога, сначала лесная, ухабистая, потом превращалась в асфальтированное шоссе, ведущее к серым силуэтам города на горизонте. Первые полчаса ехали молча. Лес сменялся полями, поля — промзонами. Тишину нарушал только рокот мотора и скрип щеток стеклоочистителя, сгонявших моросящую морось. — Она спросит про ванну, — наконец сказал Роберт, не глядя на брата, уставившись в заляпанное грязью окно. —Знаю. —И про то, что ты в итоге не утонул, а пришёл к дочери. Это будет трогательно. У неё даже глаза, наверное, заблестят. Она любит такие моменты «прорыва». Особенно у тебя. —Может, хватит? — устало спросил Билл. —Хватит чего? Я просто готовлю тебя. Как секундант перед дуэлью. Настраиваю на нужный лад. «Искренность, уязвимость, принятие» — наш девиз на сегодня, да? – Билл сжал руль. Голос Роберта, этот вечный, ехидный фон, сегодня резал особенно больно. —А у тебя какой девиз? «Саботаж, сарказм, бегство»? – Роберт обернулся,и в его голубых глазах мелькнула вспышка чего-то настоящего. —Мой девиз — «выживание», братец. И мой способ, хоть он тебе и не нравится, работает. Я не лезу в ванну с головой. Я не несу свой крест, как знамя. Я его… обыгрываю. Иронизирую над ним. Это моя броня. И она, между прочим, держит удар. — Это не броня, — проворчал Билл. — Это панцирь. Под которым ты сгниваешь заживо. Так же, как и я. Просто я это признаю, а ты нет. —О, великий признатель! — Роберт рассмеялся. — Ну да, ты признаешь. Каждую неделю. Платишь за это Мерлин немалые деньги. И что? Легче? Суицидальные мысли ушли? Призрак Жемчуга перестал являться по ночам? Нет. Так в чем смысл этой публичной исповеди? В самоуничижении? Тебе это нравится, да? Чувствовать себя последним говном, которое все прощают. Меня от этого просто тошнит. Машину тряхнуло на выбоине. Билл резко свернул на обочину и заглушил двигатель. В салоне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя по крыше. — Ты хочешь драки? — тихо спросил Билл, не глядя на брата. — Прямо сейчас? Перед сеансом? Чтобы прийти к ней с разбитыми лицами? Это твоя идея «прорыва»? Роберт выдохнул. Внезапно вся бравада из него ушла. Он выглядел просто уставшим. — Я не хочу драки. Я хочу… чтобы это кончилось. Все это. Хождения по кругу. Мы говорим одно и то же. Год. Полтора. Мы копались в одном и том же дерьме. И оно не кончается. Его становится только больше. — Может, мы копаем не в том месте? — сказал Билл, глядя на ровную линию горизонта, теряющуюся в дождевой пелене. — Что это значит? Билл помолчал, собираясь с мыслями. — Мы всегда говорим об отце. О детстве. О том, кто в чём виноват. О Жемчуге, как о логичном продолжении. А о нас… о нас самих, как о взрослых, почти не говорим. О том, что было… между всем этим. Роберт напрягся. Он понял, к чему клонит брат. — Не надо, Билл. — Почему? Это тоже часть дерьма. Или ты думаешь, Мерлин не догадывается? Она все видит. Напряжение между нами… оно не только из-за отца. Есть вещи, которые мы сделали сами. Добровольно. Когда нам было некуда больше деться от этой… пустоты. Они снова замолчали. В салоне пахло сыростью, старым пластиком и их общим, тяжелым прошлым. Воспоминание нависло в воздухе, густое, невысказанное... ...Им было по пятнадцать. Холодная зима. Отец уехал на неделю, оставив их одних в большом, ледяном доме, где каждый скрип половиц отдавался эхом в пустоте. Тишина была невыносимой, она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах навязчивой, парализующей нотой. Они боялись всего: темноты в длинных коридорах, скрипа старых балок, собственных мыслей, которые, оставшись без присмотра, начинали плодить чудовищ. Спали в одной комнате, на одной широкой, холодной кровати, просто чтобы чувствовать рядом дыхание, чтобы не сойти с ума от одиночества. А потом однажды ночью, когда вьюга завывала в трубах, а тени от пляшущего пламени камина казались когтистыми и живыми, Роберт, худой, бледный, с лихорадочным блеском в широко раскрытых глазах, прижался к Биллу спиной, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью. — Мне страшно, — выдохнул он, и его голос сорвался на шепот, полный настоящего, детского