Пламя, застывшее в золоте

Солнце было уже высоко, а Эйрена так и не встала с постели. Девушка сидела на ней в легкой белой сорочке, откинувшись на подушки. Эребос у нее отняли сегодня ночью, оставив безоружной, одинокой в Красном замке. Мысль о том, что не стоило возвращаться из Норвоса, оставшись там навсегда, пожирала ее голову. Уже поздно. От этого никуда уже не денешься. Эйгон уже коронован. На краю лежало темно-зеленое платье с вышивкой в виде золотого дракона, которое принесли ей слуги, чтобы надеть его на коронацию Эйгона, но Эйрена даже не притронулась к нему. Цвета ее дома красный и черный — только их она будет носить с гордостью. Зеленый она никогда не наденет на себя. Не бывать этому! Коронацию она тоже не посетила. Раз она пленница, то будет играть соответствующую роль. Пленники не ходят на такие мероприятия. Дверь в ее покои распахнулась без предупреждения. Эйрена даже не подняла голову, ее пальцы продолжали теребить край простыни, будто пытаясь оторвать от нее кусочек. — Я сказал, чтобы ее привели на коронацию. Голос Эйгона был твердым, но в нем слышалось напряжение. Он уже не был тем растерянным мальчиком, что пришел к ней ночью. Теперь в его тоне звучали нотки приказа. — Она отказалась переодеваться, Ваше величество, — ответил чей-то робкий голос. Эйрена усмехнулась про себя. «Ваше величество». Как быстро они все привыкли к новому порядку. В дверях, залитый светом коридора, стоял Эйгон. На нем была парадная зеленая мантия, а на голове — проклятая железная корона, что делала его чужим, почти незнакомым. Он вошел, и дверь с глухим стуком закрылась за ним, оставив их наедине в просторных покоях. Эйрена наконец подняла на него глаза. Взгляд ее был пустым, как выгоревшее поле, в нем не было ни страха, ни покорности, лишь ледяная, всепоглощающая усталость. — Ты не пришла. — А должна была? — тихо сказала она, и ее тихий голос прозвучал с легкой насмешкой. — Ты получил то, что хотел. Можешь наслаждаться этим карнавалом без меня. Он сделал несколько шагов вперед, и теперь она видела его лицо ближе. Восхитительная своей простотой, корона в виде простого обруча из валирийской стали с инкрустированными в него большими рубинами квадратной огранки казалась слишком тяжелой для него. В уголках его глаз таилась та самая растерянность, которую он так старательно подавлял властным тоном. — Это не карнавал. Это долг. Твой долг — явиться и показать свою лояльность, — его голос сорвался на последнем слове, выдав внутреннюю борьбу. — Мой долг? — Эйрена горько усмехнулась, намереваясь колоть словами как можно сильнее. — Вы оставили мне лишь один долг — умереть. Но и в этом ты мне отказываешь, запирая здесь, в этих позолоченных клетках. Эйгон сжал кулаки. Золотая вышивка на его одежде вспыхнула под лучом солнца. — Ты будешь жить. Ты будешь здесь. И ты будешь носить эти цвета, — он резким движением указал на брошенное зеленое платье. — Я приказываю. Она медленно покачала головой, и в этом движении была такая непоколебимая уверенность, перед которой меркли его приказы. — Ты можешь приказать своим слугам насильно натянуть на меня это тряпье. Можешь протащить меня по залу перед твоими придворными. Но в их глазах ты увидишь не торжество, а жалкую попытку тирана одеть куклу. Они будут аплодировать тебе, а про себя думать: «Смотрите, он боится даже побежденной женщины в ночнушке». Ты требуешь моего присутствия, потому что без него ваша победа неполная? Эйгон замер. Гнев и боль смешались на его лице. Он подошел к кровати так близко, что она почувствовала запах драконьей серы и металла от короны. Эйрена слышала совсем недавно рев драконов за окном. — Почему ты не можешь просто… — он замолчал, с трудно подбирая слова. — Почему ты должна все усложнять? Эйрена продолжала смотреть на него прямо, и усмехнулась. — Некультурно заходить к девушке и видеть ее в таком виде, — сменив тему, она указала на свою тонкую сорочку с широким вырезом, оголяющим ключицы. Эйгон замер, ее слова будто окатили его ледяной водой. Его взгляд, прежде гневный и требовательный, на мгновение дрогнул и упал на ее плечи, на ту самую обнаженную кожу, на которую она ему указала. Он увидел изгиб ключицы, изящную линию шеи, розовато-бледную, почти фарфоровую кожу, и на этом идеальном фоне — грубый, темный шрам на ее правом плече, но быстро вернулся к ее лицу. В его глазах мелькнуло что-то темное, но он подавил это. Но корона на висках сжалась холодным обручем. — Ты должна была быть там. — Я не обязана участвовать в этом фарсе, — она откинулась на подушки, ее голос звучал устало, но в нем не было страха. — Ты знаешь, что Рейнира — наследница. Он стиснул зубы, его пальцы сжались в кулаки. — Не заставляй меня применять силу. Эйрена рассмеялась — коротко, резко, как удар кинжалом. — Какой ты уже король! Вчера вечером умолял меня подчиниться, а теперь грозишь силой? Она видела, как его лицо исказилось от ярости, но также заметила, как дрогнул его подбородок. Он ненавидел это. Ненавидел себя в этот момент. — Я не хочу этого! — вырвалось у него, голос сорвался, став хриплым. Эйрена поднялась с кровати, ее ночнушка скользнула по плечу, обнажая еще больше кожи, но она не робела. Она подошла к нему вплотную, ее босые ноги бесшумно ступали по каменному полу. — Тогда сними корону, — прошептала она, поднимая руку и касаясь холодного металла. Ее пальцы скользнули по его виску, телом чувствуя, как напряглись его мышцы. — Сними ее и признай Рейниру королевой. Напряжение в комнате достигло предела. Солнечный луч, пробившийся сквозь шторы, поймал золотую нить на его плаще и искру в ее глазах. Его пальцы разжались, потом снова сжались. Он видел бледность ее кожи под тонкой тканью, тень между ключицами, упрямую линию сжатых губ. Она была близко. Достаточно близко, чтобы почувствовать тепло ее тела, ощущающееся сквозь тонкую ткань. Достаточно близко, чтобы… Его рука, сжатая в кулак, непроизвольно дрогнула и расслабилась. Пальцы сами потянулись вверх, не к короне, а к ее руке, что касалась его виска. Он едва не коснулся ее, жажда прикосновения была почти физической болью. Он видел каждую ресницу, обрамляющую ее хитрые глаза, легкую дрожь ноздрей, раздувшихся от гнева. Он мог бы… Мог бы попытаться стянуть с нее эту жалкую ночнушку, силой облачить в зеленое платье, доказать свою власть. Но мысль об этом вызвала тошнотворную волну стыда. Он видел себя со стороны: король в золоте и железе, пытающийся одеть женщину, которая смотрела на него как на испачканного грязью щенка. Или… он мог бы сделать другое. Притянуть ее к себе. Заставить этот ледяной взгляд вспыхнуть не гневом, а чем-то иным. Заставить ее забыть о долге, о коронах, обо всем на свете. Его взгляд упал на ее губы. Одним резким, порывистым движением он схватил ее за запястье, но не чтобы оттолкнуть. Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки с такой силой, что на ее бледной коже тут же проступили красные отметины. Он притянул ее еще ближе, нависнув над ее лицом, так, что холод металла короны коснулся ее лба. — Прекращай, Эйрена, — его голос был низким, хриплым шепотом, в котором плескалась вся его отчаянная, непонятная ему самому ярость. — Ты думаешь, я не вижу, как ты меня дразнишь? Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? Совсем за дурака меня держишь? Он видел, как расширились ее зрачки, почувствовал, как участилось ее дыхание. Но это был не страх. Никогда не страх. Вызов. Все тот же проклятый вызов. Его хриплый шепот, его пальцы, впивающиеся в ее запястье, холод стали на ее лбу — все это должно было испугать, заставить отступить. Но в глубине ее души вспыхнул не страх, а нечто дикое и давно желанное. Она не отпрянула. Наоборот, ее тело потянулось к нему навстречу, едва заметно, предательски. Там, где его пальцы сжимали ее кожу, жгло, и этот жар растекался по венам, смывая на мгновение ледяную апатию. Он был так близок — она видела мельчайшие трещинки в его самообладании, дикую, животную растерянность в его глазах. И это было пьяняще. «Вот он, — пронеслось в ее голове. — Не король на троне, а мальчик, который забрался слишком высоко и не знает, как спуститься». И он хочет ее. Не как трофей, не как символ покорности. Он хочет ее так, как мужчина хочет женщину. Ее желание не было нежным или романтичным. Оно было острым, как лезвие, горьким, как пепел, и ослепительно-ясным. Ей хотелось, чтобы эта игра напряжения и силы продолжилась. Хотелось чувствовать его руки на себе — не для того, чтобы причинить боль, а чтобы ощутить его силу и свою власть над этой силой. Хотелось, чтобы он сорвался, чтобы все его королевское достоинство рухнуло под натиском этой темной, запретной страсти, что висела между ними невысказанным грузом. Ей нравилась эта близость. Нравилось, что он дышит неровно, что его сердце колотится так же бешено, как и ее. В этом неравном поединке она вдруг обрела новое, опасное оружие — себя саму. И она намеревалась им