Пламя, застывшее в золоте

Дракон рухнул вниз, как черная стрела, услышав громкий незнакомый им обоим крик. Воздух свистел в ушах Эйрены, серебристо-золотая коса цепью змеилась за спиной. Они пронеслись над верхушками сосен, и картина открылась во всей ее жестокой ясности. На небольшой поляне Кхвохорского леса у Темноводной реки бушевал хаос. Огромный, пепельно-серый грифон с орлиной головой и львиным туловищем, покрытым редкой, свалявшейся шерстью, рвал землю и окровавленным когтистыми лапами. Вокруг него метались три пса, отчаянно лая, но не решаясь подойти. Два охотника в потрепанных шкурах отчаянно размахивали копьями, пытаясь отогнать чудовище от третьего человека. Тот был прижат к огромному поваленному дубу. Он держал в руках тяжелый кузнечный молот, отбиваясь им, как дубиной, от клюва и когтей грифона. Мужчина был огромен — широкоплечий, с ручищами кузнеца, но его лицо, обезображенное свежими царапинами, было бледно от ярости и отчаяния. Его одежда порвана, на плече зияла глубокая рваная рана. — Держись, Боргил! — орал один из охотников, но тут же замер, когда солнце померкло над ним. Он застыл с открытым ртом, смотря на небо. Его рука, сжимавшая древко копья, разжалась сама собой. Оружие с глухим стуком упало на траву. Он не видел раны на плече Боргила, не видел ярости в его глазах. Он видел только кошмар, воплотившееся в плоть, чешую и кость. Его разум, простой и прямолинейный, привыкший к опасностям леса, сломался. Из горла вырвался не крик, не молитва, а тонкий, прерывистый стон, звук окончательной и бесповоротной капитуляции. — Боги... Мы умрем здесь... — это были уже не слова, а констатация факта, выдохнутого с последней крупицей надежды. Солнце померкло. Не просто зашло за тучу, а было поглощено, съедено тьмой, что обрушилась с небес. Грифон, за секунду до этого яростный и всепобеждающий, замер. Его орлиная голова резко вздернулась, клюв раскрылся в беззвучном крике. В его глазах, диких и желтых, отразилось нечто, от чего даже звериный разум затрепетал в паническом признании собственной ничтожности. Дракон не просто летел. Он обрушился, как сама Судьба. Черная чешуя, впитавшая весь свет мира, не отсвечивала, а словно пожирала его, оставляя лишь угольный силуэт на фоне блеклого неба. Размах крыльев перекрыл реку, поляну, их жалкие жизни, став новым горизонтом, последним, что они увидят. Воздух застонал под его тяжестью, запахло серой. Второй охотник отшатнулся, споткнулся о корень и грузно рухнул на спину. Он не пытался встать. Он смотрел вверх, в две узкие щели в черной броне, откуда на них лился свет расплавленного золота. В этих глазах не было ни злобы, ни голода. Был лишь холодный интерес, словно дракон взирал на муравейник, который собирался раздавить. Охотник закрыл лицо руками, будто пытаясь спрятаться от самого взгляда, от этой невыносимой тяжести бытия под взором бога-убийцы. А кузнец, чьи руки гнули подковы, чей молот был продолжением его воли, опустил свое оружие. Тяжелый молот выскользнул из ослабевших пальцев и глухо ударился о землю. Та ярость, что давала ему силы отбиваться от грифона, испарилась, выжженная дотла ледяным ужасом. Его широкое лицо стало восковой маской, на которой застыло одно лишь чистое, немое отчаяние. Он был прижат к дубу грузом собственного ничтожества перед этим воплощением абсолютной мощи. Он смотрел на дракона, и в его глазах не было борьбы. Было лишь понимание. Понимание того, что это — конец. Даже грифон, чудовище само по себе, казался теперь всего лишь испуганным псом перед лицом истинного Хозяина. Он съежился, его перья взъерошились, издавая сухой шелест. Он забыл о добыче, о людях, о своей ярости. Инстинкт кричал ему об одном: бежать. Терракс взревел, когда тень грифона пронеслась под ними, сбивая снег с верхушек сосен. Стволы деревьев здесь никак не тоньше крепостных башен, а золотистые ветви пологом сходятся высоко над головой. Эйрена прижалась к шее дракона, чувствуя, как его мышцы напряглись, готовые к броску. — Ancos, Terrax, — крикнула она, и Терракс камнем рухнул вниз, челюстями впиваясь в шею грифона. — Приятного аппетита, мой друг. Грифон издал истошный крик, его крылья — смесь перьев и кожи — с громким хлопком расправились, разворачиваясь для нового удара. Существо ломая когти, пытался поцарапать драрконью грудину, покрытую шипами. Терракс не отпускал хватку, его черные клыки глубже вонзались в плоть грифона, а горячая кровь каплями падала на заснеженную траву, когда они упали на землю. Дракон что есть мощи приложил добычу об землю. Эйрена все это время чувствовала, как ветер свистит у нее в ушах, а мир вокруг превратился в мелькание белого и алого. Воздух наполнился звуками ада. Хриплые крики грифона, грозное рычание Терракса, треск костей, хлопанье крыльев и свист когтей. Перья и клочья шерсти сыпались дождем. И сквозь этот хаос Эйрена не могла отвести глаз. Ее изумление, рожденное первым мигом, не улетучилось — оно, превратилось в жуткий, завораживающий трепет. Она видела не просто бой. Она видела разворачивающийся прямо перед ней миф, древний и кровавый. Грифон. Легенда, ожившая на секунду в своем свирепом великолепии, теперь была всего лишь мясом. Терракс, ее Терракс, был не просто сильнее... Его черные клыки, похожие на обсидиановые кинжалы, не просто рвали плоть — они дробили саму идею сопротивления. Тот самый клюв, что мог раскроить череп, беспомощно скользил по чешуе дракона с сухим, скрежещущим звуком. Мощные львиные лапы, способные переломить хребет