ужаса. — Мне так страшно, Билли, что я чувствую, как схожу с ума. Кажется, если я закрою глаза, эта темнота меня проглотит. И Билл, сам дрожащий от того же леденящего, животного страха, от безысходности, которая была гуще мрака за окном, обернулся и обнял его. Обнял крепко, отчаянно, пытаясь скрепить расползающийся мир физическим контактом. Это должно было быть просто объятие. Утешение. Но их дыхание, частое и прерывистое, спуталось. Дрожь от страха в тепле под одеялом начала менять свою природу, перетекая во что-то нервное, колючее, запретное. Рука Билла, лежавшая на груди брата, непроизвольно сжалась, впиваясь пальцами в тонкую ткань пижамы. Роберт вздрогнул, но не оттолкнул его. Наоборот, он прижался сильнее, будто искал не утешения, а подтверждения того, что они еще живы, что они могут чувствовать что-то, кроме всепоглощающего страха. Это был не порыв страсти. Это была паника. Билл, ведомый слепым, иррациональным импульсом — доказать, зафиксировать, ощутить — перевернул Роберта на спину. В полумгле, в свете угасающих углей, лицо брата казалось бледной маской, глаза — огромными, темными лужами, полными того же немого вопроса и ужаса. Билл прижался губами к его шее, к ключице, чувствуя под губами частый, сумасшедший пульс. Его руки, неуклюжие, дрожащие, рывком стянули с Роберта пижамные штаны. Свои он скинул сам, движимый одной мыслью: «Надо что-то сделать. Надо это остановить. Надо почувствовать, что мы здесь. Что мы есть.» Он не думал об удовольствии. Он думал о выживании. И это было самое уродливое, самое отчаянное проявление инстинкта. — Билли… — хрипло выдохнул Роберт, когда Билл, плюнув на ладонь, грубо, без подготовки, попытался его войти в него. — Билли, стой… Но Билл не слышал. Вернее, слышал, но этот голос был частью общего хаоса, того вихря страха и отчаяния, что кружил в его голове. Он надавил. Резко. Слишком резко. Раздался сдавленный, хриплый крик. Не удовольствия — чистой, невыносимой боли. — АЙ! Стой! Билл, больно! Остановись, больно же, чёрт! — Роберт забился под ним, его пальцы впились Биллу в плечи, не обнимая, а пытаясь оттолкнуть. Слёзы, мгновенно навернувшиеся на глаза, потекли по вискам, исчезая в волосах. — Билли, пожалуйста… хватит… так нельзя… Но Билл, увидев эти слезы, не остановился. Наоборот. Это стало доказательством. Доказательством того, что что-то происходит. Что боль — она реальна. Она острая, она кричащая, она лучше, чем тот немой, парализующий ужас. Он двинулся снова, глубже, чувствуя, как тело брата судорожно сжимается, сопротивляется, как оно горячо и тесно. Он видел, как Роберт закусил губу до крови, чтобы не кричать, как его ногти оставляют красные полосы на его коже. Слышал сдавленные, захлебывающиеся всхлипы. — Прости… прости… — бормотал Билл, но не останавливаясь, в каком-то трансе, упиваясь и мучаясь этой жуткой близостью, этой болью, которую он причинял и разделял. Это было насилие. Не жестокое, не садистское, а отчаянное. Насилие над собой и друг другом, как последний способ зацепиться за реальность. Когда он кончил, быстро, болезненно, внутри сжавшегося от боли тела брата, наступила мертвая тишина. Только прерывистое, всхлипывающее дыхание Роберта и свист ветра в печной трубе. Билл откатился, и его взгляд упал на простыню. Там, между ног Роберта, алело несколько капель крови. Ярких, шокирующих на фоне белого хлопка. Кровь. Не из ссадины на коленке которые он привык видеть. А оттуда. От их отчаянного, уродливого «спасения». Они не смотрели друг на друга. Просто лежали рядом, дыша. Стыд накатил волной, такая густая, тошнотворная волна, что Билла чуть не вырвало прямо там. Он испачкал своего брата. Физически. Изнасиловал его. И всё, что он мог сделать — это отвернуться к стене, сжимаясь в комок, пока Роберт, тихо плача, выполз из кровати и потащился в ванную, прихрамывая. Они никогда не говорили об этом. Никогда. Как будто закопали этот окровавленный эпизод в самом дальнем углу подвала памяти, вместе с другими костями. — Это была ошибка, — скрипуче произнес Роберт, первый нарушив тишину в машине, будто отгоняя призрак того события. Он