воспользоваться. — Я держу тебя за того, кто ты есть, — выдохнула она, и ее губы приоткрылись в едва уловимой, вызывающей улыбке. Ее свободная рука медленно поднялась и легла ему на грудь, ладонью чувствуя резкий стук его сердца под парчой и бархатом. — За мальчика, который надел нежеланную корону, и теперь боится, что она упадет. Ты хочешь моего признания. Ее пальцы слегка сжали ткань его мантии. Она потянулась к нему еще чуть-чуть, и ее губы оказались в дюйме от его уха. Ее дыхание, теплое и прерывистое, коснулось его кожи. — Ты хочешь заставить меня смотреть на тебя? — прошептала она почти беззвучно, и в ее голосе вдруг послышалась хриплая ласка. — Так заставь. Короли ведь берут то, что хотят, не так ли? Докажи свою власть. Или ты только и можешь, что таскать меня за руку и кричать? Эйгон замер. Его взгляд метнулся по ее лицу, пытаясь найти слабину, трещину. Он искал страх, покорность, хоть что-то, что дало бы ему опору. Но находил лишь вызов и такой знакомый огонь. Это была игра в самоуничтожение. Это было безумие. Но впервые за долгие дни она чувствовала себя живой. Не принцессой, не пленницей, а женщиной, которая видит желание в глазах мужчины и жаждет утолить свою собственную жажду в этом огне. Его свободная рука дернулась, поднялась, замерла в воздухе между ними. Пальцы сжались в кулак, потом разжались. Он мог ударить ее. Мог сорвать с нее эту ненавистную белую ткань. Мог заставить ее замолчать любым из десятка жестоких способов, которыми всегда пользовались победители с побежденными. Но он не двинулся с места. — Ты требуешь, чтобы я снял корону? — он издал короткий, сдавленный смешок. — Хорошо. Но сперва ты наденешь это. Его свободная рука потянулась к темно-зеленому платью, лежавшему на краю кровати. Он прижал его к её груди, шелковая ткань бесшумно ударилась о грудную клетку. — Надень это сама. Сейчас же. Или я позову служанок, и мы оденем тебя прямо здесь. Или… — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый темный огонь, что мелькнул прежде, — я сделаю это сам. И ты поймешь, что есть вещи куда более унизительные, чем носить цвета врага. Она подняла вторую руку, медленно, давая ему время оттолкнуть ее, игнорируя то, как он вдавливает в нее это платье. Но он замер, завороженный. Ее пальцы вновь коснулись холодного металла короны, но уже с другой стороны, скользнули вниз, к его виску, к растрепанным волосам. Ее прикосновение было обжигающе нежным. Его тело все еще было напряжено, готовое к бою или к новой ласке — он и сам не знал. — Ты ведь не для этого пришел? Ты пришел ко мне. С тем же вопросом в глазах. Ее палец проследовал по линии его скулы, едва касаясь кожи. — Спроси. Может быть, я даже отвечу. Это было слишком. Слишком жестоко. Слишком соблазнительно. — Я ненавижу тебя, — выдохнул он, и в этих словах была такая искренняя, детская беспомощность, что они прозвучали скорее как признание. — Врешь, — слабая улыбка появилась на ее лице. Он не выдержал. Его рука рванулась вверх, сжимая ее запястье пригвожденной к его щеке руки. Боль была острой и внезапной, она зашипела, но все еще смотрела на него, на его перекошенное яростью и болью лицо. — Перестань! — его крик сорвался с губ, грубый и надломленный. — Перестань смотреть на меня так! Словно это я начал все это. Ни эта корона, ни трон мне не сдались. Он дышал тяжело, его грудь вздымалась под тяжелой мантией. Корона съехала набок, отчего он выглядел не грозным королем, а изможденным, загнанным в угол юношей. — Ты требуешь, чтобы я признал Рейниру королевой? Этого не будет, — четко и уверенно говорит он, выплескивая свое недовольство. — Моей искренней покорности тоже не будет. Тишина повисла между ними, тяжелая и неловкая. Он посмотрел на нее — на ее спутанные волосы, на тонкую ночнушку, на шрам на плече и на непокорный огонь в глазах. Он посмотрел на зеленое платье, лежавшее теперь на полу между ними. Как вызов, как граница. — Надень его сама, — его голос звучал глухо, без прежней ярости, лишь с бесконечной усталостью. — К вечеру. Я пришлю за тобой, — он отошел к двери, завершая разговор. — Ты будешь присутствовать на пиру. — Нет, — просто сказала она. Он замер у двери, не оборачиваясь. — Эйрена… — в его голосе прозвучало предупреждение, но в нем уже не было силы. — Ты хочешь моего присутствия? — мягко спросила она. — Тогда принеси мне черное и красное. Цвета моего дома. Или приходи сам и тащи меня силой в этом… — она кивнула головой в сторону платья. — Выбор за тобой. Он вышел, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив ее вновь в одиночестве. Эйрена медленно опустилась на кровать, дрожащими пальцами дотронулась до красных отметин на запястье. А Эйгон, не обращая внимание на двух стражников, прислонился лбом к холодному камню стены за ее дверью, слушал, как бешено стучит его собственное сердце, и пытался понять, что только что произошло, и почему его первая победа в качестве короля ощущалась как полное, сокрушительное поражение. — Ваше величество, вас ждут, — голос Отто за спиной неприятно резанул по ушам. Эйгон резко выпрямился, отталкиваясь от стены. Камень оставил на его лбу влажный, холодный след, который он смахнул резким движением, поправляя корону. Перед ним стоял Отто Хайтауэр, его десница. Лицо старого лиса было бесстрастным, но в глазах, холодных и оценивающих, читалось все: и знание, что король только что вышел из покоев пленницы, и понимание, что разговор не принес желанных плодов. — Я знаю, — бросил Эйгон, стараясь вложить в голос металл, который только что дал трещину в комнате Эйрены. Он прошел мимо Отто, заставляя того развернуться и следовать за ним по коридору. Шаги Эйгона были слишком быстрыми, неровными. — Королева Алисента ожидает вас в тронном зале. Придворные желают видеть своего короля, — голос Отто звучит ровно и резко, как точильный камень, готовый заточить любое непослушание. — Ваше отсутствие после коронации начинает рождать… вопросы. — Какие еще вопросы? — резко обернулся Эйгон, и его мантия взметнулась вокруг него. — Корона на мне. Трон за мной. Какие вопросы могут быть? Отто замедлил шаг, его взгляд скользнул по лицу юного короля, по его слишком ярким глазам, по следам чужих пальцев на виске, сдвинувших прядь волос. — Вопросы всегда есть, Ваше величество. Особенно когда новый король в первый же день своего правления вместо пира в свою честь беседует наедине с женщиной. Особенно когда эта женщина не почтила своим присутствием коронацию. Шепоты уже рождаются. Они подобны плесени: появляются во влажных, темных углах и быстро разрастаются. Эйгон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он снова видел перед собой Эйрену, ее насмешливый взгляд, слышал ее тихий голос: «Они будут аплодировать тебе, а про себя думать: «Смотрите, он боится даже побежденной женщины». — Она не явится на пир, — сквозь зубы проговорил Эйгон, снова поворачиваясь и шагая вперед. — Она отказывается носить наши цвета. — Это неприемлемо, — отрезал Отто, и в его голосе впервые прозвучала твердая, не терпящая возражений нотка. Нотка человека, который поставил на кон все и не позволит испортить свою игру капризам девчонки. — Ее присутствие необходимо. Оно — символ того, что ваша власть признана даже Чёрными. Что в вашем королевстве больше нет раскола. Она должна быть там. В зеленом. — Я приказывал. Она отказалась. — Тогда заставьте, — Отто мягко, но настойчиво подвел его к резным дубовым дверям, за которыми слышался гул десятков голосов. — Не приказами, которые она игнорирует. Силой. У каждого есть рычаги. Найдите его. Эйгон остановился перед дверью. Из-за нее доносился смех, звон бокалов, музыка. Карнавал, как назвала это Эйрена. Он закрыл глаза на мгновение, и перед ним встало ее лицо, искаженное от боли, когда он сжал ее запястье. И ее вызов: «Принеси мне черное и красное. Цвета моего дома». — Она сказала… — он запнулся, понимая, насколько безумно прозвучат его следующие слова, — …что придет только в черном и красном. Тишина со стороны Отто зазвенела громче любого крика. Эйгон почувствовал, как на него смотрят — так, будто он не король, а все тот же несмышленый мальчик. — Черное и красное? — наконец произнес Отто, и каждый звук был обточен льдом. — Цвета мятежников? Цвета, под которыми ее сестра начнет войну по своей глупости против своего же дома? Вы позволите ей надеть это здесь, в Красном замке, на пиру в честь вашей коронации? Чтобы все видели, что дух Рейниры не сломлен? Что ее дочь все еще бросает вам вызов прямо в сердце вашей власти? Эйгон молчал. Он чувствовал себя зажатым между двумя жерновами: упрямством Эйрены и холодной, неумолимой логикой Отто. — Нет, — тихо сказал Отто. — Никогда. Она наденет зеленое. Или она не наденет ничего. Выбор за ней. Но если она появится перед придворными в цветах врага, это будет не ее поражение. Это будет ваше поражение. И тогда все вопросы, все шепоты станут громкими, уверенными голосами. Он толкнул массивную дверь.