медведю, судорожно били в воздух, цепляясь за шипастую грудь Терракса, не оставляя на ней и царапины. Эйрена слышала хруст и ее собственное сердце замерло на мгновение, не в страхе, а в ошеломленном признании мощи, которая ей подчинялась. Горячая кровь грифона, алая и почти черная в сером свете дня, брызнула на снег и на чешую Терракса, и она смотрела на эти пятна, словно на печати, которыми дракон утверждал свое господство. Она видела, как желтый, полный животного ужаса глаз грифона встретился с ее взглядом. Всего на миг. В нем не было ни мольбы, ни ярости — лишь понимание надвигающейся смерти. Терракс, почувствовав, что добыча ослабела, встряхнул массивной головой и его золотистые гребни снова ушли в плавное движение. Раздался оглушительный, мокрый щелчок — позвоночник грифона сдался. Рык дракона превратился в низкое, победное урчание, вибрировавшее сквозь спину и прямо в кости Эйрены. А она смотрела, загипнотизированная. Ее пальцы вцепились в ремни упряжи, губы приоткрылись. В ее жилах стучала не кровь, а сама эта дикая, первобытная симфония — рык ее дракона, хруст костей и нарастающая, медная вонь крови. В этом ужасающем зрелище была же и извращенная красота. И она, Таргариен, была свидетельницей и частью этого. Движение у дерева вернуло ее в настоящее. Только сейчас ей удалось посмотреть на перепуганных мужчин. Соскользнув с седла по крылу, приземлилась на окровавленный снег, уверенным шагом приближаясь к незнакомцам, пока Терракс вновь обрушил на уже мертвого грифона столб огня. — Живы? — резко спросила она, осматривая их бледные лица и никто не ответил. — Ну вроде живы. — Еще... как... — хрипло ответил мужчина у дерева, с трудом поднимаясь. Кровь текла по его лицу и руке, но глаза горели неукротимой яростью. — Чертов пернатый шакал! Разнес мою телегу, коня убил! — он попытался схватить свой молот, но рука дрогнула от боли. Охотники, очухавшись, подбежали к нему, пытаясь перевязать раны тряпками. Мужчина отмахнулся. — Пустяки, — буркнул он, но Эйрена видела, как он бледнеет от боли и потери крови. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по ее мечу, задержался на драконе, потом вернулся к ней. — Ты... та самая? С драконом? О которой шепчутся? — Меня зовут Рене, — ответила она просто, подходя ближе. — Что, прям таки шепчутся? Отсюда до Квохора ближе чем до Норвоса. Ее ответ был уклончивым, и Боргил это прекрасно понял. Он хмыкнул, сжимая зубы, пока один из охотников пытался стянуть края раны на его плече грубой повязкой. — Я как раз оттуда и еду, но тут... Сама видишь, — мужчина корчится и вздыхает, смотря на перевернутую телегу и на тушу лошади рядом. — В Квохоре только и говорят, что о черной тени в небе и женщине верхом на ней. Говорят, ты сожгла банду работорговцев у самой реки. Что, дракон твой дышит серой и плавит сталь взглядом, — он выплюнул на окровавленный снег сгусток крови. — А я гляжу — просто дракон. Большой, черный, страшный. И простая девушка. Хоть и с мечом. Эйрена скрестила руки на груди, наблюдая, как Терракс, урча, подобно гигантскому коту, разрывал клюв грифона, добираясь до самого лакомого мяса — мозга. Звук был отвратительный и завораживающий одновременно. — «Просто дракон», — усмехнулась она. — Этот «просто дракон» только что спас вас от того, чтобы ваши же кишки стали украшением для грифоньего гнезда. Имя то свое назовешь? — Боргил, — откашлялся он. — Кузнец. Из Ременной Слободы, что за холмом, — он кивнул на развороченную телегу, из-под которой торчали ноги мертвой лошади, и на рассыпанные по снегу куски темного металла и инструменты. — Вез заказ... Теперь вот... — он махнул здоровой рукой в сторону мертвого грифона. — Спасибо. Без тебя и твоего... ящера... был бы конец. — Повезло, что мы рядом были, — сказала она из-за плеча бодро шагая к Терраксу, качая бедрами обтянутыми плотными штанами. — Я вообще грифона в первые в жизни вижу. — Его клюв и перья можно продать! — подсказал ранее бледный охотник. — Кому может и кровь с глазами пригодится или даже вся голова. — Не подсказывай этой... — прошипел другой охотник, но его голос дрогнул, когда золотистый глаз Терракса медленно повернулся в их сторону. Дракон, оскалил окровавленную пасть и издал глубокий, гудящий звук, больше похожий на урчание гигантской кошки. Эйрена остановилась, положила руку на теплую чешую шеи Терракса, чувствуя под пальцами мощную вибрацию. Она смотрела на охотников, а ее лицо было спокойным, почти отрешенным. — Мой дракон голоден, — сказала она, кивнув в сторону останков, — это его добыча. Охотники переглянулись, не решаясь пошевелиться. Только Боргил, стиснув зубы от боли, сделал шаг вперед. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, уперся в Эйрену. — Не в этом дело! В Квохоре шепчутся не только о драконе, — сказал тот же охотник хрипло. — Говорят, ты не просто банды разгоняешь. Говорят... — он сделал паузу, подбирая слова, — ...