смотрел прямо перед собой, его пальцы белели от того, как он сжимал ими колени. — Паника двух идиотов. И боль. Больше ничего. — Я знаю, — тихо сказал Билл. — Но она случилась. И мы с тех пор… мы с тех пор не можем смотреть друг на друга, не видя этого. Видя этот стыд. И вину. Еще один слой вины. — И что ты предлагаешь? Вывалить это перед Мерлин? «Ах, доктор, мы ещё и трахались в отрочестве от страха перед папочкой!» Думаешь, это поможет? Она выпишет нам медали за самую извращенную травму года. — Я предлагаю перестать делать вид, что этого не было! — голос Билла сорвался. — Это часть узла, Роберт! Мы ненавидим друг друга не только потому, что отец нас стравливал. Мы ненавидим друг друга и за это. За эту уязвимость. За то, что видели друг в друге такую… такую жалкую, такую неприкрытую слабость. И мне от этого ещё больнее, чем от всего остального. Потому что в тот момент… в тот момент мы были не врагами. Мы были одним целым. Заблудившимся и напуганным. И мы это разрушили. Мы закопали это вместе с трупом нашей нормальности. Роберт ничего не ответил. Он просто открыл дверь и вышел под дождь. Постоял, запрокинув голову, позволяя холодным каплям бить ему в лицо. Потом сел обратно, мокрый, с каплями воды на ресницах. — Ладно, — хрипло сказал он. — Ладно, чёрт возьми. Говори. На сеансе. Если хватит дури. Но только знай — если ты начнешь, я не буду тебя покрывать. Не буду смягчать. Я буду таким же ехидным ублюдком, как всегда. Потому что иначе я сойду с ума. — Я не прошу тебя быть другим, — сказал Билл и завел машину. — Я прошу просто… быть. И дать мне быть. Они доехали до города уже без разговоров. Напряжение между ними не исчезло, но оно изменило качество. Стало не острым и колючим, а тяжелым, осознанным. Как груз, который несешь вдвоем, зная его точный вес.

***

Кабинет Мерлин Корбелл был таким, каким и должен быть кабинет хорошего психолога: уютным, но не душным, нейтральным, но не безликим. Книжные полки, пара кресел, диван, низкий стол с коробкой салфеток и подносом для чая. И она сама. Мерлин была моложе братьев, чем можно было представить по телефонному голосу, — лет тридцати с небольшим. У неё были мягкие, волнистые волосы, собранные в нестрогую прическу, умные, внимательные глаза и спокойная, ободряющая улыбка. В ней чувствовалась внутренняя сила, та самая, что позволяет выдерживать чужие катастрофы, не ломаясь. Она встретила их у двери, и её взгляд на мгновение задержался на их лицах, будто считывая напряжение с дороги. — Билл, Роберт, проходите. Чай? Кофе? —Кофе, черный, — отрубил Роберт, устраиваясь в кресле с видом человека, пришедшего на светское мероприятие, которое вот-вот наскучит. —Чай, пожалуйста, — кивнул Билл, садясь на диван, на своём привычном месте. Когда ритуал с напитками был завершен, Мерлин села напротив них, положив на колени блокнот. —Итак, как прошедшая неделя? — начала она, ее взгляд мягко скользнул от одного к другому. Билл глубоко вдохнул. —Было… сложно. В самом начале недели. В понедельник вечером. Роберт фыркнул, но промолчал. — Что произошло в понедельник? — спросила Мерлин, обращаясь к Биллу. —Я… — Билл посмотрел на свои руки. — Я сидел в ванной. Долго. Слишком долго. И думал о том, чтобы… не выходить. Вообще. Он говорил тихо, но четко. Роберт замер, уставившись в свою чашку. —Вы имеете в виду суицидальные мысли? — мягко уточнила Мерлин. Ее лицо оставалось спокойным, профессиональным. —Да. Были мысли. И… импульс. Было желание, чтобы все это прекратилось. — Что остановило? Билл рассказал. Про стук. Про Роберта. Про диалог в коридоре. И про Алмаз. Про суп, про её ожидание, про ее вопрос: «Ты уйдешь, как она?». Голос его дрожал, когда он дошел до этой части. Он говорил о своем осознании, о «крюке», о простом, бытовом долге, который оказался сильнее любой экзистенциальной тоски. Мерлин внимательно слушала, кивая. Потом перевела взгляд на Роберта. — Роберт, а что вы чувствовали в тот момент? Когда стучали в дверь? Роберт отпил кофе, поставил чашку с легким стуком. — Что чувствовал? Раздражение. Злость. Усталость. Мыслил, знаете ли, чисто утилитарно: если он там кончает с собой, мне потом и полицию вызывать, и тело убирать, и с девочкой объясняться. Хлопот не оберешься. Проще его вытащить. — Только раздражение? — настаивала Мерлин. Её голос оставался мягким, но в нем появилась сталька. —А что еще? Панику? Ужас? Хаос? Нет, доктор. Мы с Билли уже прошли фазу паники лет двадцать назад. Сейчас у нас фаза… хронического раздражения. На него, на себя, на эту вашу терапию, которая, простите, ни к черту не ведет. — Роберт, — мягко, но твердо сказала Мерлин. — Мы договоривались. «Я-сообщения». Говорите о своих чувствах, а не оценивайте процесс. — Мои чувства — раздражение и скука, — парировал Роберт, и в его голосе зазвенела знакомая, ехидная нотка. Он повернулся к Биллу. — Ну что, братец, хорошо отыграл? Тронул за душу? Теперь мы будем час говорить о твоем эпичном спасении дочерней любовью? Прости, но я видел этот эпизод. В живую. И знаешь, что самое смешное? Что через неделю, через месяц, всё может повториться. И мы снова будем здесь, и ты снова будешь говорить про «крюк», а я — про своё раздражение. Вечный круговорот говна в природе! — Роберт! — Голос Мерлин прозвучал резко, впервые за все время их сеансов. Она не кричала, но в нем была такая властная, не терпящая возражений твердость, что оба брата вздрогнули. — Ещё одно колкое, уничижительное замечание в адрес вашего брата или саботаж процесса — и я попрошу вас подождать за дверью. Вы здесь не для того, чтобы оттачивать свое остроумие. Вы здесь, чтобы работать. Над собой. Или вам действительно все равно на то, что происходит с Биллом? Роберт замер. Его щеки слегка покраснели. Он смотрел на Мерлин, и в его глазах бушевала буря — ярость, стыд, и что-то еще, похожее на растерянность. Он не привык, чтобы на него так… нажимали. Чтобы его маску срывали с такой прямотой. — Мне не все равно, — наконец выдавил он, и эти слова, казалось, стоили ему невероятных усилий. — Просто… я не верю, что это работает. Эта говорильня. Эта ковырня в старых ранах. — А что работает по-вашему? — спросила Мерлин, не отпуская его взглядом. — Ирония? Самоизоляция? Игнорирование проблемы, пока она не приведет к настоящей трагедии? Вы видели, на каком краю стоит ваш брат. Вы сами только что описали это как «вечный круговорот». Разве это не показатель, что старые методы не работают? Ни ваши, ни его? Роберт не нашел, что ответить. Он откинулся в кресле, сжав губы. Капитуляция была временной, но это была капитуляция. Мерлин снова обратилась к Биллу. — Билл, вы описали серьезный суицидальный кризис. Импульс был сильным. Что вас беспокоит больше всего в этой ситуации? — То, что он может повториться, — честно сказал Билл. — Что в следующий раз… Роберт может не услышать. Или я не услышу его стука. Или мысль об Алмаз… не успеет дойти. Я не хочу этого. Я хочу жить. Но мой мозг… иногда он предлагает такие простые, такие заманчивые решения. Мерлин кивнула, делая пометки в блокноте. — Я слушаю вас уже полтора года. И с каждым месяцем картина становится все четче. Реактивная депрессия, связанная с травмой и чувством вины, это одно. Но устойчивые, повторяющиеся суицидальные импульсы с конкретными планами — это тревожный симптом другого уровня. Билл, я, как психолог, могу работать с вами над проработкой травмы, над когнитивными искажениями, над отношениями. Но для работы с химией мозга, с тем уровнем отчаяния, который вы описываете, нужен другой специалист. Психиатр. В воздухе повисла тяжелая тишина. —Вы хотите сказать, что я… сумасшедший? — тихо спросил Билл. —Я хочу сказать, что у вас может быть серьезное депрессивное расстройство, возможно, биполярное аффективное расстройство второго типа, которое требует медикаментозной коррекции, — поправила его Мерлин. Ее тон был предельно мягким и профессиональным. — Это не про «сумасшествие». Это про болезнь. Такую же, как диабет или гипертония. Её нужно лечить, чтобы вы могли функционировать и чтобы терапия давала результат. Игнорировать это — опасно. Особенно когда у вас на попечении несовершеннолетний ребенок. Роберт молчал, уставившись в пол. Все его ехидство испарилось. —Вы будете направлять меня? — спросил Билл. —Да. У меня есть контакты проверенных, очень тактичных специалистов. Это будет ваше решение. Но я настойчиво рекомендую это сделать. Для вашей же безопасности и безопасности вашей семьи. Билл кивнул. Внутри у него было пусто. И в то же время — странное облегчение. Значит, это не просто он слабак. Значит, есть причина. Болезнь. Ее можно лечить. — А что… насчет всего остального? — спросил он. — Про то, о чём мы говорили в машине. Мерлин посмотрела на него, потом на Роберта. — Что-то ещё произошло? Билл глубоко вдохнул и начал говорить.