⚔⚔⚔

Эйрена подошла к окну, полностью отдернула тяжелый бархатный занавес. Солнце било в глаза, ослепительно-яркое, праздничное. Откуда-то снизу, со двора, донеслись обрывки музыки, смех, гул толпы, приветствующей своего нового короля. Его величество. Горечь заполнила рот. Она представила Эйгона там, в центре этого ликования, в своем зеленом бархате, с чужой короной на голове. Напряженного, играющего роль, которую ему навязал дед. Того самого мальчика, чьи руки дрожали прошлой ночью, когда он умолял ее… о чем? О понимании? О прощении? О соучастии в предательстве? «Тогда сними корону». Ее собственный шепот эхом отозвался в тишине комнаты. Наивно. Глупо. Опасно. Но она видела — на долю мгновения — как что-то дрогнуло в глубине его фиалковых глаз. Не страх смерти, нет. Что-то иное. Растерянность? Сомнение в том, во что он ввязался? Или… стыд? Стыд перед ней? Она резко отвернулась от окна. Солнечный свет стал невыносимым. Этот праздник был плевком в лицо ее сестре, Рейнире, законной наследнице. В лицо их дому. Красный и черный — вот цвета Таргариенов! Ее взгляд вцепился в платье на полу. Темно-зеленый. Вышитый золотыми драконами, будто насмешка. Драконы Таргариенов должны быть красными на черном. Она хотела швырнуть ненавистную ткань через всю комнату, разорвать его, растоптать, выбросить в окно… Но она остановилась. Дыхание участилось, грудь высоко поднималась под тонкой тканью. Нет. Это было бы слишком просто. Слишком по-детски. Только через пару часов раздались шаги за дверью. Не тяжелые, не гулкие, как у стражников. Легкие, почти крадущиеся. Дверь скрипнула. В проеме замерла совсем юная служанка, бледная, как мел, с подносом в дрожащих руках. На нем дымилась миска с похлебкой, кусок хлеба, кувшин с водой. Девочка не смела поднять глаз. Ей было не больше тринадцати. — М-мисс… — прошептала она, голос сорвался. — Еда… Его величество приказал… Его величество. Опять. Эйрена медленно обернулась со сложенными под грудью руками. Она видела, как взгляд девочки скользнул по ее ночнушке, по обнаженным плечам, и тут же устремился в пол, заливаясь краской стыда. Эйрена почувствовала, как холодная ярость, сковывавшая ее до этого, начала разогреваться, превращаясь в нечто острое и опасное. — Мисс? — ее голос прозвучал тихо, но так, что девочка вздрогнула, едва не уронив поднос. — Разве ты не знаешь, кто я? Я — Эйрена Таргариен. Дочь принца Деймона. Племянница короля Визериса. Сестра законной наследницы, принцессы Рейниры, — она сделала шаг вперед. Босые ступни бесшумно коснулись камня. — Твой «король» — узурпатор. Вор, укравший корону с помощью своего змеиного деда, — еще шаг. Служанка отпрянула, поднос затрясся в ее руках. — И ты приносишь мне еду, как будто я какая-то… гостья? Как будто я должна быть благодарна? — последнее слово прозвучало как плевок. Слезы брызнули из глаз девчонки. Она замотала головой, пытаясь что-то сказать, но выдавила только жалкое мычание. Страх был почти осязаем. Эйрена остановилась в двух шагах. Ее собственная ярость пульсировала в висках, но вид этого безропотного ужаса внезапно показался ей дешевым. Всё равно что бить лежачего. Эта девчонка — такая же пленница обстоятельств, как и она сама, только без имени и права на гнев. — Поставь и уйди, — резко бросила Эйрена, отвернувшись и снова глядя в ослепительное окно, на праздник узурпатора. — И передай своему «величеству», — она сделала паузу, собирая слова, острые, как осколки драконьего стекла, — что пленницы корону не посещают. И цвета господ не носят, — она оглянулась через плечо, поймав полный ужаса взгляд служанки.

⚔⚔⚔

На руках осталась неприятная липкость от плохо вытертой крови об тяжелую зеленую ткань платья. Это самое платье, оскверненное ее кровью, теперь лежало в углу бесформенной шелковой грудой, похожей на сброшенную кожу, впитывая в себя все соки предательства. Глубокие порезы на ладонях саднили, болели, когда натягивалась кожа и истекали каплями рубинов. Осколки разбитой вазы теперь лежали под кроватью, а треск свечей и камина наполнял комнату теплой атмосферой. Запах древесных благовоний напоминал о лесах Норвоса. О такой далекой теперь свободе, и о тоске. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая стены Красного замка в густые, тягучие цвета — кроваво-алый, угасающее золото, глубокие лиловые тени. Длинные синие сумерки ползли из углов ее покоев, поглощая последние островки дневного света. Воздух остывал, наполняясь прохладой камня и запахом воска от зажженных в коридорах факелов. Прохладный воздух из отрытого настежь окна коснулся кожи, и она на мгновение замерла, глядя на свои руки. На ладонях и между пальцами темнели запекшиеся полосы крови, края порезов припухли и горели огнем. Она сжала кулаки, чувствуя, как боль пронзает ее снова, острая и ясная. Она разделила волосы на три пряди и начала заплетать косу. Движения пальцев были выверенными, автоматическими, несмотря на боль. Она заплела ее слабо, оставив выбившиеся прядки у лица. Простая, тяжелая коса легла на спину, как серебряный канат, как последняя нить, связывающая ее с той, прежней Эйреной. Закончив, она положила руки на прохладную поверхность столика и глубоко вдохнула. Из открытого окна тянуло вечерней свежестью, смешанной с дымом очагов и далекими голосами. Она была одета не как принцесса, не как пленница, наряженная в чужие цвета, а как отброс. Как Рене из Норвоса, которая бежала от магов. Которая убивала и применяла насилие, когда считала нужным или предупреждала.