что ты сжигаешь деревни. Целиком. С людьми. Воздух застыл. Даже Терракс перестал урчать. Только ветер шелестел соснами по краям поляны. Охотники замерли, глядя то на Эйрену, то на Боргила, ожидая взрыва, огня, смерти. Эйрена не шевельнулась. Ее карие глаза, холодные, как бронза на поле брани, встретились с его взглядом. — Я и правда это делала, — тихо, но четко произнесла она. В глазах охотников вспыхнуло презрение. Но Эйрена не отводила взгляда от Боргила. — Но только те деревни, что уже были мертвы по сути своей. Те, что захватил и переварил Орден. Те, где от людей остались лишь пустые оболочки, служащие ему. Я не жгу живых. Я сжигаю чуму. Боргил молчал, изучая ее лицо, ища в нем ложь или оправдание. Но нашел лишь усталую, каменную уверенность. — Орден? — переспросил один из охотников, дрогнувшим голосом. — Какой еще орден? Зубы решила нам заговорить? Злость вспыхнула в груди Эйрены, заставила ее яростно посмотреть на него. Самой казалось, что ее глаза вот-вот загорятся. — Слушай сюда, мужик! — резко, властно сказала она. — Мне нужно сказать лишь одно слово, чтобы ты сгорел заживо. Она не кричала. Ее голос был низким, шипящим, словно раскаленный метал, опущенный в воду. И в нем не было ни капли пустой угрозы. Только факт. Простой и неоспоримый, как закон природы. Охотник побледнел, отшатнулся и споткнулся о корень, грузно приземлившись на залитый кровью снег. Его глаза, полные животного ужаса, были прикованы к ее руке, которая медленно поднялась, готовая дать знак черной смерти позади нее. Но тут заговорил Боргил. Его голос, хриплый от боли, прозвучал как удар молота по наковальне, вернув хрупкое равновесие. — Заткнись, Эрл! — рявкнул он на охотника, не отрывая взгляда от Эйрены. Его собственные глаза сузились, вглядываясь в ее лицо, в эту странную смесь хладнокровия и ярости. — Она могла бы просто пролететь мимо. И мы были бы сейчас в брюхе у этого пернатого урода. А она здесь. И ее дракон ест грифона, а не нас. Он сделал шаг вперед, игнорируя протестующий вопль своей раны. Его массивная фигура заслонила перепуганных спутников. — Деревни... — продолжил Боргил, и в его тоне появилась трещина, не страх, а что-то иное. — Я слышал. Про Черный Ручей. Про Долину Нойны. Там... там творилось что-то неладное. Люди будто с ума посходили. Начали приносить жертвы каким-то каменным идолам. Стали чужими. Своих же соседей на кострах жгли. Эйрена не моргнула. Она лишь медленно опустила руку. Вихрь безумия в ее глазах поутих, сменившись ледяным, безразличным согласием. — Они уже не были людьми, — произнесла она, и ее слова повисли в морозном воздухе, тяжелые и окончательные. — Орден стер их волю, оставил лишь оболочку, зараженную его ядом. Огонь — единственное очищение для такой скверны. — Жестокий способ, — хрипло сказал Боргил. — Мир жесток, кузнец, — парировала Эйрена. Она повернулась, отводя от него взгляд, и снова положила ладонь на чешую Терракса. Дракон, насытившись, оторвался от разодранной туши и издал глубокий, довольный рык. Пар клубился из его ноздрей в холодном воздухе, смешиваясь с запахом крови и серы. — Твоя рана, — сказала Эйрена, глядя на своего дракона. — Если ее как следует не обработать, ты сгниешь заживо. Боргил молча кивнул, сжимая зубы. Эйрена достала из седельной сумки небольшую кожаную флягу и бросил ее кузнецу. Тот поймал ее здоровой рукой. — Ром, — коротко пояснила она. — Вылей на рану. Прижги. Потом перевяжи чем-нибудь чистым. Если выживешь — твои внуки будут рассказывать, как их дед дрался с грифоном и говорил с Всадницей Дракона. В ее голосе вновь появились нотки насмешки, но теперь в них не было злобы. Скорее... уважение. К его силе. К его упрямству. Боргил смотрел на флягу, потом на свою разодранную телегу, и в его глазах, помимо боли, вспыхнул огонь решимости. Он тяжело дышал, но голос его звучал твердо, с отзвуком некой тайны. — Долг платежом красен, — прохрипел он. — А долг за жизнь... не измерить золотом. Он неуклюже, превозмогая боль, подошел к разбитому ящику, из-под которого виднелся сверток, туго перетянутый ремнями. Кузнец расстегнул их с привычной ловкостью, невзирая на дрожь в пальцах. Под промасленной кожей лежало оружие, от которого даже в тусклом свете зимнего дня будто исходило собственное, сдержанное сияние. Это был меч из стали для нее столь знакомой. Подобный меч она часто тайком брала у отца. Клинок выкованный из валирийской стали. Темный, как ночное небо, металл был пронизан причудливыми волнистыми узорами, что играли на свету, словно струйки дыма, пойманные в сталь и навеки застывшие, с острыми золотыми узорами на рукояти. — Древний клинок, — голос Боргила стал тише, почти благоговейным. — Я выковал его в Волантисе у старого кузнеца. Не знаю насколько работа правильная, однако... Клинок верный и опасный, как ваш добрый друг, — сказал кузнец, любовно рассматривая свою работу. — Охотнику на чудовищ этот меч будет необходим. Он протянул клинок Эйрене. Тот лежал на его ладони удивительно легко, почти невесомо, вопреки своему грозному виду. Эйрена, уже собравшаяся взбираться на спину Терракса, замерла. Ее холодный, отрешенный взгляд сменился глубоким удивлением. Валирийская сталь. Металл ее предков. Металл драконов. Она медленно, почти не дыша, протянула руку и взяла рукоять меча. — У моего отца был подобный клинок. Всегда мечтала однажды заполучить его, — завороженно рассматривая меч, призналась Эйрена. Она примерила его, сделав короткий, рубящий взмах. Воздух со свистом рассекся. — Он прекрасен, — произнесла она, и в ее голосе прозвучала редкая, неподдельная теплота и посмотрела на Боргила с новым, уважительным интересом. — Ты не просто кузнец. Ты — творец. Боргил хрипло рассмеялся, но тут же застонал, схватившись за плечо. — Творец с проломленным боком. Бери. Это твое. Такое оружие должно служить охотнице на чудовищ, а не пылиться в коллекции какого-то толстосума. Боргил, стиснув зубы, откупоривал флягу. Резкий запах ударил в нос. Он посмотрел на своих спутников, на их бледные, испуганные лица. — Видали? — хрипло бросил он. — Вот так и рождаются легенды.