Не так подробно, как в машине, но четко. О том эпизоде из подросткового возраста. О стыде. О том, как это добавило новый, мучительный слой к их уже сложным отношениям.Мерлин слушала, не перебивая. Ее лицо оставалось непроницаемо профессиональным. —Спасибо, что поделились, Билл. Это очень важный и болезненный материал. Роберт, вы хотите что-то добавить? – Роберт поднял на неё взгляд. В его глазах не было насмешки. Только усталость и та самая старая, детская боль. —Нет, — прохрипел он. — Он все сказал. Было. И это было ужасно. Не потому что это случилось. А потому что после этого мы стали еще дальше друг от друга. И винить было некого, кроме самих себя. Очередная наша общая, паршивая тайна. Остаток сеанса прошел в более спокойном, аналитическом ключе. Мерлин помогала им разобрать этот эпизод не как «извращение», а как трагическую попытку двух травмированных подростков найти утешение и подтверждение жизни единственным доступным в тот момент искаженным способом. Она говорила о стыде, о прощении себя, о необходимости отделить тот поступок от всей своей последующей жизни. Когда время вышло, и они вышли на сырую, городскую улицу, оба чувствовали себя выпотрошенными. — Ну что, — хрипло сказал Роберт, закуривая. — Поздравляю. Теперь ты официально псих. Будешь пить таблетки, которые превратят тебя в овощ. — Лучше овощ, чем труп, — тихо ответил Билл. — И ты это знаешь. Роберт ничего не сказал. Они молча дошли до машины. По дороге домой Роберт вдруг произнес, глядя в окно: — Она права. Насчет таблеток. Я… я не хочу однажды найти тебя по-настоящему. Не в ванне. И не на крыше. Это было самое прямое признание заботы, на которое Роберт был способен.

***

Диагноз, поставленный внимательным, немолодым психиатром, звучал грозно: Биполярное аффективное расстройство, текущий эпизод тяжелой депрессии с суицидальным риском. Сопутствующее: тревожное расстройство. Биллу выписали нормотимики и антидепрессанты. Первые две недели были адом: тошнота, сонливость, ощущение, что мозг затянут ватой. Но потом, медленно, как отступление прилива, начало уходить то самое дно. Чёрное, липкое отчаяние, звавшее под воду, не исчезло совсем, но отступило, превратилось в тихий, скучный фон. Появилось пространство для дыхания. Для того, чтобы просто сидеть с Алмаз и рисовать, не думая каждую секунду о том, как он все равно всё испортит. Он все так же ходил к Мерлин. Теперь их сеансы изменились. Роберт, хоть и ворчал, стал меньше саботировать. Разговор о том подростковом эпизоде, как ни странно, снял какую-то незримую преграду. Они начали говорить не только о прошлом, но и о настоящем. О страхе перед Жемчугом. О том, как строить жизнь дальше, когда за тобой тянется такой шлейф. Таблетки не были волшебной палочкой. Они не избавили Билла от вины, от страха, от кошмаров. Но они дали ему платформу. Тот самый «периметр», внутри которого можно было существовать, не разрушаясь. Они не вернули лестницу в рай. Но они убрали пару досок с той, что вела в ад. Однажды вечером, глядя, как Алмаз учит Робертa своему новому способу плести фенечки, Билл поймал себя на мысли, что ему… просто спокойно. Не счастливо. Не легко. Но спокойно. И в его мире, поломанном и хрупком, это было самым большим чудом. Чудом, за которое он был готов бороться. Каждый день. Таблетка за таблеткой. Сеанс за сеансом. Ради этого тихого вечера, ради света в глазах дочери, ради даже ехидной усмешки брата. Ради шанса когда-нибудь исправить то, что еще можно исправить. И принять то, что исправить нельзя.