⚔⚔⚔

Рейнира, не дожидаясь, пока алый дракон приземлится в логове, уже бежала по крутой лестнице вниз, к огромной пещере, ее сердце колотилось где-то в горле. Она прибыла как раз в тот момент, когда Рейнис спрыгнула со спины своего зверя. Почти Королева выглядела изможденной, но грозной. Ее волосы выбились из строгой прически, а в глазах горел холодный, яростный огонь. — Рейнис! — выдохнула Рейнира, спеша к ней. Ее взгляд снова метнулся к спине Мелеис, ища другую фигуру. Она ожидала, что вот-вот в пещеру залетит черный дракон поменьше. Но ничего не менялось. — Где Эйрена? Почему она не с тобой? Рейнис выдохнула, окинула Рейниру взглядом, в котором смешались усталость и ярость. — Эйгон коронован, — ее голос прозвучал хрипло и резко, как скрежет камня по камню. — Эйрена, вероятно, в заточении в своих покоях. Ее не было на коронации. Она никогда бы не согласилась надеть зеленый цвет и плясать под их дудку. Больно уж много у нее от Деймона. Рейнира отшатнулась, будто от пощечины. Воздух перехватило в груди. — Они… они арестовали ее? Силой? — А как иначе? — Рейнис горько усмехнулась, срывая с руки перчатку. — Отто Хайтауэр не терпит непокорности. Ее заперли. Стража у дверей. Я хотела поговорить с ней, но Алисента не позволила, — она замолчала, и ее скулы напряглись. — Они превратили ее в заложницу, Рейнира. Теперь она рычаг давления на всех нас. И Эйрена, не будучи дурой, прекрасно это понимает. Лицо Рейниры побелело. Она представила сестру — гордую, язвительную Эйрену — запертой в четырех стенах, одну, в самом сердце вражеского логова. Сердце ее сжалось от боли и бессильной ярости. — О, Боги… — прошептала она, закрывая лицо руками. — Я должна была настоять! Я должна была заставить ее лететь с нами той ночью! — Ты ничего не могла сделать, — спокойно оборвала ее Рейнис. Ее голос потерял уверенность, в нем теперь звучала лишь усталость. — Она приняла свое решение. Гордое. Глупое. По-таргариенски самоубийственное. Но это ее решение. Теперь она — их пленница. И каждый наш неверный шаг будет стоить ей жизни. Они не убьют ее сразу. Нет. Она для них слишком ценна. Но сломать попытаются обязательно. Рейнира опустила руки. Слез не было. Была только всепоглощающая, холодная ярость, которая вытеснила страх и отчаяние. Ее фиолетовые глаза потемнели, стали похожи на сталь. — Они ошибаются, — тихо, но четко произнесла она. Голос ее больше не дрожал. — Они думают, что, взяв в заложники мою сестру, они связали нам руки, — она повернулась лицом к морю, виднеющемуся из огромной пещеры, к тому направлению, где за горизонтом лежала Королевская Гавань. — Я верю, что она не предала меня. Она не могла. — Мы так и не поговорили с ней. Я видела ее только со стороны, но даже так заметила в ней перемены. Она стала более суровой, — Рейнис слабо улыбнулась от воспоминаний о том, как она читала маленькой Эйрене книги на валирийском и о прошлых Таргариенах. — Ты боишься за девочку, которая еще с детства восхищалась своим отцом. Она разделяет твою любовь к Висенье, а еще к Мейгору. Это всегда меня удивляло, потому что с ними у нее мало общего. Только кто знает, какой она вернулась спустя эти три года? Тишина в логове дракона была оглушительной после слов Рейнис. Воздух, пахнущий серой и пеплом, казалось, сгустился, наполнившись тяжестью произошедшего. Рейнира стояла неподвижно, впитывая каждый ужасающий факт. «Она стала более суровой». Слова Рейнис эхом отдавались в ее сознании, и сердце Рейниры сжалось от новой волны вины. Она вспомнила свою сестру — не ту, что вернулась из Норвоса с колючим взглядом и шрамами на плече, а ту девочку, что когда-то смеялась, гоняясь с ней по пляжам Драконьего Камня. Она оставила ее там. Оставила одну, в пасти золотого дракона, полагаясь на ее силу и хитрость. А что, если этой силы не хватит? — Деймон, — имя сорвалось с ее губ хриплым шепотом. Она резко повернулась к Рейнис. — Он должен знать. Появление принца Деймона было столь же внезапным и яростным, как удар грома. Он не пришел — он возник из теней логова, фиолетовые глаза горели холодным пламенем безумной ярости. Он, должно быть, стоял в глубине пещеры и слышал все. — Что именно я должен знать? — его голос был низким рыком, от которого по коже побежали мурашки. — Что мою дочь держат в клетке, как дичь? Что этот жалкий ублюдок Отто надел на моего племянника железную погремушку и назвал его королем? Он подошел к ним, его шаги были бесшумны, как у хищника. Ярость исходила от него почти осязаемыми волнами. Рейнира впервые за долгое время увидела в его глазах не привычную насмешку или холодную ярость, а нечто большее — слепую, всепоглощающую жажду разрушения. — Мы должны действовать, — сказала Рейнира, голос ее окреп, в нем зазвучали стальные нотки правящей королевы из Драконьего Камня. — Не сейчас. Не сгоряча. Мы должны быть умнее. Деймон резко обернулся к ней. — Умнее? Мою дочь пытаются сломать, а ты говоришь об уме? Я превращу Красный замок в груду пепла! — И убьешь ее вместе с ними! Я не хочу быть королевой пепла! — парировала Рейнира, не отступая. Она шагнула к нему, ее собственный гнев теперь бился в унисон с его. — Они не тронут ее, пока она ценна. Пока она — козырь против нас. Твоя атака заставит их этот козырь раздавить! — Она предпочтет смерть позору! — Она твоя дочь! — крикнула Рейнира. — А значит будет бороться до конца! И мы должны дать ей этот шанс! Мы должны вытащить ее, а не подписывать ей смертный приговор! Деймон замер, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на Рейниру, и постепенно дикий огонь в его глазах стал сменяться холодным, расчетливым блеском. Ярость никуда не делась, она просто ушла вглубь, стала острее и опаснее. — Хорошо, — он выдохнул это слово, словно плюнул яд. — Что ты предлагаешь? — в его устах это прозвучало не как признание, а как вызов. Рейнира обменялась взглядом с Рейнис. Та молча кивнула, давая ей говорить. — Мы соберем Совет, — заявила Рейнира. — Из всех людей, кто верен клятве передо мной. Мы покажем Вестеросу, что у узурпатора нет единства. Что законная королева жива и имеет поддержку. Мы объявим Отто и Алисенту предателями и изменниками. — И что это даст Эйрене? — язвительно спросил Деймон. — Это покажет им, что ее ценность как заложницы возросла, — ответила Рейнис, подхватывая мысль. — Ее смерть станет не угрозой, а сигналом к тотальной войне, на которую Отто еще не готов. Он будет вынужден беречь ее. Это даст нам время. — Время на что? — не унимался Деймон. — На то, чтобы найти способ вытащить ее, — твердо сказала Рейнира. Она посмотрела на Деймона, и в ее глазах читалась не просьба, а приказ. — Ты же не станешь отрицать, что твоя дочь способна сама о себе позаботиться? Даже в клетке. На губах Деймона дрогнуло подобие улыбки — гордой, жестокой и полной мрачной уверенности. — О, да. Она сожжет их замок изнутри. Медленно и с удовольствием. — Тогда мы дадим ей для этого время. И угли, — заключила Рейнира. Она повернулась и пошла прочь из логова, ее силуэт вырисовывался на фоне вечернего неба. Она шла не как женщина, только что получившая страшное известие, а как королева. — Собирайте Совет, — бросила она через плечо. — И пошлите воронов. Пришло время напомнить Вестеросу о настоящей наследнице Железного трона.

⚔⚔⚔

