Пламя, застывшее в золоте

Королевская Гавань была окутана утренним туманом в тот час, когда Алисента Хайтауэр вошла в покои Эйрены без предупреждения. Королева была одета в зеленое платье — всегда зеленое, цвет ее власти и яда, — а ее темно-рыжие волосы, собранные в простую прическу с косами и распущенными, вьющимися прядями за спиной отливали медью в слабом свете туманного рассвета. Ее зеленый шелк слегка шуршал при ходьбе. Глаза, холодные и оценивающие, скользнули по спальне, по разбросанным на столе свиткам и книгам, покрытым тонким слоем пыли, прилетевшей из открытого окна, по кувшину с увядающими полевыми цветами у изголовья кровати, от которых уже тянуло сладковатым запахом тления. Цветы, что Эйрена сама нарвала в саду, казались теперь жалким, увядающим напоминанием о былой свободе Норвоса. Эйрена стояла у окна, уже одетая в темно-красное тяжелое платье с грубо выкованными элементами драконьей чешуи, старой черной кольчугой и наплечниками, напоминавшими скорее настоящую броню, чем женский наряд. Излюбленные ею рубины — капли застывшей крови — украшали шею и уши, а волосы тугими косами были собраны на затылке, спускаясь на спину тяжелой волной бело-золотистых волос, похожей на драконью гриву. Она обернулась, взглянув на королеву. — Ты не спишь. Хорошо, — голос Алисенты был холоден. — Я не привыкла валяться в постели до полудня, Ваша милость, — ответила Эйрена, наконец поворачиваясь. Алисента окинула девушку взглядом, ее губы сжались в тонкую линию. — Я пришла поговорить с тобой о будущем. О твоем будущем. — О чем именно? — голос Эйрены был ровный, но пальцы непроизвольно сжали складку платья у бедра. Не время начинать ругань из-за того, о чем предупредил ее Джейс. Хватило ссоры с Эйгоном. — Ты выйдешь замуж за Эймонда. Эйрена застыла. Воздух словно вытянули из комнаты. Нет, ссоры с Алисентой вероятно, тоже не избежать. В горле запершило от внезапной сухости. Она думала, что ей удалось сбежать от этой участи, что теперь подобное глупое решение Алисенты пройдет мимо нее. — Что? — вырвалось у Эйрены хрипло, будто ее ударили под дых. — Это укрепит наш союз. Ты — Таргариен. Он — Таргариен. Ваши дети будут чистокровными Драконами. Эйрена медленно подняла бровь. Внутри все сжалось в ледяной ком. — Вы снова хотите выдать меня за своего второго сына? А у моего отца вы спросили? Алисента на мгновение заколебалась, но затем выпрямилась, ее пальцы сжали складки платья. — Это не имеет значения. Так решил король Визерис. Его слово — закон. — Тогда я поговорю с дядей сама, — возразила Эйрена, делая шаг вперед, запах лаванды и власти от Алисенты стал резким, тошнотворным. — Ты осмеливаешься оспаривать решение короля? — голос Алисенты зазвенел, как лезвие, вынутое из ножен. Эйрена не дрогнула. Ее янтарные глаза, холодные и ясные, встретились с карими Алисенты. В них не было покорности, лишь вызов. — Я не выйду замуж за Эймонда. — Эйрена, тебе уже скоро двадцать, — Алисента пыталась говорить спокойно, но под гладкой поверхностью её голоса клокотала ярость. — Прекрати вести себя как дикарка. Ты обязана исполнять женский долг. Эйрена рассмеялась, коротко и резко, как треск ломающейся кости, но в ее глазах не было веселья — только холодный, острый блеск. — Женский долг? — Она медленно подошла к Алисенте, ее тяжелое платье шуршало, как чешуя раздраженного дракона, ее голос стал тише. — Я не противлюсь, Ваша милость. Но не с вашим выблядком. Алисента побледнела, как мел, ее пальцы впились в собственные ладони. — Ты осмеливаешься называть моего сына выблядком? — Её шея напряглась, как тетива лука. — Он сам ведет себя соответственно, — холодно ответила Эйрена. Королева сделала шаг вперед, ее лицо исказилось от ярости. — Ты забываешь, с кем говоришь! Три года вне семьи лишили тебя остатков манер? — Нет, Ваша милость. Я всё прекрасно помню. Королеву-регентшу. Неудавшуюся мать. Женщину, которая прячет страх за зеленым шелком. Они стояли друг напротив друга, словно дракон и змея, готовые броситься друг на друга. Только Боги знают, что победит: пламя или яд. Воздух между ними наэлектризовался, гудел, будто перед грозой. Алисента первой нарушила молчание, ее голос стал тихим, шипящим: — Ты думаешь, твой отец защитит тебя? Деймон — опасный человек, но даже он не пойдет против воли короля. Эйрена усмехнулась. Усмешка была кривой, безрадостной. — Вы правы. Мой отец не пойдет против воли короля, — она сделала паузу, ее глаза сверкнули, как отполированный янтарь на солнце. — Только потом не плачьте, если увидите мертвое тело в постели своего сына. Она не уточнила, чье именно это будет тело. Эйрена знала, что Эймонд терпеть ее не может настолько, что готов придушить своими же руками; сама же она давно горит желанием всадить нож ему в шею или во второй глаз. Королева сжала губы, ее глаза сузились. — Ты угрожаешь мне? — Нет. Я просто предупреждаю. Алисента медленно покачала головой, ее лицо выражало смесь гнева и… чего-то еще. Почти уважения. — Ты все та же. Даже после трех лет отсутствия. — А вы стали еще хуже. Зелень вам не к лицу, Ваша милость. Она обнажает вашу… душу. Королева вздрогнула, будто ее хлестнули, но не ответила. Она повернулась и направилась к двери, ее зеленое платье шуршало по каменному полу. — Ты ошибаешься, Эйрена. Этот брак мог бы спасти нас всех. — От чего? — бросила ей вслед Эйрена, не двигаясь с места. Алисента остановилась у двери, не оборачиваясь. — От войны. И с этими словами она вышла, оставив Эйрену одну с тяжелыми мыслями, ее пальцы впились в подоконник. Она знала, что только что подлила масла в огонь. Но она не могла иначе. Война. Слово, от которого сжималось сердце. Слово, которое она слышала шепотом в коридорах Норвоса, слово, которым пугали детей в Пентосе. Слово, которое ее отец, Деймон, произносил с опасным блеском в глазах. И вот теперь его бросила ей в лицо Алисента, словно подтверждая все то, о чем ей говорил Джейс. Холодный камень подоконника впивался в ладони Эйрены, когда дверь захлопнулась за Алисентой. Слова королевы висели в воздухе, тяжелые и ядовитые, как испарения отравленного болота. «Этот брак мог бы спасти нас всех. От войны». Ложь. Искусно сплетенная, как кружево на платье Алисенты, но ложь. Этот брак был бы лишь еще одной цепью, еще одним гвоздем в гроб ее свободы и гарантией вечной вражды между ее отцом и Хайтауэрами. Деймон Таргариен никогда не простил бы выдачи дочери за сына Алисенты, особенно за Эймонда. Горькая усмешка исказила ее губы. Спасти? Выдав ее за того, кто смотрел на нее как на грязь под сапогом? Кто, она не сомневалась, мечтал видеть ее униженной, а лучше — мертвой? Эймонд. Одно его имя вызывало волну ледяной ненависти. Воспоминания о его презрительных взглядах, грубых толчках, шепоте «дикарка» еще до ее бегства — все это накатило, свежее и острое. Он ненавидел ее кровь, ее дракона, ее саму. И она платила ему той же монетой, с лихвой. Мысль о его прикосновениях, о его властных