⚔⚔⚔

Пепел шелестел под подошвами кожаных сапог, оседал на простой одежде и заплетенные в косу серебристо-золотые волосы. Он был странно... холодным. И плотным. Он не вздымался клубами, не кружил в безумном танце, как это бывает после недавнего пожара. Он лежал саваном, тяжелым и влажным, впитывая в себя предрассветную сырость, и каждый шаг Эйрены отдавался глухим, приглушенным хрустом. Она шла по улице, которой не было. Там, где должны были стоять дома, зияли черные провалы, из которых торчали скелеты балок, похожие на обгоревшие ребра великанов. Пахло не огнем — его яростный дух уже улетел. Пахло тлением, влажной золой и... мясом. Приторным, сладковатым и оттого противным запахом сгоревшей плоти, который въедался в одежду, в волосы, в самое небо. И тут ее взгляд упал на него. На другой след. Чей-то сапог, больше и массивнее ее собственного, отпечатался в слое пепла совсем недавно. След был четким, края еще не осыпались, и в его углублении не успела собраться ночная влага. Кто-то был здесь до нее. Часы, может быть, минуты назад. Ледяная игла пронзила грудь Эйрены. Они уже здесь? Успели прийти и уйти? Или... Или это был кто-то другой? Она остановилась, застыв посреди этого безмолвного царства смерти. Ее пальцы непроизвольно сжали рукоять нового меча, и холод валирийской стали странно успокаивал. Терракс, оставшийся на околице, издал короткий, тревожный рык, почуяв смятение своей всадницы. Воздух, который секунду назад был просто холодным и горьким, вдруг наполнился незримыми иглами. Каждая обугленная балка, каждый почерневший камень смотрели на нее с немым укором. «Я и правда это делала», — прозвучал в памяти ее собственный голос, такой уверенный, обращенный к Боргилу. Но здесь, в этой гнетущей тишине, среди еще теплого пепла, эти слова казались плоским и жалким оправданием. И тогда ее охватило странное, двойственное чувство. Кто принес сюда огонь, столь же беспощадный и всепоглощающий, как ее собственный? И тут ее взгляд упал на другой след. Чей-то сапог, больше и массивнее ее собственного, отпечатался в слое пепла совсем недавно. След вел к одному из немногих полуразрушенных домов, чьи стены еще кое-как стояли, хотя крыша была почти полностью обрушена. Она бесшумно подошла к зияющему дверному проему, заложенному обгоревшей балкой, оставившей лишь узкий лаз. Меч в ее руке казался невесомым. Сделав глубокий вдох, она перешагнула через порог. Внутри было сумрачно и тесно. Воздух стоял густой, пропитанный гарью и пылью. Лучи слабого света, пробивавшиеся сквозь дыры в кровле, выхватывали из мрака обугленную мебель, опрокинутый стол и... В дальнем углу, сидя на корточках спиной к ней, была фигура. Высокая, широкая, закованная в самодельные, грубые доспехи из потрескавшейся кожи и ржавых металлических пластин. Его плечи были неестественно напряжены. Он не двигался, застыв над чем-то, что было укрыто в тени. Эйрена замерла на пороге, затаив дыхание. Ее пальцы сжали рукоять валирийского клинка. Она была готова ко всему. К ярости. К нападению. Но мужчина не обернулся. Он просто сидел, склонив голову, скрытую уродливой железной маской-ведром. И тихо, почти беззвучно, плакал. Слышался прерывистый, захлебывающийся шепот, обращенный к тому, что лежало перед ним в пыли. — ...прости... не уберег... все... все сгорело... И тут Эйрена разглядела, над чем он склонялся. Из тени на луч света выступила маленькая, почерневшая ручка. Детская. В горле у Эйрены встал ком. Ледяной ужас сменился другим, более страшным и гнетущим чувством — пониманием. Это не был воин Ордена. Это был не мститель. Это был... Она невольно сделала шаг назад. Песок под ногой хрустнул. Плач оборвался. Мужчина замер, а затем его фигура медленно, с почти зловещей плавностью, развернулась к ней. Из узких прорезей маски на нее уставились не глаза, а две бездны отчаяния и ненависти, смешанные в одно целое. В его руке, лежавшей на колене, был сжат не меч, а маленькая, обугленная деревянная игрушка — лошадка. Он медленно поднялся. Его тень, огромная и уродливая, уперлась в почерневшую стену. Теперь Эйрена увидела его оружие, прислоненное к стене рядом — тяжеленный двуручный меч, грубую полосу железа, предназначенную не для фехтования, а для сокрушения. Он не сказал ни слова. Не было угроз, не было обвинений. Был лишь тихий, хриплый выдох, наполненный такой болью, что у Эйрены перехватило дыхание. И в этом выдохе было все: «Ты». Он двинулся к ней. Не бросился, а пошел тяжелой, неумолимой поступью, загораживая собой весь проход. Его рука потянулась к рукояти двурука. Эйрена отступила, наткнувшись спиной на косяк двери. Ее разум, холодный и расчетливый даже в ужасе, выдал безжалостный вердикт: она ему не противник. Не здесь. Не в этой тесноте, где размахнуться ее клинком было невозможно, а его двурук мог размазать ее по почерневшей стене одним взмахом. — Я не... — начала она, но слова застряли в горле. Что она могла сказать? «Я не делала этого»? Он вырвал меч из ножен одним движением. Сталь заскрежетала по ржавчине. И тогда Эйрена, не раздумывая, рванула прочь из дома, вон на пепелище. Она вылетела из дверного проема, споткнулась о груду кирпичей и рухнула на колени в холодный пепел. Он взметнулся вокруг нее серым саваном, забиваясь в рот, в нос, слепя глаза. Сзади, из темного зева дома, доносился тяжелый, мерный скрежет — это он шел за ней. Не бежал. Шел, как воплощенная Судьба, давая ей понять, что бежать бесполезно. Эйрена отползла, отчаянно цепляясь свободной рукой за скользкую золу, пытаясь встать. Она обернулась. Он уже стоял на пороге, его массивная фигура заслонила слабый свет изнутри. Двуручный меч он держал в одной руке, как легкую трость. Казалось, сама ярость, выжженная из его души болью, давала ему нечеловеческую силу. — Слушай! — крикнула она, поднимаясь на ноги и отступая назад, к центру пепелища. — Я не поджигала эту деревню! Он не ответил. Только сделал шаг. Затем еще один. Его железная маска поворачивалась вслед за ней, словно голова хищной птицы. — Здесь был другой огонь! Я ищу тех, кто это сделал! — в голосе Эйрены прозвучали отчаянные нотки. Она понимала, что слова бессмысленны. Он не слушал. Он пришел судить и казнить. Сзади, с окраины, донесся тревожный, низкий рык Терракса. Дракон чуял ее страх, ее смертельную опасность, но не мог подойти сквозь частокол обгоревших бревен и завалов. Ей не нужна его помощь. Мужчина ускорил шаг. Теперь он шел быстро, почти бежал, тяжело топая по пеплу. Его меч был занесен для удара. Мысли в голове Эйрены смешались. Она могла попытаться парировать, но ее сил не хватит чтобы остановить тяжесть этой груды железа. Она могла увернуться, но один неверный шаг, одно скольжение в золе — и все кончено. Она отскочила вбок, к почерневшему остову кузни. Ее плечо ударилось о косяк, и она влетела внутрь. На мгновение в голове мелькнуло лицо Боргила. Кузнец. Молот. Наковальня. И тут она ее увидела. Наковальня. Огромная, чугунная, почерневшая от копоти, но целая. Она стояла посреди руин, как древний алтарь. Мужчина ворвался в кузню следом. Его дыхание было хриплым, яростным свистом из-под маски. Он увидел ее, прижатую к наковальне, и занес меч для последнего, горизонтального удара. Эйрена не стала отскакивать. Она присела, укрывшись за массивным железным блоком. Раздался оглушительный, пронзительный звон. Двурук со всей силы ударил по наковальне. Искры посыпались, как слезы раскаленного металла. Удар