Тени, отбрасываемые факелами, плясали на стенах, дрожали от легкого движения Отто Хайтауэра, шедшего своей размеренной, властной походкой, направляясь к покоям пленницы. Десница короля не доверял стражникам полностью в столь шаткое время. В этой девчонке было слишком много от ее отца, слишком много огня и упрямства, приправленных умом, который Отто не мог не признавать, как ни старался. Она добровольно отдала свой меч, физически не сопротивлялась. Сидела тихо. Слишком тихо для той, кто верен другой стороне. У нее уже было две возможности убить Эйгона, но она даже не воспользовалась этим. Хотя могла. Очень вероятно то, что эта жалкая копия Висеньи понимала, как можно воспользоваться таким поступком, чтобы очернить облик Рейниры. Коридор у ее покоев был пуст. Ни одного стражника у тяжелой дубовой двери. Ледяная тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в узком окне напротив, ударила его по нервам острее крика. Его пальцы инстинктивно сжались в кулак. Бровь дрогнула. «Где стража?» — мысль пронеслась молнией, холодной и точной. Он не стал никого звать. Не стал выискивать взглядом сбежавших стражников. Одним резким движением он распахнул дверь и ворвался внутрь. Покоили были залиты последним алым светом уходящего солнца. Окно распахнуто настежь, тяжелые бархатные занавески колыхались на вечернем ветру. Воздух был густым и душным от стойкого, древесного запаха благовоний — аромат дорогой, хвойный, навязчивый. Взгляд Отто метнулся по комнате: простыни на кровати в беспорядке. Зеленого платья, которое он лично приказал доставить, нигде не было видно. Никого. Сердце его на мгновение замерло, а затем забилось чаще. Побег. Она могла… Нет. Слишком высоко. Слишком хорошо охраняется замок. Но с ней всегда были сюрпризы. Он сделал шаг к зияющему пустотой окну, его тень длинной и укоризненной полосой легла на каменный пол. На стекле окна его взгляд зацепился за красный круг с отдаленно похожей мордой, будто пожирающей свое же тело. Приглядевшись, он понял, что рисунок сделан кровью. И в этот миг тихий, насмешливый голос прозвучал у него за спиной, прямо у самой двери: — Ищете кого-то, лорд Хайтауэр? Отто резко обернулся, отпрянув назад с непривычной для его возраста и статуса быстротой. Она стояла у двери, закрыв ее, прислонившись к ней спиной, скрестив на груди изящные бледные руки. На ней не было ночнушки — лишь простые, темные штаны и рубашка, подобранные так, чтобы не сковывать движений. Волосы были заплетены сзади. В ее позе не было и намека на беззащитность, только готовность. Хищная, спокойная собранность. — Вы глупо считаете меня просто женщиной, которая ничего не может сделать, — произнесла Эйрена. Ее губы тронула легкая, ядовитая усмешка. Отто оправился мгновенно. Его лицо вновь стало непроницаемой маской, хотя внутри все кипело от ярости. — Где стража? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, без единой нотки волнения, но тяжело, как камень. Эйрена медленно, почти лениво кивнула вглубь комнаты, в угол, затененный от угасающего солнца. — Там. Взгляд Отто последовал за ее кивком. И застыл. В углу, в грубой позе, лежали два тела в доспехах Королевской гвардии. Их шлемы свалились, открывая широко раскрытые, остекленевшие от ужаса глаза. Горла их были вспороты одним точным, жестоким ударом — глубоко и почти до самого позвоночника. А поверх них, как саван, как жуткое, кощунственное покрывало, было наброшено то самое зеленое платье. Шелк и корсет из тяжелой ткани, вышитые золотыми драконами, теперь был пропитан алой, еще липкой кровью, которая медленно растекалась темным пятном по каменному полу. Она зажгла благовония, чтобы перебить запах крови, а окно открыла для привлечения внимания. Эйрена наблюдала за ним, за его неподвижным, побелевшим лицом. Он обернулся к ней. Его холодная ярость была почти осязаемой. — Это глупый поступок, — прошипел он. — Поступок избалованной глупой девчонки. — О, лорд Хайтауэр, — выдохнула она, и в ее карих глазах вспыхнул настоящий, дикий огонь. — Вы все еще не понимаете. Если вы не принесете мне мои цвета — я возьму ваши и выкрашу их в свой, — она сделала шаг к нему, и теперь он видел темные брызги на ее щеке и тонких пальцах. Отто не двинулся с места. Он стоял, вглядываясь в кровавую сцену, и впервые за долгие годы холодный расчет в его голове сменился ясным, первобытным предчувствием беды. Он не держит во дворце пленницу. Он впустил в свое сердцевину власти другого хищника. — Это, — она указала на кровавый рисунок на окне, — символ ордена, который охотился за мной пару раз в Эссосе. Их называют «Пожирающий свой хвост дракон» или «Дракон, пожирающий сам себя». Официальное название — Уроборион. Слышали о них? Вряд ли. Я сама впервые узнала о них только там. Их философия открыла мне глаза на одну вещь. Отто Хайтауэр замер. Воздух в покоях, густой от запаха дорогих благовоний и металлического душка крови, казалось, сгустился до состояния желе. Он смотрел на Эйрену, на эту худую, бледную девицу в простой темной одежде, с руками, испачканными в крови его стражников, и видел не дочь Деймона, не сестру Рейниры. Он видел нечто иное. Непредсказуемое. Чужое. Его взгляд скользнул по кровавому символу на стекле — причудливая, варварская петля, дракон, пожирающий собственный хвост. Уроборион. Он никогда о нём не слышал. Но в ее глазах, горящих холодным огнем, читалась не просто жестокость. В них читалась убежденность. Он сделал шаг вперед, тщательно выбирая слова. Язык был его оружием куда более привычным, чем меч. — Уроборион, — произнес он, растягивая слово, давая ему повиснуть в воздухе, как ядовитый дым. — Дракон, пожирающий сам себя. Красивая метафора для дома Таргариенов, не находите? Ваше семейство всегда было мастером самоуничтожения. Эйрена кивнула. Ее губы тронула едва заметная усмешка. — Верно. Тот орден ловит тех, кто хранит в себе наследие Старой Валирии. Ваши предположения, что это за наследие? Почему они так желали поймать меня? — Кровь? Эйрена снова кивнула. — Они сами выходцы из Валирии, — она сложила руки за спину. — Оттуда и «Пожирающий свой хвост дракон» или «Дракон, пожирающий сам себя». Это отражает их суть: уничтожая своих же «драконьих» потомков, они стремятся возродить истинную силу Валирии и ее драконов. Валирийцы, что истребляют ради крови других валирийцев. Они их едят, используют кровь для магии и ритуалов. Безумие, правда? — Красивый, хотя и варварский символ, — произнес он, стараясь вернуть разговор в русло прагматизма. — Но какие-то бандиты из Эссоса мало волнуют меня здесь, в Королевской Гавани. Их философия — не более чем бред сумасшедших. Эйрена медленно покачала головой, и в ее глазах читалась не жажда разрушения, а нечто более древнее и печальное — знание, пришедшее слишком дорогой ценой. — Вы не поняли, лорд Хайтауэр. Вы так боитесь одного дракона, что окружили себя людьми в стальных доспехах и высокими стенами. Но дракона может убить только другой дракон. Или… — она сделала паузу, давая словам просочиться в его сознание, — …или та самая магия, что их породила. Она посмотрела на кровавый рисунок. Вспомнила шипение горящей плоти. Металлический амулет. Девочку в лесу. — Этот орден — лишь симптом. Болезнь же кроется глубже. Дом Таргариенов могут уничтожить только сами Таргариены. Не армии, не интриги. Только мы сами. Наша гордыня. Наша жажда власти друг над другом. Вы и ваш «король»… — она кивнула в сторону двери, — …вы не победители. Вы начинаете Танец, которого боялся король Джейхейрис. А танец этот всегда заканчивается одинаково — все танцоры будут мертвы. «Не дай драконам уйти в пляс». Отто слушал, и на его обычно бесстрастном лице промелькнула тень недоумения. Он видел в ее словах поэтичный бред, метафору, приправленную эссосскими суевериями. Он мыслил категориями власти, легитимности, династических браков. Но не пророчествами о самоуничтожении. — Вы говорите загадками, — холодно отрезал он. — Реальная власть заключается не в мистических предсказаниях, а в контроле. В решении, кто будет сидеть на троне, а кто — в тюрьме. Или лежать в могиле. Эйрена горько усмехнулась. Он не услышал. Он не понял самого главного. — Именно так и начинается конец. Вы думаете, что контролируете все, сажая на трон мальчика в железной короне. Но вы лишь надеваете намордник на одно чудовище, чтобы разбудить другое, куда более страшное. Мы все сгорим в этом пламени. Отто счел это пустой угрозой, риторикой побежденной. Его терпение лопнуло. — Довольно поэзии, — резко сказал он. — Вы подчинитесь, или за вашу строптивость заплатят те, кто слабее. Выбор, как всегда, за вами. Он повернулся и вышел, оставив Эйрену одну с ее знанием о грядущем конце и с кровавым символом самоуничтожения на стекле. Он так и не понял, что она говорила не об угрозах. Она говорила о неизбежности.