руках на ней вызывала не страх, а яростное, животное отвращение. «Нож в шею… Или в этот его проклятый сапфир…». Она резко оттолкнулась от подоконника, заставив тяжелые складки платья с драконьей чешуей зашуршать по полу. Тишина в покоях стала гнетущей. Туман за окном начинал рассеиваться, обнажая серые крыши Королевской Гавани, но в душе Эйрены тьма только сгущалась. «Подлила масла в огонь», — это было мягко сказано. Она бросила королеве открытый вызов, по сути, пригрозила убийством ее сына. Алисента видела в этом браке щит? Или же это был кинжал, направленный прямо в сердце Рейниры? Устранить Эйрену как потенциальную союзницу Чёрных, привязать ее к Зелёным узами, которые она ненавидела бы до последнего вздоха. Сделать заложницей. В дверь постучали — быстро, настойчиво. Не стражник, не Хелейна. Слишком резко. — Войдите, — голос Эйрены прозвучал ровнее, чем она ожидала, но сердце, однако, забилось, как барабан перед битвой. В проеме возник силуэт Эймонда. Он не вошел полностью, опершись о косяк, его единственный глаз скользнул по ней с откровенной, наглой оценкой. На губах играла привычная ухмылка, но в ней сегодня было что-то новое — торжество? Предвкушение? — Матушка сообщила радостную весть, — начал он, растягивая слова. — Кажется, наши звезды наконец сошлись, кузина. Жених и невеста. Какая восхитительная… мерзость. Эйрена не пошевелилась. Она смотрела на него, как на ядовитую змею, заползшую в покои. — Ярость Терракса будет последним, что ты увидишь, если подойдешь ко мне ближе, — произнесла она тихо, голос был низким, как рычание. Янтарь ее глаз застыл, как драгоценный камень, лишенный жизни. Эймонд рассмеялся — коротко, резко, без тени веселья. — О, я не сомневаюсь. Твой ящер и впрямь стал чудовищем, — он сделал шаг внутрь, дверь прикрылась за ним. — Но ты ошибаешься. Я не хочу тебя. Ни твоего тела, ни твоих драгоценностей, ни даже твоего дракона. Хотя… — он притворно задумался, — …последнее могло бы пригодиться. Вхагар всегда была… ненасытной. — Тогда чего ты хочешь? — спросила Эйрена, не отрывая от него настороженного взгляда. — Видеть меня в цепях? Униженной? — Видеть тебя сломленной, — просто ответил он, и в его единственном глазу вспыхнул чистый, неразбавленный зверский свет. — Ты всегда была выше всех. Золотая леди. Любимица. Та, что смеется с Эйгоном и Хелейной, пока я сижу в углу. Та, что сбежала, когда ее попытались поставить на место, — он шагнул еще ближе. От него пахло конюшней и металлом. — Этот брак… он не для детей, и не для союза. Дети от тебя? Ублюдки, не лучше бастардов Рейниры. Он для того, чтобы ты, наконец, поняла свое место. У ног своего мужа. В тени. В тишине. Где тебе и положено быть. Его слова били не в сердце, а в гордыню. Они были грязнее, откровеннее, чем расчет Алисенты. И от этого — опаснее. — Ты никогда не будешь моим мужем, Эймонд, — сказала она, и каждый звук был отточен, как клинок. — Я предпочту лечь на погребальный костер, но не разделю с тобой даже воздуха в одной комнате. Ухмылка соскользнула с его лица, сменившись гримасой ненависти. — Выбора у тебя нет, кузина. Король сказал своё слово. Матушка желает этого. А я… — он показал зубы в подобии улыбки, — …я буду наслаждаться каждым твоим унижением. Каждым взглядом, полным отвращения. Каждой ночью, которую ты проведешь, стиснув зубы. Каждым стоном. Это будет слаще, чем трон. Слаще мести Люцерису Велариону. Он повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо: — Готовься. Матушка уже зовет портниху. Зеленый цвет тебе будет к лицу. — Каждый раз я задаюсь вопросом: почему ты ненавидишь меня? — голос Эйрены остановил его, прозвучав громко в тишине комнаты, но без нападения, а с искренним, измученным вопросом. — Ты злобный ублюдок, и всегда таким был. Я понимала твою ненависть и злость в сторону Люка, Джейса, иногда Эйгона. Но я что тебе сделала? Эймонд замер у двери, его спина напряглась под темно-зеленым камзолом. Он медленно обернулся, и его единственный глаз, холодный и мертвый, как и сапфир в пустой глазнице, впился в Эйрену. Ухмылка исчезла, сменившись чем-то первобытным и опасным. — Что ты мне сделала? — его голос был тише прежнего, но от этого только страшнее. Он шагнул обратно в комнату, тяжелые сапоги глухо стучали по камню. — Ты существовала, Эйрена. С самого начала. Ты была живым укором всему, чего я был лишен. Он остановился в двух шагах от принцессы, его дыхание стало тяжелым, как у загнанного зверя. — Ты — дочь ублюдка. Вся в сиянии, в любви, в принятии. Все смотрят на тебя с обожанием — Деймон, Рейнира, даже мой собственный отец, этот жалкий, умирающий король, светлеет в твоем присутствии! — его голос сорвался на крик. — А я? Я — одноглазый уродец. Насмешка. Тот, кого жалеют или ненавидят. Он ткнул пальцем в сторону своего отсутствующего глаза. — Этот… этот проклятый Люцерис Веларион вырвал его у меня! И что? Ничего! Никакой справедливости! Только шепотки за спиной да жалостливые взгляды! А ты… — он яростно выдохнул, в его глазах плясали черные искры ненависти. — Ты приходила ко мне. С мазями. С глупыми словами утешения. Предлагала прогулки на драконах. Смотрела своими «жалостливыми» светло-карими глазами! Ты думала, я не видел? Не видел, как в них светится презрение? Как ты, сияющая и совершенная, снисходишь до калеки?! Это была не доброта, кузина. Это была самая изощренная пытка! Напоминание о том, что я — ничто! Эйрена стояла неподвижно, ее янтарные глаза были широко открыты. Она видела его боль, его изуродованную гордость, но не могла найти в себе сострадания — только ледяное понимание. Он воспринял ее искренние попытки как издевательство. — А потом ты сбежала, — он заговорил тише, но с еще большей горечью. — Без единого слова. Как будто я был настолько ничтожен, что даже не заслужил прощального плевка в лицо. Ты просто растворилась, оставив меня здесь гнить в их жалости и в шепотах о том, что даже Золотая леди не вынесла соседства с уродом, что не пожелала выйти за меня, — он горько усмехнулся. — Эйгон сходил с ума. Хелейна плакала. А я… я понял одну вещь. Твое бегство было величайшим оскорблением. Ты показала, что все мы, вся эта гнилая семья для тебя — пыль. Ничто не стоит твоей драгоценной свободы. Ни долг, ни слово, ни… чувства. Он сделал последний шаг, так близко, что она почувствовала запахи вина, пота и ярости, исходящие от него. Его единственный глаз горел так близко от ее лица. Она видела каждую прожилку на белке, каждый крошечный кровеносный сосудик. — Вот что ты мне сделала, Эйрена Таргариен, — прошипел он, и его голос стал змеиным, полным смертельной угрозы. — Ты показала мне мое место — в грязи. Ты отняла последние крохи достоинства. Ты сделала меня объектом еще большей жалости и насмешек. И за это… — его рука молниеносно обхватила ее нижнюю челюсть, пальцы впились в кожу так, что она поджала губы от боли. — …за это я сделаю твою жизнь адом. Этот брак состоится. По воле короля. По воле моей матери. И по моей воле. Ты будешь моей женой. Моей собственностью. И я заставлю тебя понять, что значит быть ничем. Каждым днем. Каждой ночью. Каждым взглядом. Я сотру твое сияние в пыль. И ты будешь молить о той свободе, от которой так легкомысленно отказалась, вернувшись сюда. Он держал ее подбородок, заставляя смотреть в его единственный, безумный от ненависти глаз. В нем не было ни капли человеческого тепла, только холодная, расчетливая жестокость и обещание мести. — Готовь свое зеленое платье, кузина, — и после этих слов он с силой оттолкнул ее. — Свадьба будет скоро. И это будет первым днем твоего нового… ничтожества. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задрожали стены. Эйрена стояла, прижавшись спиной к холодному камню стены, ее пальцы дрожали, а на щеке, где его пальцы оставили красные отметины, горел огонь. Не от боли. От унижения. От леденящего страха перед тем, что он может сдержать слово. Воздух в комнате казался отравленным. Слова Эймонда, как ядовитые шипы, впились в ее сознание. Он ненавидел не за что-то конкретное. Он ненавидел ее сущность. Ее свет, ее свободу, ее способность быть любимой — все то, чего он был навсегда лишен и что воспринимал как личное оскорбление. Его ненависть была глубокой, старой раной, гноящейся годами, и ее побег лишь вскрыл нарыв, выпустив наружу всю черноту. Она подошла к окну, глядя на Драконье Логово вдалеке. Там спал Терракс, ее сила, ее крылья. Но даже он не мог защитить ее от капкана политики и личной мести, затягивающегося вокруг нее. Брак с Эймондом… Это был не просто союз. Это была казнь. Медленная, изощренная, предназначенная сломить ее дух. «Я заставлю тебя понять, что значит быть ничем». По спине пробежал холодок. Она сжала кулаки, чувствуя, как ярость — знакомая, драконья ярость ее отца — начинает кипеть в крови, смывая страх. Нет. Она не станет «ничем». Она — Эйрена Таргариен. Дочь Деймона. Всадница Терракса. Она вернулась не для того, чтобы сломаться. Война, о которой шептались в коридорах, о которой предупреждал Джейс, о которой с ужасом говорила Хелейна, уже шла. И Эймонд только что объявил ей свою личную войну.

⚔⚔⚔

Покои короля были наполнены запахом лекарственных трав и ладана, но под этой сладковатой маской витал тяжелый дух гниющей плоти и безнадежности. Визерис сидел у камина, его лицо, некогда полное жизни, теперь было бледным и изможденным. — Дядя, — голос ее прозвучал тихо в этой гробнице живого мертвеца. Он поднял на нее глаза — один живой, но потухший, другой — мертвая бездна — и слабо улыбнулся. — Эйрена. Садись, — он кивнул на кресло рядом. Она опустилась в кресло напротив, ее темное платье контрастировало с бледностью ее кожи. — Алисента уже была у тебя? — спросил он с любопытством. — Да, — она вздохнула, и звук этот был похож на шелест сухих листьев. — И? — Она настаивает на браке, — Эйрена сжала кулаки. — Я не выйду за Эймонда. Визерис вздохнул, потирая виски дрожащими, покрытыми темными пятнами пальцами. — Я знаю, что он… сложный человек. — Он чудовище. Король покачал головой. — Он мой сын. — И это всё равно его не оправдывает. Визерис посмотрел на нее, и в его уцелевшем глазу была невыносимая усталость. — Этот брак мог бы объединить наши семьи. — Нет. Он только усугубит раскол. Мы терпеть друг друга не можем. Визерис закрыл глаза, его пальцы судорожно сжали подлокотники. — Деймон… — прошептал он имя, полное давней боли и неразрешимой любви. — Он никогда не примет этого. — А вы думаете, я приму?! — выкрикнула Эйрена. Голос сорвался, обнажая всю боль. — Вы отдаете меня в руки того, кто мечтает о моей погибели, и ждете, что мой отец спокойно сядет за стол переговоров? Вы подписываете мою смертную казнь! Вы хороните меня заживо! Король открыл глаза. В них не было королевского величия, только глубокая, неизбывная скорбь и усталость, проедавшая его до костей. Страх в его глазах боролся с отчаянием и королевским упрямством. Упрямством умирающего, цепляющегося за последнюю соломинку иллюзии. — Что же мне делать, племянница? — спросил он, и голос его был похож на шелест сухих листьев. — Отменить приказ? Разозлить Алисенту и ее сторонников? Дать им повод кричать о предательстве, о слабости короны? О том, что я ставлю прихоть дочери Деймона выше мира в королевстве? — Визерис покачал головой. Он посмотрел на нее, и в его взгляде вдруг мелькнуло что-то острое, почти чуждое его обычной апатии. — Ты сильная. Сильнее, чем кажешься. Сильнее, чем он. Может быть… может быть, ты сможешь… — он не закончил, словно боясь произнести вслух невозможную надежду — что она, Эйрена, сумеет обуздать чудовище в Эймонде, пережить этот брак и стать мостом, а не факелом. Эйрена замерла. Гнев все еще пылал в ней, но его слова о ее собственной силе… они ударили иначе. Она увидела его не просто как слабого короля, а как загнанного в угол человека, отчаянно хватающегося за соломинку, даже если это соломинка — ее заклятый враг. Его вера в ее силу была и лестью, и страшным бременем. — Вы просите невозможного, дядя, — сказала она тихо, ярость сменилась горечью. — Вы просите меня добровольно войти в клетку с голодным зверем и надеяться, что я его приручу. Но зверь… он хочет не приручения. Он хочет растерзать, — она отвернулась, глядя на языки пламени в камине. Тишина в комнате сгустилась, нарушаемая только потрескиванием дров и тяжелым дыханием короля. Запах ладана стал удушающим. — Решение принято, Эйрена, — наконец произнес Визерис, и в его голосе не осталось ни надежды, ни сомнений — только безнадежная, каменная решимость умирающего. — Брак состоится. Ради королевства. Ради… предотвращения худшего, — он закрыл глаза, словно силы оставили его. — Прошу тебя… попытайся. Ради меня. Ради памяти… Ради Рейниры. Ради Рейниры. Последние слова прозвучали как нож в сердце. Он связывал ее гипотетическое страдание, ее заклание на алтарь его иллюзии мира с именем ее кузины, ее будущей королевы. Это была не просьба. Это было последнее, отчаянное манипулятивное заклинание угасающего короля. — Три года назад, когда королева впервые заикнулась об этом… безумии… — Эйрена тщательно подбирала слова, стараясь не кричать. — Отец поклялся, что скорее увидит Королевскую Гавань в пепле, чем отдаст меня Эймонду. Это его слова, дядя. Не мои, — она смотрела прямо в помутневшие глаза короля. — Вы думаете, за эти годы что-то изменилось? Узнав, что вы отдали его дочь — его кровь — тому, кто клянется сломать ее, кто называет ее отца ублюдком… Повернувшись к нему, она увидела, как его худые плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Страх в его глазах боролся с отчаянием и королевским упрямством. — Я не хочу, чтобы мои дети убивали друг друга, — прошептал он, и голос его был полон такой детской беспомощности, что у Эйрены сжалось сердце. — Тогда не заставляйте меня выходить замуж за того, кого я презираю, — голос Эйрены сорвался на мольбу, смотря не на короля, а на любимого доброго дядюшку. Визерис закрыл глаза, его пальцы дрожали, когда он провел ими по лицу. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Эйрена опустила взгляд, внезапно почувствовав вину. Визерис был слаб, болен, измучен годами правления и семейных раздоров. И все же он пытался сохранить мир. — Я не хочу этого, — тихо сказал Визерис. — Я не хочу, чтобы мои дети сражались друг против друга. — Тогда назовите Рейниру своей наследницей снова. Публично. Пусть весь двор услышит. Пусть лорды снова поклянутся в верности ей. Издайте новый закон, отмените старый. Сделайте хоть что-то! Король покачал головой, его глаза стали мутными. — Одного раза было достаточно, но Алисента не хочет это понять. Она… она боится за детей… Все будет так, как я решил, — он снова повернул голову к Эйрене. — Внешне ты напоминаешь мне свою бабушку Алиссу, и только глаза достались тебе от Ройсов. Впервые я видел, как Деймон оберегает кого-то так сильно. Останься здесь. Говори с Эйгоном. С Хелейной. Они слушают тебя. — Эйгон уже сделал свой выбор. — Нет, — Визерис резко поднял голову. — Он колеблется. Я вижу это. Он не хочет войны так же, как и я. Эйрена задумалась. Возможно, король прав. В глазах Эйгона сегодня ночью была не только ярость — там была и боль, и сомнение. — Я не хочу, чтобы мой дом разрушил сам себя, — горечь, густая, как черная желчь, пропитала голос Визериса, а в блеклом глазе была лишь тоска по невозможному. По миру, которого он так и не построил. — Тогда не дайте им этого сделать. Визерис закрыл глаз. «Не дай драконам уйти в пляс», — это были слова, сказанные ей Красной жрицей. Теперь она понимает смысл этих слов. Та говорила, что Владыка Света будет давать подсказки, но почему тогда сейчас огонь перед ней молчит? — Драконы будут танцевать, — прошептала Эйрена, смотря на огонь в камине и видя в его языках не угли, а воспоминание, то, что уже видела в пламени: падающих в огонь и кровь крылатых тварей, сцепленных в смертельной схватке. Взгляд ее выдавал всю обреченность, что она чувствовала. — В пламени и крови. Визерис застыл. Казалось, даже его слабое дыхание остановилось. Его единственный уцелевший глаз, обычно мутный от боли и сонных отваров, внезапно прояснился, наполнившись первобытным, леденящим ужасом. Он уставился на Эйрену так, будто видел не ее, а что-то страшное за ее спиной — призрак будущего, встающий в языках каминного пламени. — Что?.. — его голос был хриплым шепотом, полным неверия. Он вцепился в подлокотники кресла, костяшки пальцев побелели. — Нет… Эйрена… Что ты говоришь? Какие драконы? Какой танец?! Он пытался приподняться, но тело не слушалось. Лишь дрожь пробежала по его иссохшим рукам и судорожный вздох вырвался из его пересохшего горла. В его глазах мелькнуло не королевское величие, а панический страх ребенка, увидевшего монстра под кроватью. Страх человека, который всю жизнь боялся именно этого — раскола, войны, гибели драконов. Гибели наследия Эйгона и павшей Валирии. Эйрена не ответила сразу. Она смотрела на него, видя, как ее слова, вырвавшиеся из самой глубины отчаяния, пронзили его слабую броню. Она видела в его взгляде не просто вопрос, а мольбу о том, чтобы она взяла свои слова обратно, назвала их бредом, плодом страха. Но она не могла. Пламя Красной жрицы в Норвосе горело перед ее мысленным взором, как и сейчас горело в камине — молчаливое, но исполненное страшного смысла. — Я видела, дядя, — произнесла она тихо, но каждое слово падало, как камень. — В пламени. Далеко отсюда. Красная жрица, нет, Владыка показал мне. Драконы… не один, не два. Многие. Они сражались в небе. Кусали, рвали друг друга. Падали… сгорали… — голос ее дрогнул, когда всплыло самое страшное — ощущение жара, рев боли, запах паленой плоти и пепла. — Это был танец. Танец смерти. И он начнется здесь. В Королевской Гавани. В Вестеросе. Если мы продолжим этот путь. Она подалась к нему, ее темно-красное платье поглощало свет камина. — Вы говорите о мире? О союзе через мой брак с Эймондом? — горечь окрасила ее слова. — Это не мир, дядя. Это фитиль. Фитиль, поднесенный к бочке с порохом. Эймонд ненавидит меня, как воплощение всего, чего он лишен. Он хочет меня сломать, уничтожить. А я… — она сжала кулаки, чувствуя, как по ним пробегает знакомый холод ярости. — Я не сломаюсь. Я буду бороться. И он будет бороться. И наши драконы… — она кивнула в сторону окна, за которым вдалеке виднелись очертания Логова. — Этот брак — не предотвращение войны. Это ее спусковой крючок. Первая искра в пляске, которая сожжет нас всех. Визерис содрогнулся, словно от удара. Его взгляд метнулся от Эйрены к огню в камине и обратно. Страх в его глазах боролся с отчаянием и внезапным, жутким пониманием. Он прожил долгую жизнь при дворе. Он знал Алисенту, ее амбиции, ее страх за детей. Он знал Эймонда — его озлобленность, его жажду признания любой ценой. Он знал Деймона — его ярость, его безграничную любовь к дочери. И он знал Эйрену — ее гордость, ее огонь. Фитиль. Искра. Слова Эйрены падали на благодатную почву его собственных, давних страхов. Он откинулся на спинку кресла, лицо его стало пепельно-серым, старше своих лет. Казалось, последние силы покинули его. — Владыка Света… — прошептал он, глядя на пламя. — Ты веришь в него? — Я видела то, что видела, — ответила Эйрена уклончиво. — И огонь не лжет. Он показывает то, что будет, если ничего не изменить. Он молчит сейчас, потому что выбор… за нами? Или потому, что путь уже выбран? — Она сама не знала ответа. Тишина снова сгустилась, тяжелая и зловещая. Даже потрескивание дров казалось приглушенным. Визерис закрыл глаза. По его щеке скатилась единственная слеза, оставив влажный след на иссохшей коже. — Я… я не хотел этого, — выдохнул он, и это был голос не короля, а сломленного старика, осознающего свою роковую ошибку слишком поздно. — Я хотел мира. Для всех. Для Рейниры… для Деймона… для детей… — Мир не строится на жертвах невиновных, дядя, — сказала Эйрена мягче, встав с кресла. Внезапная жалость к этому умирающему, запутавшемуся человеку смешалась с ее собственной болью. — И не строится на браке, который сеет только ненависть. Отмените его. Пока не поздно. Назовите Рейниру наследницей. Откровенно поговорите с Эйгоном. Дайте ему шанс выбрать самому, без давления Алисенты, — она опустилась на колени рядом с его креслом, чтобы смотреть ему прямо в лицо. — Это единственный шанс погасить искру, пока она не разгорелась в пожар. Визерис открыл глаза. В них уже не было прежнего ужаса, только бесконечная усталость и глубокая, неизбывная скорбь. Он медленно, с трудом поднял дрожащую руку и коснулся ее щеки, там, где еще горели следы пальцев Эймонда. — Ты так похожа на нее… на Алиссу… — прошептал он, явно отпустив нить былого разговора. — И та же ярость Деймона в тебе живет… — его взгляд стал невидящим, устремленным куда-то в прошлое. — Я так боялся… что его огонь поглотит все… Визерис закашлялся, его тело содрогнулось. Он