был так силен, что меч вырвался из его рукавиц и с оглушительным грохотом отлетел в сторону, зарывшись в пепел. Мужчина отшатнулся, оглушенный отдачей. Его руки, оставшиеся без оружия, беспомощно повисли вдоль тела. Он стоял, тяжело дыша, глядя на свои пустые ладони, потом на Эйрену, которая медленно поднималась из-за наковальни. Она подошла к нему, держа меч наготове. Он не шевелился, словно вся его ярость и сила ушли в тот единственный удар, раскрошившийся о несокрушимую твердыню. Эйрена остановилась в двух шагах. Она видела, как его могучие плечи трясутся не от ярости, а от беззвучных рыданий. Он больше не был грозным мстителем. Он был сломленным человеком, потерявшим все. — Кто ты? — тихо спросила она. Он медленно, будто костяная кукла, поднял руки к своей маске. Пальцы с трудом нашли застежки. Раздался щелчок, и уродливое железное ведро с грохотом упало в пепел. Из-под него открылось лицо. Лицо мужчины лет сорока, обветренное, покрытое щетиной и следами ожогов. И глаза... глаза миндалевидные и темные были полны такой бездонной боли, что Эйрена невольно опустила клинок. — Ее звали Миранда, — прохрипел он, глядя куда-то сквозь нее. — Мою дочь звали Миранда. Она не смогла выбраться из дома... Эйрена поняла, что-то что она увидела в его глазах — отцовская скорбь. В груди защемило. Был ли ее отец в таком же состоянии, когда она сбежала? Деймон Таргариен... его имя всегда жило в ней тихой, ноющей раной, которую она прикрывала яростью и действием. Она смотрела на этого сломленного великана, и впервые за долгое время сквозь броню гнева и миссии к ней прорвалось простое человеческое сострадание. Она медленно, чтобы не спугнуть, опустила клинок, вложила его в ножны. Звук был тихий, но в гробовой тишине пепелища он прозвучал громко. — Меня зовут Рене, — сказала она, и ее голос, обычно твердый и насмешливый, теперь был мягким и усталым. — Я не поджигала твой дом. Я ищу тех, кто это сделал. Орден Уроборион. Мужчина не ответил. Он смотрел на пепел у своих ног, словно в нем можно было разглядеть лицо дочери. — Они приходят под видом торговцев, проповедников, — продолжала Эйрена, делая шаг ближе. — Сеют в умах яд. А если из раскрывают, то... они сжигают память о себе. Чтобы скрыть следы. — Что они ищут? — хрипло спросил он, не поднимая головы. — Силу Валирии, наверное. Ту, что будит драконов, — Эйрена обвела взглядом сгоревшую кузню. Он наконец поднял на нее взгляд. Боль в его глазах медленно сменялась холодной, цепкой яростью. Теперь это была не слепая ярость мести, а сосредоточенный гнев охотника. — Ты знаешь, кто они? — Я знаю их почерк, — она посмотрела на игрушечную лошадку, все еще зажатую в его руке. — Одиночка против целого Ордена — это самоубийство. Даже для такого бойца, как ты. — Мне уже нечего терять, — отчеканил он. — Они убили мою дочь. — И ты готов жертвовать своей жизнью? — Дочь — не сын, — неожиданно сказал он. — Для отца дочь — это сокровище: самое ценное и хрупкое в всем мире. Слова повисли в воздухе, тяжелые и безжалостные, как удар молота. Эйрену будто окатило ледяной водой. Вся ее броня — ярость, холодная уверенность в своей правоте — дала трещину, и сквозь нее хлынула боль, которую она годами прятала глубоко внутри. «Сокровище...» Пепелище вокруг поплыло, сменившись другим видением. Не черным и серым, а залитым теплым солнцем Драконьего Камня. Она, маленькая, семи лет от роду, с разбитой коленкой, горько рыдает не от боли, а от обиды — не удержалась и упала с пони, на котором так хотелось лихо проскакать пока никто не видел. И ее отец, Деймон Таргариен, не ругал ее за глупость, никогда не говорил о долге и чести. Он подхватил ее на руки, такие сильные и надежные, прижал к своей дубленой кожаной куртке, пахнущей дымом и морем. Так пах Караксес. «Тише, моя маленькая драконица, — его голос был глухим, вибрация грудной клетки убаюкивала боль. — Слезы не для Таргариенов. Слезы — для их врагов. Ты — мое сокровище, самое хрупкое и драгоценное. Я всегда буду оберегать тебя». Он пронес ее через весь замок в своих объятиях, не отпуская ни на шаг, и шептал на ухо старые валирийские сказки о звездах и драконах, пока она не засыпала, чувствуя себя в самой надежной крепости мира. Всегда. А потом она сбежала. Сбежала от его воли, от его опеки, которая с годами стала казаться клеткой. Сбежала, чтобы найти свою судьбу, оставив его одного в тех самых каменных стенах, которые он для нее и оберегал. «Был ли он таким же? — ее взгляд, полный внезапной, жгучей тоски, скользнул по лицу незнакомца, по его глазам, опустошенным горем. — Стоял ли он где-то на стене Красного замка, глядя на море, и его плечи так же тряслись от беззвучных рыданий? Думал ли он, что его сокровище погибло?» Щемящая боль в груди стала почти невыносимой. Она сжала рукоять валирийского меча, подарка другого мужчины, ищущего искупления, и почувствовала, как дрожь проходит по ее пальцам. Этот клинок был символом силы, наследия, оружием охотницы. Но в тот миг он казался ей ниточкой, связывающей ее с тем миром, с тем отцом, которого она предала. — Мой отец... — голос ее сорвался, став тихим и уязвимым, каким не был уже много лет. Она не планировала говорить это, но слова вырвались сами. — Он... он тоже всегда говорил, что я его сокровище. Что будет оберегать меня. А я... я ушла. Незнакомец смотрел на нее, и в его взгляде что-то изменилось. Бездна его горя ненадолго поглотила и ее боль. Врага перед ним не было. Была еще одна потерянная душа, еще одна дочь, разбившая отцовское сердце. Эйрена медленно выдохнула. Пепел, что был на ее губах, вдруг показался не горьким, а соленым, как слезы. Она кивнула, не в силах вымолвить еще хоть слово. Он наклонился, поднял с земли свою уродливую железную маску. Он смотрел на нее не как на доспех, а как на саван, в который он завернул свою прежнюю жизнь. Потом его взгляд упал на игрушечную лошадку. — Миранда... — прошептал он, и его большой, грубый палец нежно провел по обугленной спине игрушки. — Она любила кататься. Говорила, что будет лучшей наездницей в Эссосе. Он замер на мгновение, а затем решительным движением сунул игрушку за пояс. Боль в его глазах закалилась, превратившись в стальную решимость. Эйрена смотрела на него. Одинокий воин, идущий на верную смерть. Она хотела отказать, сказать, что он лишь обуза, что ее дракон — это все, что ей нужно. Но слова Боргила о долге за жизнь и призрачное лицо ее собственного отца остановили ее. Она не стала спорить. Она лишь коротко кивнула. — Как тебя зовут? — Рэймонд, — ответил он, водружая маску обратно на голову. Его голос из-под железа вновь обрел металлическую твердость. — Просто Рэймонд. Он повернулся и, не оглядываясь, тяжелой поступью направился прочь с пепелища, к лесу, где его, без сомнения, ждал конь, припасы и долгая дорога, ведущая в ад. Эйрена смотрела ему вслед, сжимая в руке холодную рукоять меча. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь шелестом пепла под его сапогами. И сквозь запах гари и смерти ей снова почудился знакомый, давно забытый аромат — кожаной куртки, морского ветра и безопасного отцовского плеча. «Я всегда буду оберегать тебя». Но теперь оберегать приходилось ей. И ее путь был вымощен не звездами из сказок, а пеплом сгоревших деревень и слезами таких же, как Рэймонд, отцов. Она сжала меч крепче. Охотнице на чудовищ предстояло идти дальше, а призраку из прошлого — неотступно следовать за ней.