⚔⚔⚔

По приказу Отто тела убрали, кровь вытерли. Служанки принесли скудный ужин из небольшой миски овощного рагу, травяного чая и хлеба. Эйрена не жаловалась. Ночью дверь снова открылась. Эйрена не спала, она сидела в кресле у камина, завернувшись в темный шерстяной плед, который нашла в шкафу. Эйгон вошел без стука. Он был без короны, его волосы были растрепаны, а в глазах — усталость. — Ты не спишь, — констатировал он. — Как догадался? — Она смотрела на горящий огонь в камине, не удостоив Эйгона взглядом. Он вздохнул, закрывая дверь. — Ты ненавидишь меня. — Нет. — Тогда почему ты так поступаешь со мной? Эйрена подняла на него глаза. — Потому что злюсь, — честно ответила принцесса, но голос ее был тихий и спокойный, как ночь за окном. Эйгон замер, его лиловые глаза расширились, будто он не ожидал такой откровенности. Пламя камина играло в них, подчеркивая тени под глазами — он не спал уже слишком долго. — Я знаю, — прошептал он, подошел к ней и опустился на колени перед ее креслом. Его пальцы сжали подлокотники, но не смели коснуться ее. — И ты имеешь на это право. Пламя в камине трещало, отбрасывая на лицо Эйгона пляшущие тени, в которых тонули его растерянность и боль. Он смотрел на нее, стоя на коленях, как вассал перед своей сюзереншей, и, казалось, не находил слов. Ее спокойная, почти отстраненная ярость обезоруживала его куда сильнее, чем истерика или проклятия. — Ты злишься, — повторил он, и это прозвучало не как вопрос, а как горькое прозрение. — А я… я не знаю, что я чувствую. Все происходит слишком быстро. Я не просил эту корону. — Но надел ее, — парировала Эйрена, ее голос все так же оставался тихим и ровным. Она откинулась в кресле, укутавшись пледом плотнее. — И теперь ты здесь. В покоях пленницы. На коленях. Это не в духе короля, Ваше величество. Эйрена смотрела на него, на его сгорбленные плечи, на дрожь в руках. — Ты выглядишь ужасно, — сказала она, и в ее голосе не было насмешки, только усталая констатация факта. Он усмехнулся, но звук вышел горьким. — Спасибо. Эйгон опустил голову, его легкие серебристые волосы упали, скрыв лицо. — Я не могу это остановить. Эйрена медленно вытянула руку, коснулась его щеки. Кожа под ее пальцами была горячей, почти лихорадочной. — Ты даже не попытался, — она сказала это без осуждения и строгости, а голос ее звучал мягко. Он схватил ее руку, на мгновение Эйрена подумала, что сейчас он оттолкнет её, но Эйгон прижал ладонь к своему лицу, закрыл глаза. — Я не хочу терять тебя, — снова прошептал он. — Я никуда не денусь, Эйгон. Сегодня у меня была возможность сбежать, но я все еще здесь. — «Была возможность сбежать»? Поэтому твои руки перебинтованы? Чего я не знаю? — в его голосе зазвучало раздражение. Он видел ее сегодня днем — руки были чистыми, без всяких повязок. Значит, это случилось здесь, в этих покоях, пока его не было. Эйрена напряглась. Отто не сказал ему? Почему? Отто действительно не сказал ему. Возможно, счел это недостойным внимания короля, или же намеренно оставил эту деталь в тени, чтобы не обострять и без того напряженную ситуацию. Но теперь, при свете камина, Эйгон узнал, что что-то случилось. Его взгляд метнулся по комнате, будто ища виновника — осколок разбитого кубка, торчащий гвоздь, окно с острыми краями. Комната была чиста после следов недавней уборки, которые он, конечно же, не видел. Эйрена не отдернула руку. Она позволила ему держать ее, наблюдая за его лицом, за тем, как на нем отражалась простая, почти детская тревога. Это был не гнев короля, не подозрение. Это была искренняя забота человека, который все еще что-то чувствовал. — Это неважно, — тихо сказала она, пытаясь высвободить кисть. Но он не отпустил. Его пальцы сжались чуть сильнее, не причиняя боли, но и не позволяя уйти. — Неважно? — он поднял на нее взгляд, и в его лиловых глазах вспыхнул огонек той самой ярости, что была у него днем, но теперь она была направлена в никуда, на невидимого обидчика. — Ты в бинтах, но говоришь «Неважно»? — Разбила вазу. Пыталась собрать осколки. Получилось не очень аккуратно. Вот и все. Она произнесла это так просто, так обыденно, что это на мгновение обезоружило его. Грандиозные ожидания услышать о пытке или попытке самоубийства разбились о столь приземленное объяснение. Он выдохнул, и напряжение в его плечах немного спало, но тревога не ушла полностью. — Зачем? — спросил он, его большой палец снова провел по бинту, теперь уже с бессознательной нежностью. — Зачем тебе было ее разбивать? «Затем, что именно большим осколком я убила тех двоих для простой демонстрации неповиновения. Такой глупой, но желанной. Устроила шум, заманив их по одному», — про себя дала Эйрена ответ на его вопрос, но вслух сказала только одно: — Разозлилась. Эйрена осторожно опустила ноги на пол так, чтобы Эйгон сидел между ее бедер, что были накрыты пледом с вышитыми на нём черными драконами. Она склонилась над ним, обхватывая его лицо руками, чтобы нежно поднять. Теперь он смотрел ей в глаза. Эйгон замер, его дыхание прервалось. Он смотрел на нее снизу вверх, словно она была Божеством, явившимся ему в отсветах каминного огня. Ее пальцы на его щеках были прохладными, а взгляд — бездонным, словно ночное небо над Черноводной. Во всех ее сказанных ему словах сегодня не было прощения, не было одобрения, но в них звучала странная, почти мистическая уверенность, которая заставила его сердце биться чаще — не от страха, а от чего-то иного. Он тонул в ее взгляде — в этих бездонных, темных глазах, которые знали его слишком хорошо. — Если они решат, что ты угроза… — его голос сорвался, став хриплым, почти надтреснутым. — Если мать или Отто… — Ты боишься за меня? — Её пальцы скользнули в его волосы, запутались в серебристых прядях, слегка потянули, заставив его сжать губы. Он не ответил. Его руки сжали ее бедра сквозь плед, пальцы впились в ткань, будто боясь, что она исчезнет. — Ты король, — прошептала она, наклоняясь ближе, так близко, что ее дыхание смешалось с его. — Но для меня ты все тот же мальчик, который когда-то боялся темноты. Его взгляд упал на ее губы, такие близкие, такие безжалостные. Он чувствовал тепло ее тела сквозь тонкий плед, вдыхал запах дыма и чего-то сладкого, возможно, мыла или ее кожи. — Перестань, — выдохнул Эйгон, прикрыв глаза. — Боишься вспомнить? — ее шепот стал еще тише, еще интимнее. Она приблизила свое лицо к его, так что их лбы почти соприкоснулись. Он чувствовал ее дыхание на своих губах. — Да! — он резко открыл глаза, и в них пылал огонь. — Боюсь! Потому что тогда… тогда все это было проще. Ты была просто моей кузиной. А я… я не был этим, — Эйгон отвёл взгляд в сторону огня в камне, не имея сил сопротивляться этой девушке. — Ты думаешь, я хочу этого? Хочу, чтобы ты ненавидела меня? Хочу, чтобы Рейнира… — Не говори ее имя, — голос Эйрены стал ледяным. — Не смей. Он замолчал, сжав зубы. Между ними повисла тишина, тяжелая, как предгрозовое небо. Потом Эйрена вздохнула и ослабила хватку. — Я не ненавижу тебя, — сказала она тихо. — И это хуже всего. Эйгон поднял на нее глаза, и в них читалась такая мука, что сердце Эйрены сжалось. — Почему хуже? — Потому что… — ее пальцы снова коснулись его лица, скользнули по скулам, по губам. — Потому что я должна. Должна ненавидеть тебя. Должна желать тебе смерти. Но когда я смотрю на тебя… Она не договорила. Эйгон резко поднялся, сбивая плед, и прижал ее к креслу. Его руки впились в подлокотники, тело дрожало от напряжения. Он был так близко, что Эйрена чувствовала тепло его кожи, его запах. Старалась контролировать дыхание, но выходило скверно: внутри все сжималось, а сердце ускорило свой ритм. Ей нравилась эта желанная близость с ним, но ей хотелось еще: так, как она представляла, будучи с Вереей или одна, кусая губы. — Не дразни меня, — его шепот был горячим и надтреснутым. — Ты играешь в какую-то свою игру, Эйрена. Я не знаю правил. Я только знаю, что каждый раз, когда ты смотришь на меня так, я… я перестаю думать. Его руки дрожали, впиваясь в подлокотники. Он был сильнее неё физически. Он мог бы сделать с ней все, что угодно. Приказать страже скрутить ее. Силой надеть на нее ошейник покорности. Но вместо этого он стоял на коленях, и его власть рассыпалась в прах перед ее спокойным, всепонимающим взглядом. Она смотрела на него снизу вверх. Эйгон замер. Его дыхание стало прерывистым, губы слегка приоткрылись. Он смотрел на нее, как зачарованный, как будто перед ним была не пленница, не мятежница, а что-то необъяснимо важное. — Зачем ты это делаешь? — прошептал он. — Не «зачем», а «почему». Потому что ты сам позволяешь, — она приподнялась, сокращая расстояние между ними до минимума. Ее губы почти касались его. — Потому что сама хочу этого. Он дрожал. Все его тело было напряжено, как тетива лука перед выстрелом. — Я не могу… — Можешь. Она нарушила оставшееся между ними расстояние, стоило ей вновь зарыться в