схватился за грудь, и Эйрена мгновенно вскочила, чтобы поддержать его. — Я позову мейстера! — Нет! — он схватил ее за руку, его пальцы были холодными и дрожащими. — Не надо. Это… пройдет. Он откинулся назад, закрыв глаза, его дыхание было тяжелым и прерывистым. — Вы умираете, — сказала Эйрена, и в ее голосе не было упрека, только горькая правда. Визерис слабо улыбнулся. — Да. Но не сегодня. Она сжала его руку. — Дядя… — Я не хочу, чтобы ты уезжала, — прошептал он. — Останься. Хотя бы до моего дня рождения. — Хорошо, — быстро согласилась она. — Я останусь. Визерис кивнул, его веки уже тяжелели. — Спасибо. Он задремал, его дыхание стало ровнее. Эйрена продолжала держать его за руку, вслушивалась в хриплое дыхание, молясь Семерым чтобы оно неожиданно не прервалось, чтобы он прожил еще хотя бы несколько лет. Этот разговор закончился так резко. Многое не было озвучено, но она хотя бы попыталась предупредить. Подсказать. Оставалось только надеяться. Перед тем, как покинуть покои короля ее взгляд остановился на макете Валирии, собранной Визерисом, но махнув головой, Эйрена отдала слугам приказ привести мейстера, чтобы тот осмотрел Визериса и удостоверился, что ему пока ничего не угрожает. Сейчас она хочет проветрить голову, убежать от коридоров Красного замка. Решение выйти в любимый сад, где густой аромат роз и жасмина смешивался с соленым дыханием Черноводного залива, стало лучшим за этот день. Солнце уже поднялось выше, разгоняя утренний туман, но в тени высоких кипарисов еще царила прохлада. Эйрена медленно шла по дорожке, вдыхая терпкий запах цветущих кустарников, когда до ее слуха донеслись детские голоса. Она остановилась, прислушалась, затем свернула за высокую живую изгородь и увидела их. Двое детей — Джейхейрис и Джейхейра — резвились на лужайке у фонтана, их смех звенел, как колокольчики, пока слуги общались в стороне. Джейхейрис что-то горячо объяснял сестре, размахивая деревянным мечом. Джейхейра, хрупкая и светловолосая, смотрела на него с восхищением, а маленький Мейлор, еще совсем крошка, сидел в траве, увлеченно ковыряя палкой землю. Эйрена невольно улыбнулась. Они были так похожи на Хелейну — те же мягкие черты, та же беззаботность. Но в следующий миг ее улыбка исчезла. — Нет! — вдруг крикнул Джейхейрис, его лицо исказилось от гнева. — Ты все делаешь неправильно! И прежде чем Эйрена успела среагировать, он резко толкнул Джейхейру в грудь. Девочка вскрикнула, потеряла равновесие и упала на колени. — Джейхейрис! — Эйрена бросилась вперед, ее голос прозвучал резко, как удар хлыста. Ее голос был слишком громкий, слишком грубый для детей. Мальчик обернулся, его глаза расширились от неожиданности, но затем сузились в вызове. — Это не твое дело! — Не смей так со мной разговаривать, — уже мягко, но с непреклонной твердостью произнесла Эйрена, с укором смотря на мальчика. Она подошла ближе, ее тень накрыла его. Джейхейрис сжал кулаки, но отступил на шаг. — Она дура! — выкрикнул он. — Она все портит! Я играю в войну, а она хочет собирать цветы! Эйрена села перед ним на корточки и серьезно посмотрела ему в глаза. Он внешне так похож на своего отца Эйгона, и одновременно на свою мать Хелейну. — А теперь послушай меня. Ты ее брат и должен всегда защищать свою сестру. — Она старше меня! Эйрена не знала, кто из них родился первым, да это и неважно, потому что они близнецы. — И что? А ты будущий мужчина. Ты сильнее, поэтому никогда не должен давать свою сестру в обиду, насколько бы старше она ни была, — спокойно говорила ему Эйрена, без злости и укора смотря на него. — Не обижай ее больше, хорошо? Она твоя кровь. Твоя семья. Джейхейрис нахмурился, его маленькое личико отражало внутреннюю борьбу. Он явно хотел возразить, но что-то в глазах Эйрены заставило его задуматься. — Она все равно глупая, — пробормотал он, но уже без прежней злости, плечи его опустились. Эйрена вздохнула и повернулась к Джейхейре, которая все еще сидела на траве, с испугом глядя на брата. — Ты в порядке? — спросила она мягко, протягивая руку. Девочка кивнула, потирая колено. — Он не хотел… — прошептала она, защищая брата. — Он хотел, — спокойно поправила Эйрена. — Но это не значит, что он прав. И это не значит, что он плохой. Он запутался. Как и все мы иногда. Она потянулась к Джейхейре, чтобы взять ее на руки, ощутив легкий вес ребенка, затем повернулась к Джейхейрису. Мальчик стоял, потупив взгляд, пиная деревянным мечом комок грязи. — Ты хочешь быть сильным? Настоящим рыцарем? Мальчик насторожился, но кивнул. В его фиолетово-лиловых глазах вспыхнул интерес. — Тогда запомни: настоящая сила — не в том, чтобы толкать тех, кто слабее. Она в том, чтобы их защищать. Бей тех, кто обижает слабых. Защищай свою сестру. Всегда. Джейхейрис сжал губы, но в его глазах мелькнуло понимание. Эйрена улыбнулась, смотря на него, чувствуя, как Джейхейра прижалась к ней. Она не их мать, но очень любит Хелейну и Эйгона, поэтому неравнодушна к их детям. Они были невинны во всей этой Игре Престолов. Но для них всегда присутствовал риск стать ее разменной монетой или жертвой, если все зайдет слишком далеко. — Почему ты носишь красный цвет, а не зеленый, как мы? — спросил ее Джейхейрис, его взгляд скользнул по ее темно-красному платью. — Потому что черный и красный цвета дома Таргариенов. — Но мы же тоже Таргариены, — нахмурился мальчик, в его голосе звучало недоумение. — Да, вы тоже Таргариены, — мягко ответила Эйрена, поправляя прядь волос Джейхейры. — Но ваш отец выбрал зелёный — цвет дома Хайтауэр, дома вашей бабушки Алисенты. Это его право, как и мое — носить цвета моего отца. Джейхейрис надул щеки, явно недовольный таким объяснением. Его маленький лобик сморщился. — Значит… ты за отца? А мы за маму? И бабушку? Эйрена почувствовала, как в груди сжалось. — Нет. Я за семью. За всех нас. За то, чтобы вы росли счастливыми и не знали страха, — слова принцессы звучали как слабая ложь даже в ее собственных ушах. — Но папа говорит, что вы с дядей Деймоном против нас! — выпалил Джейхейрис, и в его голосе прозвучала детская обида. Обида на предательство, в котором он не понимал сути. Эйрена закрыла глаза на мгновение. Так вот как Эйгон объясняет это детям. Им только вот-вот будет шесть лет. О чем он думает? — Твой отец ошибается, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я не против вас. Никогда. Я люблю вас, — последние слова сорвались неожиданно, но искренне. Джейхейрис не выглядел убежденным, но больше не спорил. Вместо этого он мрачно потыкал мечом в землю. — А почему ты тогда не живешь с нами? — Потому что у меня есть свои обязанности. — Как у папы? — Да. Как у папы. Джейхейра, до сих пор молчавшая, неожиданно обняла Эйрену за шею. — Я хочу, чтобы ты осталась. Эйрена прижала девочку к себе, вдыхая слабый аромат лаванды, которым пахли ее волосы. — Я ненадолго останусь. — Нет, надолго, — уточнила Джейхейра, ее большие фиолетовые глаза были полны надежды. — Вы решили