⚔⚔⚔

В клетке среди разрушенных домов и пепла сидела девочка. Лет десяти, не больше. Грязная, с перевязанной рукой, глаза — огромные, полные слез, (фиолетовые). Эйрена замерла. — Ты чья? — спросила она резко. Девочка не ответила, только сжалась в комок. — Они тебя поймали? Молчание. Эйрена вздохнула, подошла к клетке и с силой ударила мечом по замку. Металл поддался не сразу, но после третьего удара щеколда сломалась. — Выходи. Девочка не двигалась. — Я сказала — выходи, — голос Эйрены прозвучал как хлыст. Ребенок вздрогнул и выполз наружу, тут же отползая подальше. Эйрена наблюдала за ней несколько секунд, потом резко развернулась и направилась к палаткам, вынув меч, но крик девочки заставил повернуться. Мысль о том, что кто-то поймал ее и теперь будет угрожать стала первой. Девочка вскрикнула снова, закрывая лицо руками. Причиной стал приблизившийся к ней Терракс Эйрена подошла к ней, схватила за плечо и заставила встать. — Ты знаешь, кто они такие? Охотники. Они ловят таких как ты, режут их на части, продают кости, кровь. Девочка заплакала. — Перестань, — Эйрена тряхнула ее. — Ты живешь только потому, что я решила не убивать тебя. Но если ты будешь ныть, я передумаю. Ребенок замолчал, только сжала губы, смотря на нее с ужасом. Эйрена отпустила ее. — Беги. Пока я не передумала. Недалеко есть город. Я тебе ничем помочь не могу. По дороге может встретишь здорового мужчину в шлеме, и он тебе поможет. Рэймонд ушел своей дорогой. Куда именно Эйрена не знала, да и не интересовалась этим. Возможно, он вернулся к обгоревшему телу дочери. Возможно, пошел прочь. Девочка метнулась, скользя по снегу и пеплу, падая, но тут же поднимаясь и бежала снова. Эйрена смотрела ей вслед, пока та не скрылась среди деревьев. Убивать ребенка она не станет. Если выживет, то доберется до ближайшего городка.

⚔⚔⚔

Кайрос стучал кулаком по деревянному столу, разливая пиво по трещинам в древесине. Его голос перекрыл шум таверны, заставив пару местных моряков насторожиться. — Как ты можешь так говорить?! Это же ребенок! Эйрена сидела напротив, медленно вращая кубок с вином. Ее пальцы оставляли кроваво-красные следы на бокале — она не успела отмыть всю грязь после последней работы. — Она выживет или нет — ее выбор, — Эйрена подняла глаза на Кайроса. В ее взгляде не было ни злости, ни раздражения — только усталость. — Я дала ей шанс. Больше, чем дали бы другие. Теперь сиди и не привлекай внимание. — Ты оставила ее на верную гибель, — злился он, но уже тише. Кубок резко опустился на стол, вино всплеснуло вверх, капая на рукава ее белой рубашки. — Я не занимаюсь благотворительностью! — зло сказала она. — Куда бы я ее дела, если б забрала? Она не нужна мне. Если она умная — найдет дорогу в город. Если нет... значит, не судьба. Кайрос стиснул зубы, но промолчал. — Почему ты так не любишь детей? — тихо спросил он. — А если бы ты была на ее месте? — Я люблю детей, Кайрос, а будь я на ее месте, то вцепилась бы в возможность спастись. — Эгоистка. — Еще какая и уже не стыдно, — сказав это, сделала глоток вина. Кайрос устало вздохнул и откинулся чуть назад, пристально рассматривая Эйрену. — Зря ты взялась за работу охотника, — наконец озвучил свою мысль и развалился на столе, подперев подбородок рукой. — Не пошла эта работа тебе на пользу. Смотрю на тебя и даже представить не могу, какой ты была леди в Вестеросе. Леди любят украшения, мужское внимание и свои женские штучки. — Я люблю украшения, — улыбнулась Эйрена. — Особенно золотые с красными камнями. Люблю черные и красные платья с имитацией драконьей чешуи, вырезом, открывающим ключицы и декольте. Люблю внимание как красивых мужчин, так и женщин. Но больше всего люблю мечи, драконов и свободу. Кайрос засмеялся, качая головой. — Ну конечно. Как я мог забыть! — он снова внимательно посмотрел на Эйрену, но в его глазах она разглядела что-то ехидное. — Любишь внимание как красивых мужчин, так и женщин? И давно ты стала «играть на два фронта»? — его губы медленно растягивались в хитрой улыбке. — Кто у нас еще совсем недавно по пьяни снова убивался по тому самому Эйгону. Эйрена закатила глаза, но уголки ее губ дрогнули. — «Играть на два фронта» — это когда спишь и с мужчинами, и с женщинами, — отхлебнула вина, прищурившись. — А я просто ценительница прекрасного. Вне зависимости от пола. Кайрос фыркнул, подливая себе еще пива. — О, конечно. Просто «ценительница». А то, что ты в очередной раз провела два часа с Вереей — чисто академический интерес, да? — Абсолютно, — Эйрена кивнула с напускной серьезностью. — Я изучала... анатомию. — Ага, особенно ту ее часть, что скрыта под юбкой. Эйрена рассмеялась, откинувшись на спинку стула. — Хорошо, признаю. Верея... впечатляюща. Но это не значит, что я теперь забыла про Эйгона. Кайрос приподнял бровь. — Значит, ты все еще в него влюблена? — Я не говорила, что влюблена! — Эйрена нахмурилась. — Это... сложно. Эйгон… Имя ударило изнутри, острое, как забытый в ране осколок. Она сжала кулаки, упираясь ладонью в стол. Чертов Эйгон. Его тень витала здесь, в этом проклятом Норвосе, с тех пор как она сбежала из Вестероса. Два года. Два года попыток выжечь его из памяти драконьим огнем, вином, лезвиями врагов и теплом женского тела. Бесполезно. — Сложно — это когда дракон жрет твою лошадь. А тут все просто: либо хочешь его, либо нет. Эйрена задумалась, вертя кубок в руках. — Я не знаю. Иногда мне кажется, что да. А иногда... — Иногда хочется, чтобы рыжая жрица сожгла его заживо? — Нет! — она резко подняла глаза. — То