его мягкие волосы. Их губы встретились — жестко, почти болезненно. Это был не нежный поцелуй. Это было столкновение, битва, в которой никто не хотел уступать. Эйгон выдохнул в ее губы, его руки впились в ее плечи, притягивая ближе, будто боясь, что она исчезнет. Эйрена отвечала с той же яростью. Ее пальцы впились в его волосы, держа так крепко, что Эйгону должно было быть больно. Но он не отстранялся. Они дышали друг другом, их тела прижались так близко, что казалось, будто они пытаются слиться в одно. Эйрена сползла ниже, прижимая согнутое бедро к его боку, пока Эйгон сам рукой упирался в спинку. Эйгон резко отстранился после ее тихого стона, как будто его ошпарили. Его дыхание было прерывистым, губы влажными и слегка припухшими от ее зубов. В его глазах стоял ужас — не от того, что произошло, а от того, насколько он этого хотел. От того, как легко его воля растворилась в ее прикосновениях. — Нет, — он встал на ноги, отступил на шаг, его грудь вздымалась, глаза горели. — Нельзя. Эйрена осталась в том же положении: развалившись в кресле, почти съехав в самый низ, ее губы слегка опухли от поцелуя, волосы растрепались. Она смотрела на него без тени сожаления. — Почему? — Потому что это неправильно! — Он провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть ее прикосновения. — Ты заложница. Ты… ты ненавидишь меня. Ты на стороне Рейниры. Это… это предательство. Эйрена медленно поднялась с кресла. — Ты сам пришел сюда. Снова. — Но не за этим! — А за чем? Он не ответил. Эйрена подошла к нему, ее босые ноги бесшумно ступали по камню. — За чем, Эйгон? — Она остановилась в шаге от него, ее голос звучал тихо, но в нем не было прежней жесткости. — Если не за этим, то за чем ты пришел? Он сжал кулаки, его глаза метались по ее лицу, словно искали ответа на каком-то невидимом свитке. — Я не знаю… — прошептал он. — Мне просто… нужно было увидеть тебя. Эйрена протянула руку, коснулась его щеки. На этот раз ее прикосновение было мягким, почти нежным. Он закрыл глаза, ее пальцы согревали его кожу. То ли все рушилось внутри него, то ли он сам ничего не мог построить внутри себя. Он стоял будто сломанный, между ее ладонью и собственным одиночеством. — Ты разрушаешь меня, — прошептал он, но не отстранился. Она смотрела на него, на этого потерянного мальчика, который вдруг стал королем, но так и не научился править самим собой. Его же никогда не учили быть королем, и сам он не был к этому готов. — Ты разрушаешь себя сам, — ответила Эйрена, и ее голос был тихим, как шелест крыльев дракона в ночи. — И уже очень давно. Он выбрал трон, выбрал сторону матери и Отто, выбрал путь, на котором Эйрена становилась его врагом. И все равно тянется к ней, потому что в глубине души он все тот же Эйгон — неуверенный, одинокий, жаждущий тепла. А она… она не может его ненавидеть, хотя должна. Не может оттолкнуть, хотя понимает, что это губительно для них обоих. Эйгон отступил еще на шаг, к двери. Его рука потянулась к ручке, но не смогла ухватиться — пальцы дрожали. Он чувствовал на губах жгучий отпечаток ее поцелуя, а в ушах — тихий, безжалостный приговор: «Ты разрушаешь себя сам». Он не нашел слов. Ни гнева, ни приказа, ни оправданий. Только молчание, густое и позорное, наполнило пространство между ними. Он резко развернулся, дернул дверь и почти выбежал в коридор, оставив ее одну в мерцающем свете догорающего камина. Эйрена не двигалась, слушая, как его торопливые, сбивчивые шаги затихают вдалеке. Затем донесся приглушенный окрик — чей-то голос, вероятно, капитана стражи, спросил о чем-то, а в ответ — сдавленное, злое бормотание Эйгона. Потом тишина. Она медленно провела языком по губам, словно стирая его прикосновение, но ощущение оставалось — жаркое, живое, предательское. Она не должна была этого делать. Это была слабость. Опасная, опьяняющая слабость. Но иногда яд — это единственное, что может унять другую боль. Она потушила свечи, одну за другой, погружая комнату во тьму, нарушаемую лишь алым дыханием углей в камине. Легла в постель, повернувшись лицом к стене, но сон не шел. Перед глазами стоял он — растерянный, раздавленный короной, которая была ему тяжела. И его глаза в тот миг, когда он сказал: «Мне просто нужно было увидеть тебя».

⚔⚔⚔

Комната королевы-матери была погружена в мягкий полусвет. Горели лишь несколько свечей в массивном канделябре, отбрасывая тревожные тени на стены, обитые зеленым бархатом. Воздух был густым от запаха воска, ладана и чего-то тяжелого, удушливого — страха и подозрений. Алисента стояла у большого стола, ее пальцы сжимали край полированной древесины до побеления костяшек. Рядом, прислонившись к каминной полке с нарочитой небрежностью, стоял Эймонд. Его единственный глаз сверлил Эйгона насмешливым, пронзительным взглядом, в котором читалось привычное превосходство и злорадство. — Что здесь происходит? — повторил Эйгон, чувствуя, как под этим двойным взглядом — холодным и оценивающим матери и язвительным брата — его спина непроизвольно выпрямляется. Корона, которую он снял у себя в покоях, вдруг снова давила на виски невидимой тяжестью. — Я могла бы задать тебе тот же вопрос, Эйгон, — голос Алисенты был тихим, но в нем звенела сталь. Она медленно обернулась к нему. Ее лицо, обычно столь сдержанное, было бледным, а вокруг глаз залегли темные тени усталости и гнева. — Где ты был? Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Эйгон почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Она знает. Не может не знать. Слуги, стража… у Отто и Алисенты глаза и уши повсюду. — Я… проверял караулы, — соврал он, и звук собственного голоса показался ему фальшивым и слабым — «Проверял караулы», — с плохо скрываемой насмешкой повторил Эймонд, скрестив руки на груди. — В покоях пленницы? Интересный маршрут для ночного обхода, брат. Особенно для только что коронованного короля. — Замолчи, Эймонд, — бросил Эйгон, но в его голосе не было прежней власти, лишь раздражение щенка, которого загнали в угол. — Он прав, — тихо сказала Алисента. Она сделала шаг вперед, и свечи осветили ее лицо, выхватив жесткую линию сжатых губ. — Ты был у нее. Снова. Это уже было не вопросом, а констатацией факта. Приговором. Эйгон молчал. Что он мог сказать? Оправдываться? Лгать дальше? Его язык казался ватным, а разум — пустым. Он снова чувствовал себя мальчишкой, пойманным на шалости. — Что ты там ищешь, сын мой? — голос Алисенты внезапно дрогнул, в нем прозвучала невыносимая усталость и боль. — Что она может дать тебе? Одобрение? Прощение? Ее слова ничего не стоят! Она дочь Деймона, сестра Рейниры! Она предаст тебя при первой же возможности, как только повернешься к ней спиной! Или… — ее взгляд стал пристальным, почти физически ощутимым, — …или ты ищешь чего-то другого? Эйгон почувствовал, как кровь приливает к его лицу. Горячая волна стыда и гнева смыла осторожность. — Она не опасна! — выпалил он, и его голос наконец приобрел твердость. Твердость отчаяния. — Она здесь, под замком. Она одна. Что она может сделать? — Уже сделала! — резко встряла Алисента, ее рука ударила по столу. Звонкий хлопок заставил Эйгона вздрогнуть. — Она убила двух твоих стражников! Вымазала в крови свои покои и платье! Она плюет тебе в лицо, а ты ползешь к ней, как побитая собака, ищешь ласки! Ты король, Эйгон! Веди себя как король! — А как? — закричал он в ответ, его собственное терпение лопнуло. — Как Отто? Приказывать и ломать? Это сделает меня королем? Или это сделает меня марионеткой в его руках? Как марионеткой и в твоих! Алисента отшатнулась, будто он ударил ее. Ее глаза наполнились слезами обиды и ярости. — Я делаю это для тебя! Все — для тебя! Чтобы защитить нас! — Я не нуждаюсь в такой защите! Мне нужна… — он запнулся, не в силах выговорить это вслух. «Мне нужна она. Ее взгляд, ее слова, ее понимание». Это прозвучало бы как безумие. — Ему нужна теплая постель и ласковые руки мятежницы, — цинично заключил Эймонд, отталкиваясь от камина. Его единственный глаз сверлил Эйгона с холодным любопытством. — Будь осторожен, брат. Драконихи кусаются. Особенно когда притворяются ручными. — Я сказал — замолчи! — Эйгон рванулся к брату, но Алисента резко встала между ними. — Довольно! — ее крик прозвучал оглушительно в напряженной тишине комнаты. Она тяжело дышала, глядя на сыновей — одного, готового к драке, другого — к насмешке. — Мы уничтожаем себя изнутри, пока настоящий враг у ворот! Рейнира и Деймон не сложат оружия! Они будут требовать трон! И что они увидят? Короля и его сильный двор? Нет! Они увидят мальчика, который бегает по ночам к дочери своего врага! Она повернулась к Эйгону, ее лицо было искажено болью. — Они убьют тебя, Эйгон. Не колеблясь. Деймон зарежет тебя, как поросенка, а Рейнира назовет это правосудием. И она, — Алисента мотнула головой в сторону двери, в направлении покоев Эйрены, — первая протянет им нож. Ты для нее никто. Никогда не