взять меня в плен, юная леди? — улыбнулась ей Эйрена. Джейхейра серьезно кивнула, ее маленькие пальцы вцепились в платье Эйрены, будто она и правда боялась, что та исчезнет. — Мы спрячем тебя. И никто тебя не найдет. Джейхейрис вдруг оживился, его глаза сверкнули. — Да! В башне! Эйрена рассмеялась, но в ее смехе звучала грусть. — Я не думаю, что мой отец одобрит такой план. — А мы не скажем! — Джейхейрис подбежал ближе, забыв про прежнюю враждебность. — Мы можем играть каждый день! Ты научишь нас драться на мечах? — Драться на мечах? — Эйрена подняла бровь. — А разве вам уже разрешено? — Нет, — признался мальчик, надув щеки. — Но отец говорит, что когда-нибудь я буду лучшим воином в королевстве! — И я тоже! — неожиданно встряла Джейхейра, разжав объятия и гордо подняв подбородок. Эйрена улыбнулась. — Конечно, будете. Но сначала вам нужно вырасти. — Я уже большой! — Джейхейрис топнул ногой. — Очень большой, — согласилась Эйрена с преувеличенной серьезностью. — Но даже самые большие рыцари когда-то начинали с малого. Вдруг из-за деревьев выскочила Хелейна. Ее серебристые волосы были слегка растрепаны, а фиолетовые глаза расширились от удивления при виде Эйрены. Служанки у скамьи напряглись. — Мама! — выкрикнула Джейхейра и тут же подскочила в объятиях Эйрены. — Тетя Рена останется с нами! Хелейна взглянула на Эйрену, и в ее глазах мелькнуло что-то неуловимое — тревога? Надежда? — Правда? — Я останусь до дня рождения короля. Хелейна медленно кивнула. — Это… хорошо. Между ними повисло молчание. Когда-то они были близки, почти как сестры. Но теперь между ними стояли годы, политика и выбор, сделанный другими. — Ты хорошо выглядишь, — наконец сказала Эйрена. Хелейна улыбнулась, но ее улыбка была грустной. — И ты — как всегда. Джейхейрис, не терпящий невнимания, дернул мать за рукав. — Матушка, можно тетя Рена научит нас драться на мечах? Хелейна заколебалась, бросив взгляд на Эйрену. — Я… не думаю, что сейчас подходящее время. — Но папа говорит, что я должен тренироваться! — Твой отец… — Хелейна запнулась, словно не зная, что сказать. Эйрена прервала ее, мягко опуская Джейхейру на землю. — Когда-нибудь, — пообещала она Джейхейрису. — Но сначала тебе нужно научиться слушаться маму. Мальчик надулся, но не стал спорить. Хелейна взяла детей за руки. — Нам пора. Их ждут уроки. — Но я не хочу учиться! — заныл Джейхейрис. — Ты же хочешь быть рыцарем? — вмешалась Эйрена. — Рыцари должны уметь читать и писать. — Правда? — Конечно. Как иначе ты прочитаешь карту или запишешь свои великие подвиги? Джейхейрис задумался, потом неохотно кивнул. — Ладно… Хелейна с благодарностью посмотрела на Эйрену. — Спасибо. — Не за что. — Эйрена, приходи к нам. Днем, — взгляд Хелейны выглядел просящим, слишком невинным для этого мира. — Хорошо. Я приду. Сад опустел, лишь легкий ветер шевелил лепестки роз, срывая их с кустов и унося вдаль. Эйрена стояла у фонтана, наблюдая, как вода стекает по мраморным изгибам драконьих фигур. Она не слышала его шагов — он всегда умел подкрадываться незаметно. — Ты учишь моих детей предавать меня? Голос был низким, холодным, как сталь перед ударом. Эйрена не обернулась. Она знала, кто стоит за ее спиной. — Если твой сын считает, что защищать сестру — это предательство, то тебе стоит пересмотреть свои взгляды. Тишина. Затем — шаги, тяжелые и медленные. Эйгон обошел ее, встал между ней и фонтаном. Его фиолетовые глаза, такие же, как у их предков, горели холодным огнем. Он был одет в зеленый дублет, расшитый золотыми узорами, его серебряные волосы, чуть темнее ее собственных, были распущены и растрепаны ветром. — Ты не имеешь права вмешиваться. — Они дети, Эйгон. — Мои дети. Она наконец подняла на него взгляд. — И Хелейны. Его челюсть напряглась. — Ты здесь не для этого. — А для чего? — она развела руками. — Чтобы ты мог злиться на меня вживую, а не в своих мыслях? Эйгон резко шагнул вперед, сократив расстояние между ними до минимума. — Ты знаешь, зачем. — Алисента уже сообщила мне о своем гениальном плане. — Это решение короля. — Нет, — она покачала головой. — Это решение твоей матери. Он схватил ее за руку, пальцы впились в ее кожу. — Ты осмеливаешься… — Да! — она рванулась навстречу, не пытаясь вырваться. — Осмеливаюсь! Потому что знаю, что ты не хочешь этого так же сильно, как и я. «Ты же не хочешь, верно?» — умоляюще хотела спросить она, смотря ему в глаза. Эйгон зол и обижен на нее, за что Эйрена совсем не осуждает его. Он имеет право на злость, ведь он был брошен. Он замер, его пальцы все еще сжимали ее руку, но уже не так сильно. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — сомнение? Боль? — Ты ничего не знаешь о том, чего я хочу, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней ярости. — Тогда скажи мне, — попросила Эйрена тихо, смотря на него с мольбой, а другой рукой осторожно касаясь его щеки. Он резко отпустил ее, отступив на шаг, словно ее прикосновение обожгло его. — Зачем? Чтобы ты снова исчезла? Чтобы снова оставила меня в этой… пустоте? — Я никуда не денусь, — Эйрена говорит с печалью, но не пытается убедить его. Она знает — слова бесполезны. Он сделал шаг назад, словно боясь, что ее близость снова затянет его в пропасть, из которой он только недавно выбрался. Пропасть чувств. Пропасть боли. — Этот брак… — начал Эйгон, но запнулся, потому что голос предательски дрогнул. — Не состоится. — Ты не можешь быть в этом уверена. — Могу. Он посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то, почти похожее на старую привычную теплоту. Миг былого. — Ты все такая же упрямая. — А ты все такой же… Она не договорила. Вместо этого протянула руку, пробуя, касаясь его пальцев в надежде, что он не отдернет руку. Эйгон не отстранился, но его пальцы дрогнули, что одарило ее смелостью. — Я не забывала о тебе, Эйгон. Я не улетела на Драконий Камень со своей семьей, чтобы остаться рядом с тобой, — говоря это, Эйрена пропустила свои пальцы между его собственных. Прикосновение было неуверенным, но оно было. Ей было безразлично то, что их могут увидеть. Эйгон замер. Его пальцы дрогнули, но не сжались вокруг ее, не оттолкнули ее. Он просто стоял, словно зачарованный, глядя на их переплетенные пальцы. — Ты осталась в Королевской Гавани… из-за меня? — его голос был тихим, почти неуверенным. Эйрена не ответила сразу. Она смотрела на него, на его легкую щетину, на фиолетовые глаза, в которых все еще читалась боль. Боль, которую она причинила. И боль, которую причиняли ему другие. — Да, — мягко ответила Эйрена. — А теперь скажи мне, почему ты так относишься к Рейнире? Она твоя сестра и не желает тебе зла. — Ты не понимаешь. Она убьет меня, моих детей, всех нас, если станет королевой. Деймон не потерпит соперников. Глаза цвета янтаря, широко распахнутые, смотрят на него, подсвеченные лучами яркого солнца, делая их похожими на пламя. — Рейнира так не поступит. Она не чудовище. Это Алисента тебя в этом убедила?! Она