***

Казалось, ритм наладился. Неделя за неделей. Таблетка утром. Таблетка вечером. Сеанс у Мерлин. Работа в старой мастерской над системами безопасности. Вечера с Алмаз, которая теперь спала спокойнее, видя, что отец не исчезает в ванной на часы. Даже Роберт стал меньше язвить, наблюдая, как брат понемногу перестает напоминать ходячий труп. И вот, в один из таких внешне спокойных вечеров, Билл, проведя Алмаз до её комнаты и выслушав план на завтрашний день по строительству крепости из подушек, отправился к себе. Он выполнил вечерний ритуал: умылся, выпил стакан воды, достал из пластикового блистера маленькую, невзрачную голубую таблетку. Нормотимик. «Стабилизатор настроения», — как сказал психиатр. Он проглотил её, лег в холодную постель, уставившись в потолок, ждал, когда подействует снотворный компонент. Сначала все было как обычно. Легкая тяжесть в конечностях, расфокусировка взгляда. А потом началось. Сначала просто закружилась голова. Неприятно, но знакомо. Потом будто кто-то выдернул пробку из его живота, и все внутренности поползли вниз, в ледяную пустоту. Его бросило в жар — лоб покрылся испариной, тело стало липким. Через секунду жар сменился пронизывающим холодом, от которого застучали зубы. Сердце, обычно приглушенное таблетками, вдруг заколотилось с бешеной, панической частотой, как птица, бьющаяся о стекло. В ушах зазвенело. – Побочка. — мелькнула туманная мысль. Надо переждать. Но тело не собиралось «пережидать». Мускулы на ногах и руках свело судорогой, болезненной и резкой. Его начало трясти — мелкой, неконтролируемой дрожью, от которой скрипела кровать. Тошнота подкатила волной, горькой и плотной. Он сглотнул, пытаясь не вырвать прямо здесь. Воздуха не хватало. Он хватал ртом, но казалось, что легкие наполняются не кислородом, а ледяной ватой. Это была не просто паника. Это был настоящий, физиологический ужас. Ощущение, будто каждая клетка его тела бунтует, отравлена, умирает. И в этот момент, в тёмном углу комнаты, напротив его кровати, где обычно стоял шкаф с книгами, что-то сдвинулось. Тень отделилась от общей массы мрака. Она не была плотной. Она была как дым, как сгусток самой черной ночи, вытянувшийся в человекообразный, но бесконечно худой, изломанный силуэт. И в верхней его части зажглись два уголька. Не светящихся. А, наоборот, втягивающих в себя весь окружающий слабый свет — от луны в окне, от электронных часов. Два узких, раскосых пятна кроваво-красного цвета. Они смотрели прямо на него. Билл замер, не в силах пошевелиться, захлебываясь в собственной тряске и тошноте. Это было нечто страшное. Древнее. Безличное. Само олицетворение отрицания. Силуэт не двигался. Только эти красные глаза пылали в темноте. И тогда он… кивнул. Медленно, тяжело. Отрицательно. Из стороны в сторону. Нет. Голос в голове Билла не звучал. Он просто знал значение этого жеста, этого взгляда. Значение впивалось в сознание ледяной иглой: – Нет, Билл. Это не то, что тебе надо. Это ложный покой. Химическая ловушка. Ты прячешься от себя. От той силы, что в тебе есть. От той ярости, что могла бы все исправить. Ты усыпляешь льва. И когда он проснется… он будет голоден. Силуэт растаял так же внезапно, как и появился. Но паника, физическая агония — остались. Билла трясло ещё час. Он лежал, прижав кулаки ко рту, чтобы не кричать, чтобы не напугать Алмаз, чувствуя, как пот заливает простыни, а сердце вот-вот разорвет грудную клетку. Он думал, что умирает. По-настоящему. И от этой мысли было не страшно, а… горько. Нелепо. Умереть не от руки своих творений, не в попытке искупить вину, а от голубой таблетки в собственной кровати. Кризис отступил под утро, оставив после себя ощущение полного опустошения, будто его пропустили через мясорубку. Он не спал ни минуты. Лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как по краям сознания, воспользовавшись его слабостью, начинают всплывать картины. Не сегодняшние. Не вчерашние. Те, что были заперты в самом глубоком, самом охраняемом подвале его памяти. Школьные. Ему было четырнадцать. Он был высоким, нескладным, с