был и не будешь. Ты лишь средство. Понял меня? Только средство. Эйгон стоял, сжав кулаки. Слова матери падали на него как удары молота, каждый последующий сокрушительнее предыдущего. Ему хотелось кричать, спорить и доказывать. Но что он мог доказать? Что чувствовал в ее взгляде не одну лишь ненависть? Что ее поцелуй был не только расчетом? Он видел перед собой ее глаза — темные, бездонные, полные какой-то странной печали. «Ты разрушаешь себя сам». — Эйрена выйдет замуж за Эймонда. Теперь это решение оспаривать некому, — резко, неожиданно голос Алисенты озвучил приговор, казалось, ему самому. — Что? — Это уже решено. Брак укрепит наш дом. И… — Нет! — перебил ее Эйгон, голос его прозвучал как удар грома. — Она не выйдет за него. Алисента подняла бровь. — Почему? — Потому что… потому что… Он не мог сказать. Не мог признаться, что чувствует. Да и сам не до конца понимал, что чувствует. Эйгон понимает только то, что в данный момент эти чувства кипят внутри, и он задыхается. Алисента улыбнулась — без радости, с тоской. — Потому что ты хочешь ее для себя? Тишина в покоях Алисенты стала ледяной, тяжелой, как свинец. Слова матери повисли в воздухе, острые и неумолимые, как нож гильотины. Для Эйгона весь мир сузился до этого вопроса, до холодного, оценивающего взгляда матери и до язвительной, торжествующей усмешки Эймонда, который стоял чуть поодаль, наслаждаясь его замешательством. Он чувствовал, как кровь отхлынула от лица, оставив кожу мертвенно-бледной, а в ушах зашумело. Горло сжалось так, что дышать стало невозможно. — Я… — хрипло начал он, но голос сорвался. Что он мог сказать? «Да»? Признаться, в этом, здесь, перед ними? Перед Эймондом, который уже ненавидел Эйрену? Перед матерью? Признать, что этот огонь, это безумие, охватившее его в покоях Эйрены, было не просто минутной слабостью, а чем-то… большим? Чем-то, что разрывало его изнутри, противореча всему, что он должен был чувствовать, всему, что от него требовали? — О? — Эймонд выступил вперед, его единственный глаз сверкнул злорадством. Голос был сладок, как яд. — Так вот в чем дело? Наш юный король запал на драконью шлюху? На мятежницу, что плюет на твою корону? Слова Эймонда ударили, как пощечина. «Шлюха». «Мятежница». Каждое слово — плевок в лицо Эйрене, в то, что Эйгон пытался не чувствовать. Ярость, внезапная и ослепляющая, хлынула в него, смывая растерянность. — Заткнись! — голос Эйгона сорвался на крик. Он чувствовал, как по щекам ползут предательские пятна краски, а сердце колотится где-то в горле, сжимая его и не давая дышать. Алисента подняла руку, резким жестом требуя тишины. Ее лицо было непроницаемой маской, но в глазах читалось холодное разочарование. — Достаточно. Ваши детские перепалки неуместны, — ее голос резал воздух, как лезвие. — Решение принято. Эйрена Таргариен выйдет замуж за Эймонда. Это укрепит легитимность нашей ветви дома Таргариенов, обезопасит ее саму от радикальных решений Совета и лишит Рейниру потенциальной союзницы внутри стен Красного замка. Это необходимость. Политическая и стратегическая, — она посмотрела прямо на Эйгона, ее взгляд буравил его. — Твои личные влечения не имеют здесь никакого значения, Эйгон. Ты — король, а не мальчишка, следующий за юбкой. У тебя есть Хелейна и дети от нее. «Не имеют значения». Фраза вонзилась в самое сердце. Его чувства, его смятение, эта невыносимая боль разрыва — все это было лишь помехой для их Великой Игры. Помехой, которую требовалось устранить. — Она не выйдет за Эймонда, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней мощи, лишь упрямое, отчаянное упорство. — Я запрещаю. — Ты не можешь запретить, — холодно ответила Алисента. Ее первоначальный шок сменился ледяной решимостью. Она видела болезнь и была готова ее прижечь. — Это не твое решение. Это решение Совета. Решение, принятое для укрепления твоей же власти. Или ты уже настолько ослеплен, что готов рушить все ради своей прихоти? — Она убьет его, — выдохнул Эйгон, отчаянно ища рациональные аргументы. — Ты сама говорила! Она дочь Деймона! Ты думаешь, она ляжет в постель к твоему сыну и будет послушной женой? Она перережет ему глотку в первую же брачную ночь! Она не согласится! Эймонд засмеялся — коротко, презрительно. — Кто спрашивает ее согласия, брат? Она пленница. Ее дракон отнят. Ее воля, — он сделал выразительную паузу, — несущественна. Брак будет заключен. Добровольно или нет. Это просто формальность, — он снова ухмыльнулся. — Хотя, признаю, укрощение дикой драконихи обещает быть… увлекательным. Спасибо за подарок, мама. «Подарок». «Укрощение». Картины, которые вызвали эти слова в воображении Эйгона — Эймонд, приближающийся к Эйрене, ее ненавидящий взгляд, ее беспомощность — заставили его внутренности сжаться в тугой, болезненный узел. Желчь подступила к горлу. — Нет, — прошептал он, но голос был слаб, потерян. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Корона, которую он и так не хотел, внезапно сдавила виски ледяным, невыносимым обручем, хотя она и не была на его голове. Она давила, заставляя сгибаться под тяжестью, которую он не мог вынести. Он был королем, но в этот момент чувствовал себя самым беспомощным существом в мире. Алисента вздохнула, раздраженно. — Нет? Ты сказал «Нет», Эйгон? — Она сделала шаг к нему, ее голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Ты будешь оспаривать решение своего Совета? Решение своей королевы-матери? Ради чего? Ради пленницы, которая презирает тебя и твою власть? Которая открыто называет тебя узурпатором? — Она покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Проснись. Ты позволил ей вскружить тебе голову. Она играет с тобой, использует твою слабость. Это ее оружие. И ты, как дурак, подставляешься под него. — Она не… — начал было Эйгон, но голос снова предательски дрогнул. «Не» что? Не играет? Но разве не она подтолкнула его к поцелую? Разве не она держала его на грани, зная его смятение? Сомнения, посеянные матерью, пустили ядовитые корни. Была ли хоть капля искренности в Эйрене? Или только расчет и ненависть? — Решение окончательное, — заявила Алисента, отворачиваясь. Ее тон не оставлял места для дискуссий. — Подготовка к свадьбе начнется немедленно. Твоя задача, Эйгон, — она бросила на него последний взгляд, — принять это. Как король. И забыть о своих глупых фантазиях. Эймонд, иди, дай распоряжения насчет охраны невесты. Она не должна иметь ни малейшей возможности для протеста. Эймонд кивнул, его ухмылка стала еще шире. — С удовольствием, мама. Не сомневайся, я позабочусь, чтобы моя невеста была в полной безопасности. — Он бросил на Эйгона насмешливый взгляд и вышел, его шаги гулко отдавались в тишине покоев. Эйгон стоял посреди комнаты, словно парализованный. Гул в ушах усиливался, превращаясь в оглушительный рев. Он видел, как мать что-то говорит ему, но слов не различал. Перед глазами мелькали образы: холодные глаза Эйрены в камине, ее шепот: «Ты разрушаешь себя сам», злобная усмешка Эймонда, жесткое лицо матери. И корона. Всегда эта проклятая, давящая корона. Ощущение ловушки, тупика, полной потери контроля было таким сильным, что он едва не задохнулся. Все, что он пытался удержать — власть, хрупкое перемирие в душе, саму Эйрену — выскальзывало из рук. И его собственная мать, его брат — они толкали его в эту пропасть. Ради «необходимости». Ради «стратегии». — Ты понял меня, Эйгон? — голос Алисенты, резкий и требовательный, наконец пробился сквозь гул. Он поднял на нее глаза. В его взгляде не было больше ни ярости, ни мольбы. Только пустота. И глубокая, всепоглощающая боль, которую он не мог выразить словами. Он открыл рот, но вместо слов из груди вырвался лишь сдавленный, бессильный стон. Все аргументы, все возражения казались жалкими, бесполезными перед каменной стеной ее решения. Не в силах вынести ее взгляд, тяжесть этого приговора Эйрене и ему самому, Эйгон резко развернулся. Он не видел пути, не видел выхода. Осталось только одно — бегство. Он шагнул к двери, движения его были резкими, неуклюжими. Рука, схватившая массивную рукоять, дрожала. Он дернул дверь, едва не вырвав ее с петель, и выбежал в коридор, не оглядываясь, не слыша возможного оклика матери. Ему нужно было бежать. От них. От себя. От невыносимой правды, что он был королем лишь на словах, а на деле — марионеткой, неспособной защитить даже ту, которая была для него чем-то большим, чем враг. Он мчался по пустынным коридорам Красного замка, холодный пот стекал по вискам, смешиваясь с металлическим привкусом крови на губах, не помня, когда прикусил губу. Каждый шаг отдавался гулким эхом в его опустошенной голове. Одно слово, одно имя билось в такт бешено колотящемуся сердцу, сливаясь с грохотом собственных шагов и набатным звоном в ушах: Эйрена… Эйрена… Эйрена… И с каждым ударом сердца — ледяное понимание: он не смог. Не смог ничего. Ни для королевства. Ни для себя. Ни для нее.