есть... иногда он бесил меня. Но... — Но когда ты вспоминаешь его по ночам, у тебя трясутся колени, а в животе — бабочки? Эйрена покраснела, удивленно смотря на него, словно ее только что уличили в самом непристойном деле. — Ты ужасный друг. — Зато честный, — Кайрос ухмыльнулся. — Ладно, хватит о твоих запутанных чувствах. Что насчет работы? Ты действительно собираешься и дальше охотиться на грифонов и прочую нечисть? Эйрена вздохнула, возвращаясь к реальности. — Пока что это единственный способ хорошо заработать. Да и Терраксу нужно мясо. Если его не кормить, то он будет нападать на скот и людей. — Но это опасно. Сегодня тебе повезло, а завтра? — Мне всегда везет. — До поры до времени, — Кайрос постучал по дереву. — Может, найдем что-то попроще? — Например? — Ну... — он задумался. — Можешь продавать свои волосы. Говорят, серебряные пряди Таргариенов ценятся у колдунов. Эйрена швырнула в него уже целой булкой. — Ладно, ладно! — Кайрос засмеялся, уворачиваясь. — Тогда как насчет охраны? В Норвосе купцы всегда ищут сильных мечников. — Охранять толстых торгашей, пока они считают деньги? — Эйрена скривилась. — Скучно. — Зато безопасно. — Я не для безопасности сюда приехала. Кайрос вздохнул. — Когда-нибудь я встречусь с твоей родней и расскажу им все чем ты здесь занималась, — устало сказал он, отламывая кусочек хлеба со специями. — От охоты до разврата и пьянства. Такого предательства Эйрена не ожидала. — Я скормлю тебя Терраксу, если разболтаешь, — предупредила она его. Кайрос лишь рассмеялся, развалившись на стуле и закинув ноги на соседний. — Ох, мне бы хотелось посмотреть на их лица! — он притворно закатил глаза, изображая аристократический ужас. — «Леди, все-мы-знаем-какая, наследница крови все-мы-знаем-чьей… проводит ночи в борделях с женщиной и режет чудовищ за пару серебряных монет!» Эйрена швырнула в него кусок хлеба, но он ловко поймал его и с удовольствием прожевал. — Ты невыносим. — Зато веселый. — Думаю, отца бы позабавил такой рассказ, а сестра была бы в шоке. А вот королева, — Эйрена издала довольный смешок, — она бы устроила истерику о том, как это позорит дом и как это непристойно. Кайрос замер с куском хлеба на полпути ко рту, глаза его расширились. — Королева? — он медленно опустил руку. — Ты… ты никогда не говорила, что твоя семья — это… Эйрена вдруг осознала, что проговорилась. Она резко отхлебнула вина, избегая его взгляда. — Я ничего не говорила. — О, нет, нет, нет, — Кайрос наклонился вперед, голос понизился до шепота, но в нем звенело возбуждение. — Ты только что намекнула, что твоя семья — это королевская семья. Таргариены правят в Вестеросе. Значит… — Замолчи, — Эйрена бросила на него острый взгляд. Но Кайрос уже не мог остановиться. — Ты… ты принцесса? — Я сказала замолчи! — ее рука сжала кубок так, что костяшки пальцев побелели. — И нет я не принцесса. Мой отец брат короля. Кайрос откинулся назад, но ухмылка не сходила с его лица. — Но ты в любом случае близка к короне. А это значит... — Еще слово и этот нож окажется в твоей ладони и не думай, что я блефую, — угрожает его Эйрена, взяв в руки нож, лезвием направив в стол. Кайрос поднял руки в знак капитуляции, но глаза его все еще смеялись. — Ладно, ладно..Ты просто Рене — охотница на чудовищ, пьяница и развратница. — До развратницы мне далеко. Кайрос притворно вздохнул, поднося кубок к губам. — Ну, это смотря с кем сравнивать. Если с жрицами из храма Любви — то да, ты просто невинная овечка. Но если вспомнить, как ты в прошлом месяце... — Закрой рот, — Эйрена бросила в него сухарем, но он ловко уклонился. — О, теперь ты еще и в меня швыряешься! — Кайрос рассмеялся. — Настоящая леди, ничего не скажешь. Но Верея была от тебя в восторге. — Надо будет сказать Верее чтобы держала язык за зубами, если не хочет его лишиться. — Тебе же хуже, если она лишиться языка, — усмехнулся Кайрос, намекая. Эйрена прищурилась. — Ты прав. Но у меня есть другие способы заставить ее молчать. Кайрос фыркнул, откидываясь на спинку стула. — Угрозы? От женщины, которая только что призналась, что обожает, когда ее целуют? — А я не про поцелуи имела ввиду. Но если Верея разболтает лишнее — ей придется учиться целовать нож. — Боги, ты страшная, — Кайрос покачал головой, но ухмылка не сходила с его лица. — Верея, конечно, девушка смелая, но даже она не рискнет связываться с драконьей кровью. Эйрена хмыкнула, убирая нож обратно в ножны. — Вот и умница. Теперь можешь вернуться к своему пиву и перестать копаться в моей личной жизни. — О, нет-нет, — Кайрос поднял палец. — Ты сама начала, когда упомянула королеву. Так что теперь я имею полное право задать один вопрос. Ты собираешься возвращаться домой? — Да. — Когда? — Когда-нибудь, — спокойно отвечает ему на что Кайрос только выгибает бровь и смотрит на нее. — Да ну там знаешь, что начнется! Я молча бросила их! Они, наверное, похоронили меня уже. Эйрена замолчала, ее пальцы нервно постукивали по краю кубка. Кайрос наблюдал за ней, внезапно серьезный. — Ты сбежала. — Я уехала. — Без предупреждения? — Они бы не отпустили. Кайрос медленно кивнул, понимая. — И теперь боишься, что тебя либо прибьют за дерзость, либо засадят в башню, как непослушную принцессу? Эйрена резко встала, отчего стул грохнул на пол. Пара моряков у барной стойки обернулась, но, встретив ее ледяной взгляд, поспешила вернуться к своим кружкам. — Я не принцесса. И не собираюсь оправдываться. — Но ты скучаешь по ним. Она замерла. Губы ее дрогнули, но вместо ответа Эйрена резко развернулась и