уже тогда начинающейся полнотой, в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза похожими на испуганные, увеличенные пятна. Он был заучкой. Ботаником. Коллекция обидных кличек росла с каждым днём. Школа была для него полем боя, где он всегда проигрывал. Первое воспоминание. Спортзал. Урок физкультуры. Его команда специально проигрывает, лишь бы не брать его в игру. Учитель, усталый и циничный, ставит ему «тройку» просто за присутствие. А после урока, в душевой, когда он остался один, зашли трое старшеклассников. Они не били его. Они просто включили на него ледяной душ, отобрали одежду и заперли дверь снаружи. Он сидел на кафельном полу, мокрый, дрожащий, и слушал их смех, уходящий вдаль. Унижение было острее любого удара. Воспоминание второе. Коридор. Кто-то подставил ему подножку. Он упал, рассыпав учебники. Над ним уже стояли, смеялись. Чья-то нога наступила на пальцы его вытянутой руки, нажимая все сильнее, пока не хрустнули кости. Боль, острая и яркая. И сквозь слезы, застилавшие разбитые очки, он видел среди смеющихся лиц — лицо Роберта. Его брат не смеялся. Он стоял чуть в стороне, сжав губы, глядя в пол. Но он и не вмешался. Он был просто… там. Свидетель. И от этого было в тысячу раз больнее. Потом, вечером, Роберт принесет ему лёд, будешь бормотать «прости», но это «прости» уже ничего не исправит. Роберт был частью этой системы. Чтобы выжить самому, он позволял Биллу быть громоотводом, козлом отпущения. Он был рядом. И он был единственным, кому Билл, даже униженный и избитый, все равно был нужен. Это был порочный круг самой уродливой зависимости. Третье воспоминание, самое унизительная в своей обыденности. Конец учебного дня. Билл, сгибаясь под тяжестью рюкзака, торопливо шел по школьному двору к выходу. Он выработал стратегию: идти быстро, не поднимая глаз, слиться с толпой и исчезнуть как можно скорее. Но сегодня они его ждали. У ворот, возле старого вяза, собралась его «знакомая» компания — трое парней из параллельного класса. Не главари, не отъявленные громилы, а обычные, скучающие подростки, для которых Билл был живой игрушкой, развлечением. — О, смотри-ка, Смит нашелся! — крикнул первый, рыжий и веснушчатый, с нарочито громким смехом. Билл попытался пройти, прижавшись к забору. Но они плавно, не спеша, перегородили ему дорогу, образовав полукольцо. — Чего молчишь, профессор? — вступил второй, высокий и долговязый. — Мы же с тобой по-дружески. Хотели спросить… — Он наклонился поближе, и Билл почувствовал запах жвачки и чего-то кислого. — Это правда, что ты дома скелет в шкафу держишь? Для опытов? Мамку свою, наверное, после смерти не похоронил, а в колбы разлил? Удар был ниже пояса. О матери. О том, о чем он никогда ни с кем не говорил. Билл побледнел, губы его задрожали. Это было хуже тумака. — Отстаньте, — прошипел он, пытаясь найти взглядом хоть одного взрослого, но двор пустел. — Ой, обиделся! — запричитал третий, самый мелкий и злой, с хищным блеском в глазах. — Ребят, он обиделся! Да мы же шутим! Мы же видим, что ты одинокий, несчастный. Может, тебе помощь нужна? Социальная? — Он вытащил из кармана смятый пятак и бросил его Биллу под ноги. — На, сходи в магазин, купи себе друзей. Хотя… — он притворно задумался, — на пятак только таких же ущербных, как ты, найдешь. Они захохотали хором, этот звук резал уши, звенел в висках. Билл стоял, опустив голову, чувствуя, как жгучие слезы подступают к глазам. Он изо всех сил сжимал веки, чтобы не расплакаться перед ними. Это было бы окончательной победой. — Ладно, не грусти, — сказал рыжий, уже теряя интерес, но решив добить. Он шагнул вперед и, быстрым, несильным движением, сорвал с носа Билла очки. — А то еще разобьешь свои очечи, мамаша новую пару не купит. — Он покрутил очки в руках, потом небрежно швырнул их в лужу у бордюра. — Упс. Нечаянно. Они развернулись и пошли прочь, толкаясь и смеясь, обсуждая уже что-то свое. Билл остался один. Он медленно, на ощупь, подошел к луже. В мутной воде лежали его очки, одно стекло треснуло паутинкой. Он достал их, вытер грязным рукавом, натянул на лицо. Мир распался на четкую и размытую половины. Через треснувшее стекло все было в паутине, как будто и реальность его была такой — разбитой, испорченной. Он смотрел вслед уходящим парням, и в тот момент пришло не детское, а какое-то старое, холодное понимание. Дети в его возрасте были жестоки не потому, что злы от природы. А потому, что могли себе это позволить. Потому что это было легко, весело и не имело последствий. Их жестокость была легкомысленной, как удар мячом. Но она калечила навсегда. Он не плакал. Он просто стоял, держа в руках мокрые, грязные, сломанные очки, и чувствовал, как внутри что-то затвердевает. Как та самая детская, наивная надежда на то, что если быть тихим и незаметным, тебя оставят в покое, окончательно умирает. Её место начинала занимать тихая, черная ненависть. Безликая. Ко всем. К этому миру, который позволял одним ломать других просто от скуки. К себе самому — за то, что позволял это делать. Он пошёл домой. Шёл медленно, пошатываясь, с разбитым миром перед одним глазом. И с каждым шагом эта новообретенная ненависть становилась частью его скелета, его крови. Запасом горючего для будущих, куда более страшных реакций...

***

Билл лежал, глядя в потолок, и по его щекам текли слезы. Не рыдания, а тихие, бесконечные струйки. Жестокость мира не родилась в подвале с отцом и не оформилась в лаборатории с Жемчугом. Она проросла в нём гораздо раньше. По капле. Унижением за унижением. Болью за болью. И тогда, в ответ, родилась в нем и его собственная жестокость. Не сразу. Сначала была покорность. Потом — ненависть. Тихая, черная, как смола. Он начал фантазировать. Не о побеге. О мести. Он, еще подросток, сидя в библиотеке над книгами по химии, представлял, как мог бы отравить воду в школьном фонтанчике. Как мог бы устроить пожар в спортзале во время собрания. Как мог бы, с помощью знаний, сделать так, чтобы обидчики просто… исчезли. Он мысленно убивал их. Медленно. Изощренно. И в этих фантазиях была сладость. Единственная сладость, доступная ему. Эта жестокость, эта ярость — она и привела его потом в науку. Не только жажда познания. А жажда силы. Силы, которая позволит никогда больше не быть жертвой. Которая позволит изменить мир, переделать его под себя, стереть с лица земли все, что причиняет боль. Жемчуг… Жемчуг был апогеем этой ярости, вывернутой наизнанку, направленной не вовне, а в самое сердце его вины. Но потенциал, желание причинять боль, чтобы защититься, — оно осталось. Оно спало. Придавленное грузом вины, усыпленное таблетками. – А что, если тень была права? — пронеслось в его воспаленном мозгу. Что если я усыпляю не боль, а единственное, что могло бы по-настоящему защитить? Что если однажды, когда Алмаз или Роберт окажутся в реальной опасности от Жемчуга или от кого-то ещё… эта ярость проснётся? И окутает меня с ног до головы? И я не остановлюсь? Я не смогу остановиться, как не смог остановиться тогда, в той постели, когда причинял боль Роберту? Он боялся не только сойти с ума от тоски. Он боялся сойти с ума от гнева. Проснуться однажды и увидеть в зеркале не жалкого, сломленного Билла Смита, а холодного, расчетливого создателя, для которого все вокруг — просто материал, просто препятствия. Такого, каким был их отец. Или даже хуже. Диктор. На улице за окном уже светало. Синева ночи сменялась свинцово-серым рассветом. Билл медленно поднялся. Его трясло уже не от побочки, а от внутреннего холода. Он подошёл к тумбочке, взял в руки пластиковый блистер с голубыми таблетками. Посмотрел на них. Ключи от клетки. Но что они запирали внутри? Демона отчаяния? Или демона ярости? Или они были просто стеной, за которой бушевали оба? Он положил таблетки на место. Сегодня утром он примет очередную. Потому что обещал. Потому что его дочь. Потому что система должна работать. Но теперь он знал. Покой — обманчив. Лестница, которую он пытается построить из таблеток и терапии, шатка. А в подвалах его памяти, и в темных углах комнаты, дремлют тени. И одна из них — его собственная. С красными, голодными глазами.