направилась к выходу. — Эй! — Кайрос вскочил, но не стал догонять. — Ты забыла кошель! Опять все за меня платить будешь? Из-за двери донесся ее голос: — Считай это платой за твою болтовню! Кайрос рассмеялся, схватив оставленный ею кошель, но в глазах его читалась легкая тревога. Эйрена вышла из таверны, резко вдохнув морозный воздух. Он обжег легкие, но не смог погасить жар раздражения и тоски после разговора о Вестеросе. Чертов Кайрос и его догадки. Она двинулась по скользкой улочке к окраине города. Сумерки сгущались, редкие прохожие спешили по домам. Ветер завывал в узких проходах между складами, неся запах рыбы, гнили и перегара. Из темного прохода, заваленного пустыми бочками, донесся сдавленный плач и пьяное бормотание. Эйрена замедлила шаг. Рука легла на рукоять меча. — Н-не надо, Освальд! Пожалуйста! Отпусти! — всхлипывал молодой, испуганный женский голос. — Молчи, дура! Я ж... ж тебя люблю! — сипло, с явной алкогольной кашей во рту, бубнил мужчина. — А ты... ты от меня шу-шуришь! Скоро женой будешь! Имею право! Эйрена шагнула в проход. В тусклом свете, падающем из окна второго этажа, она увидела сцену: щуплый парень лет двадцати пяти, в поношенной, грязной куртке, прижимал к стене худенькую девчонку. Он был явно ниже Эйрены ростом, с впалой грудью и трясущимися руками. От него несло дешевым самогоном и потом. Его лицо, обезображенное пьяной краснотой и прыщами, было близко к лицу девушки лет шестнадцати, которая отчаянно мотала головой, пытаясь увернуться от его пьяных поцелуев и шарящих рук. Ее глаза были полны слез и чистого ужаса. — Мама простила тебя за прошлый раз! Но я не хочу! Не трогай меня! — девушка пыталась оттолкнуть его, но ее силы были ничтожны против его пьяной настойчивости. Ярость Эйрены вспыхнула мгновенно и ярко, как сигнальный огонь. Вестерос, Эйгон, Кайрос — все сгорело в этом белом пламени. Перед ней была тварь. Жалкая, пьяная и от этого более мерзкая. Использующая свое жалкое подобие силы, чтобы терроризировать девушку. Неуважение. Грязь. Она не кричала. Не предупреждала. Ее нож, короткий и острый как игла, был уже в руке. Три быстрых шага — и она была рядом. Пьяный Освальд, увлеченный своей жертвой, заметил ее только когда ее тень упала на него. Он обернулся, его мутные глаза пытались сфокусироваться. — А ты ч-чо... пошла на... Он не договорил. Нож Эйрены сверкнул. Со свистом вонзился ему в правую руку — ту самую, что сжимала запястье девушки секундами ранее — и с глухим тук пробил насквозь, пригвоздив ладонь к гнилой деревянной двери склада позади. Кость хрустнула. Освальд взвыл нечеловеческим голосом, больше от шока и дикого страха, чем от боли. Он застыл, тупо глядя на нож, торчащий из его прибитой к двери руки. Кровь, темная и липкая, потекла по дереву. Перегарный дух стал еще острее от запаха страха. Девушка отпрянула к стене, зажав рот ладонями, глаза огромные. Эйрена не дала ему опомниться. Ее нога, обутая в крепкий сапог, описала короткую дугу. Удар пришелся точно по коленной чашечке его левой ноги. Раздался сухой, отвратительный хруст — звук ломающейся кости и рвущихся связок. Его щуплое тело не имело никакого запаса прочности. — МАТУШКИИИ! — его вопль стал визгливым, истеричным. Он рухнул вниз, как мешок с костями. Пригвожденная рука дернулась, выворачиваясь в суставе, и он завизжал еще громче, барахтаясь одной ногой в грязном снегу, сломанная конечность безвольно волочилась. Слезы, сопли и слюна текли по его перекошенному лицу. Эйрена нависла над ним. В ее глазах горел холодный, безжалостный огонь презрения. Она со всего размаху носком ноги врезала ему в челюсть. Удар был звонкий, точный. Его голова дернулась, зубы щелкнули. Он захлебнулся собственным воем. В этот момент Эйрена наступила сапогом ему на затылок и всей силой вдавила его лицо в замерзшую, вонючую жижу переулка. Лицо вжалось в лед, грязь и нечистоты. Она с силой провела подошвой по его щеке, втирая в кожу всю мерзость улицы. — Тварь пьяная, — прошипела она, ее голос был ледяным и тихим, но резал как нож. — Всю жизнь о пощаде молить будешь. Никогда с колен, тварь, не встанешь. Она выдернула нож. Освальд заскулил, как побитая собака, свернувшись калачиком, хватаясь одной рукой за искалеченную кисть, а другой — за сломанное колено. Его тело сотрясали рыдания, икота и судороги. Жалкий, слюнявый комок боли и страха. Эйрена вытерла клинок о его грязную куртку и вложила нож в ножны. Она повернулась, чтобы уйти, но тут девушка, все еще прижатая к стене, тихо проговорила, ее голос дрожал: — Он... он мой жених, Освальд... Его мама и моя... договорились... Ему двадцать пять... — на смотрела на скулящего калеку с отвращением и каким-то странным облегчением. Эйрена на мгновение замерла. Ее взгляд скользнул с девушки на всхлипывающую, окровавленную фигуру в грязи. Жених. Будущий муж. Устроенный маменьками. Ярость сменилась острейшим, леденящим презрением. К нему. К этому миру. К самой идее, что эту тварь кто-то считал подходящей партией. — У тебя есть прекрасная возможность добить его или же прожить с ним оставщуюся жизнь, — бросила Эйрена через плечо, ее голос был плоским, как лезвие. Она шагнула из переулка в темноту, оставляя за спиной хлюпающие всхлипы искалеченного «жениха» и тихий плач его «невесты». Кровь на снегу, стоны, грязь, пьяный позор... Просто еще один вечер в Норвосе. А где-то далеко, за Узким морем, тени Вестероса тянулись к ней длинными, холодными щупальцами, напоминая о доме, который она бросила, и о человеке, которого не могла вырвать из сердца.