отравляет тебя своим страхом! — Мать лишь открыла мне глаза! — Эйгон резко вырвал руку, как будто она вдруг стала раскаленной, его лицо снова исказилось от гнева. — Ты думаешь, я не видел, как Деймон смотрит на меня? Как он шепчется с Рейнирой? Они уже давно решили, что я — угроза! Эйрена сжала кулаки, чувствуя, как ее собственное терпение начинает давать трещину. Стена между ними снова выросла. — Ты сам делаешь себя угрозой! — Я защищаю свою семью! — От чего?! — Она шагнула вперед, ее голос дрожал. — От меня? От Рейниры? От моего отца?! Мы никогда не желали тебе зла! Начни, наконец, работать головой. Рейнира твоя сестра, а не враг. Хоть бы раз поговорил с ней! Ты веришь в ложь, которую тебе годами вкладывали в голову. — Ложь? — он рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Ты называешь ложью то, что Рейнира родила бастардов? Что Деймон готов перерезать нам глотки, лишь бы посадить ее на трон? — Дети Рейниры — ее кровь, даже если Лейнор не их отец. — Это неважно! Закон есть закон! Бастарды не наследуют! А Деймон… Эйрена вздохнула, усталость внезапно накрыла ее. — Но разве это стоит войны? Разве это стоит крови твоих детей? Эйгон не ответил. Он отвернулся, его плечи напряглись. — Ты не видишь… — Я вижу, что ты боишься. Он резко обернулся. — Я не боюсь! — Боишься, — она подошла ближе, ее голос стал тише, но тверже. — Боишься, что если не ударишь первым, то проиграешь. Но ты ошибаешься. Рейнира не твой враг. — Ты слишком доверчива. — А ты слишком озлоблен. Не будь как Эймонд. Они стояли так, лицом к лицу, дыхание было учащенное, а глаза полны огня. Внезапно Эйгон схватил ее за плечи, его пальцы впились в ее кожу. — Почему ты всегда защищаешь их? — его голос дрогнул. — Почему не меня? Сейчас? Когда я… Эйрена не отстранилась. Она подняла руку, коснулась его щеки. — Я всегда защищала тебя. Просто ты перестал это замечать. Его пальцы ослабли. Он закрыл глаза, словно ее слова причиняли ему боль. — И даже сейчас я стою перед тобой, потому что продолжаю защищать, — она придвинулась ближе к его лицу. Их дыхание смешалось. Эйгон не отстранился. Его дыхание стало неровным, горячим. Он словно замер на грани — между гневом и чем-то другим, более глубоким, более болезненным. — Ты не можешь защитить меня от самого себя, — прошептал он. — Но я попробую, — ответила Эйрена, ее губы почти касались его. Три года назад она бы не осмелилась стоять так близко, зарделась бы. Норвос выжег из нее стыд, вложил страсть и смелость. Он резко отпрянул, как будто ее слова обожгли его. — Нет. Один шаг. Два. Он отходил от нее, его лицо снова стало холодным, недоступным. — Этот брак состоится. Так решил король. — Ты не хочешь этого. — Это не имеет значения. — Для меня имеет. Он остановился, его спина напряглась. — Тогда ты глупа. Он ушел снова. Не оглянулся. Снова. Оставил ее одну у фонтана, с болью в плечах от его пальцев и пустотой внутри. Эйрена стояла неподвижно у фонтана. Капли воды, падавшие из мраморной пасти каменного дракона, задевали ее руку — ледяные уколы, контрастирующие с жаром, еще пылавшим на ее щеках от почти-прикосновения, от почти-поцелуя. Его дыхание, горячее и прерывистое, все еще висело в воздухе между ними, невидимой стеной. «Тогда ты глупа». Эти слова отдавались в ее ушах громче, чем крики чаек над заливом. Она сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь ясностью боли заглушить хаос внутри. Защищать? Да. Всегда. Его от него самого. Его детей — от яда, которым их отравляли. Даже Рейниру — от несправедливой ненависти. Но кто защитит ее от этой ледяной пустоты, разверзшейся в груди после его ухода? От понимания, что мост, едва наметившийся между ними, снова рухнул в пропасть? Пропасть, ведущую к Эймонду и зеленому платью. Она опустилась на холодный мраморный край фонтана, не обращая внимания на влагу, проступавшую сквозь ткань платья. Голова тяжело упала в ладони, серебряно-золотистые волны волос, так тщательно уложенные утром, рассыпались, скрывая лицо. Здесь, в укрытии собственных колен и локонов, где ее не видели ни слуги, ни шпионы Алисенты, ни безжалостное солнце, она позволила себе то, чего не позволяла очень давно. Тихие, бесшумные рыдания. Слезы жгли кожу, оставляя темные пятна на темно-красной ткани платья, растворяясь в драконьей чешуе. Не из-за Эйгона. Не из-за его жестоких слов. Из-за обреченности. Из-за того пламени и крови, что она видела в камине и в его глазах. Из-за детей, Джейхейриса с его деревянным мечом и Джейхейры с ее доверчивыми фиалковыми глазами, которых этот Танец Драконов сожрет первыми. «Драконы будут танцевать, — шептал внутри голос жрицы, настойчиво и беспощадно. — В пламени и крови». Слова Красной жрицы, наконец обретавшие ужасающий смысл. Она молилась Семерым, молилась Владыке Света — любому Богу, который мог бы услышать. Но ответом ей была лишь тишина и холодная мраморная твердость под ней. Соленый ветер с залива обжигал лицо, смывая воспоминания тех давних, пьяных слез. Его злость. Его обида. Только что она видела их вблизи — живые, яростные, обжигающие. Не равнодушие. Никогда не равнодушие. «Ты думала, ему все равно? — язвительно спросил внутренний голос, уже не демон, а трезвый, жестокий судья. — Ты видела его глаза? Слышала, как он кричал? Каждая его колкость — это крик. Крик о том, что ты ранила его. Что он не забыл. Что ему не все равно». Она сжала мрамор так, что ногти впились в камень. Боль была острой, отрезвляющей. Сколько ночей в Норвосе она провела в пьяном забытьи или в чужих объятиях, убеждая себя, что он счастлив без нее? Что его сердце занято Хелейной, а мысли шлюхами и вином? Что она — лишь эпизод его юности, стертый временем? Его нынешняя ярость, его горечь, этот почти-поцелуй, оборванный его же отчаянием — все это кричало об обратном. Кричало о ране, которую она нанесла, улетев. О непрощении, которое было лишь оборотной стороной незаживающей боли. О том, что он страдал. Возможно, так же отчаянно, как она. Только по-своему. В гневе. В действии. В принятии стороны матери, в попытке заполнить ее отсутствие ненавистью к ее семье. Эта мысль была горькой. Она не приносила облегчения. Лишь добавляла новый слой вины, новой ответственности к и без того неподъемному грузу. Она уехала, думая, что так будет лучше. А вместо этого углубила пропасть. Стала еще одним призраком, преследующим его, как он преследовал ее в Норвосе. Эйрена подняла лицо к небу. Облака, гонимые ветром, плыли над Красным замком, отражаясь в ее янтарных глазах — глазах, видевших слишком много чужих страстей и слишком поздно разглядевших правду в собственных. Ему было не все равно. И это знание не спасало. Как долго она просидела так, Эйрена не знала. Солнце сместилось, удлинив тени от кипарисов. Шум города, доносившийся снаружи стен сада, казался чужим, нереальным. Пока ее не потревожил осторожный кашель. Эйрена резко подняла голову, инстинктивно вытирая лицо рукавом, хотя слезы уже высохли, оставив лишь легкую стянутость кожи и тень на душе. Перед ней стоял Серрик, один из немногих стражников Деймона, оставшихся с ней в Королевской Гавани. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало тревогу. — Принцесса? — его голос был тише обычного, почти шепотом. — Вы… в порядке? Она встала, выпрямляя спину, сбрасывая с себя тень уязвимости. Маска дочери Деймона, холодной и неприступной, вернулась на место мгновенно. — Что случилось, Серрик? — ее голос звучал ровно, лишь легкая хрипотца выдавала недавнее потрясение. — Прибыл гонец с Драконьего Камня, — доложил он. — От принцессы Рейниры, — он протянул ей маленький, плотно свернутый свиток пергамента, опечатанный черным воском с оттиском драконьей печати Таргариенов. Эйрена взяла свиток, ощущая его вес. Весть от сестры. Сейчас. Когда все висело на волоске. Разлад между Зелёными и Чёрными уже не был политической интригой — он стал пропастью, готовой поглотить их всех. Письмо Рейниры могло быть чем угодно: предупреждением, упреком, приказом… или искрой, которая подожжет порох. Она сломала печать, развернула пергамент. Глаза пробежали по знакомому почерку сестры — сильному, уверенному, но сегодня в нем чувствовалась какая-то особая напряженность. Слова прыгали перед глазами, их смысл проникал в сознание медленно, сквозь пелену собственной боли и предчувствия.       «Сестра.       Твой отец рвется в Королевскую Гавань, я едва сдерживаю его гнев. Он требует вернуть тебя немедленно, считая, что ты в опасности, находясь среди них. Я разделяю его опасения, но верю в твой разум. Король…». Здесь почерк дрогнул.       «Слухи о его здоровье мрачны. Если он… если случится непоправимое до твоего возвращения, держись Красного замка. Не доверяй никому. Никому, Эйрена. Особенно Эйгону. Он уже не тот мальчик, которого ты помнишь. Вернись к нам целой.       Твоя кузина, Рейнира». «Драконы будут танцевать», — эхом отозвалось в памяти. Не предсказание. Пророчество, которое они сами спешили исполнить. Она подняла глаза на Серрика. Его взгляд был вопрошающим, готовым к действию. — Принцесса? Прикажете готовиться к отъезду? — спросил он тихо. Эйрена посмотрела в сторону дворца, где угасал ее добрый дядя. В сторону покоев, где, возможно, Хелейна укладывала спать Мейлора. В сторону башни, где Эйгон, наверное, пил вино, пытаясь заглушить ту же боль, что и она. Она дала слово Визерису. Остаться до его дня рождения. Остаться и попытаться остановить неизбежное. Она сжала письмо Рейниры в кулаке, чувствуя, как острые края пергамента впиваются в кожу. — Нет, — ее голос прозвучал тихо, но с ледяной твердостью. — Мы остаемся. Но удвой стражу у моих покоев. И передай нашим людям: будьте осторожны.

⚔⚔⚔

В дверях ее покоев стояла не Алисента и не Эймонд. Хелейна. Ее фиолетовые глаза, обычно мягкие, сейчас были огромными от ужаса, на щеках горели пятна. — Эйрена! — она влетела в комнату, захлопнув дверь спиной, словно отрезая путь погоне. Дыхание ее сбивалось. — Боги, ты здесь! Я везде искала… — Хелейна, дыши, — Эйрена схватила ее за ледяные руки. — Кто? Что случилось? — Эйгон! — имя сорвалось с губ Хелейны хриплым шепотом. — Он… он в ярости. После сада. Как безумный. Разбил кубок, кричал… — она сглотнула, пытаясь выговорить самое страшное. — Он назвал тебя предательницей. Сказал, что ты пытаешься сломить его волю, как… как когда-то сломила его сердце. Эйрена почувствовала, как по спине пробежал холод. Яд подозрения подействовал мгновенно. Ее попытка достучаться лишь подлила масла в огонь его обиды. — Я говорила с ним о детях, о Джейхейрисе, — ответила Эйрена, стараясь звучать твердо. — Пыталась говорить о мире. О Рейнире. Но он не слышит. — Он не слышит никого! — Хелейна схватила ее за рукав, ее пальцы дрожали. — Мать… она вложила в него этот… — она не договорила, но смысл витал в воздухе. Страх. Это слово недосказанной мыслью повисло между ними. — А ты веришь этому? — Эйрена пристально смотрела в ее глаза. — Веришь, что Рейнира, твоя сестра, прикажет убить твоих детей? Твоих братьев? Хелейна отвела взгляд. Она обняла себя за плечи. — Я… вижу только страх, — ответила она. Холодные пальцы Хелейны впивались в рукав Эйрены, словно она цеплялась за последнюю соломинку в бушующем море страха. — Страх — это все, что есть у твоих матери и деда, Хелейна, — Эйрена произнесла эти слова тихо, но с такой ледяной ясностью, что дрожь сестры на мгновение стихла. — Алисента растит его, как ядовитый плющ, оплетающий твоего мужа, твоих детей, даже Эймонда. Страх перед Рейнирой, страх перед моим отцом, страх потерять власть, статус, жизнь… И этот страх — их единственное оружие, — она осторожно высвободила рукав, но не отпустила руки Хелейны, смотря прямо в ее испуганные фиалковые глаза. — Но ты видела Рейниру. Ты знаешь ее сердце. Разве она способна на убийство детей? Твоих детей? Своих племянников? Хелейна сглотнула, ее взгляд метнулся к запертой двери, будто ожидая, что за ней стоит сама Алисента или разъяренный Эйгон. — Она… она королева… по праву… — прошептала она, запинаясь. — Но мать говорит… что дядя… что он… — Страх, которым пичкают тебя и Эйгона — это яд. Он заставляет тебя видеть врагов там, где их нет. Заставляет Эйгона видеть угрозу в собственной сестре. Слезы покатились по щекам Хелейны, тихие и горькие. Холодные пальцы Хелейны дрожали в руке Эйрены. Ужас в ее фиалковых глазах был почти осязаем — липкий, парализующий. «Мать вложила в него этот… Страх». Недосказанное слово висело в воздухе тяжелее любых обвинений. — Он не услышит тебя сейчас, — прошептала Хелейна, цепляясь за Эйрену, словно та была якорем в бурю. — Он в бешенстве. Как после… после того, как ты уехала. Только хуже. Эйрена сжала ее руку, пытаясь передать хоть каплю уверенности, которой у неё самой было не так уж и много. — Он должен услышать, Хелейна. До того, как этот яд проест его окончательно. До того, как он совершит то, что нельзя будет исправить, — она посмотрела в глаза сестры, стараясь пробиться сквозь пелену страха. — Ты видела его настоящего. До того, как страх и зло матери затуманили его разум. Ты любишь своего брата и мужа. Помоги мне достучаться до того человека. Слезы снова навернулись на глаза Хелейны, но она кивнула, коротко и решительно. Страх за мужа, за детей, за будущее оказался сильнее страха перед его гневом. — Он у себя, — выдохнула она. — Пьет. Один. Я… я приказала слугам не беспокоить его. Они шли по пустынным коридорам Красного замка быстрым шагом. Шорох их платьев по каменному полу казался громким в гнетущей тишине. Эйрена шла рядом, спина была прямая, лицо — маска решимости, но внутри все клокотало. Письмо Рейниры. «Не доверяй никому. Особенно Эйгону». Она сжимала кулак, чувствуя, как острые уголки спрятанного в складках платья пергамента впиваются в ладонь. Нет. Ему можно доверять. Должно быть можно. До него еще можно достучаться. Двери в покои Эйгона были прикрыты. Из щели лился тусклый свет свечей и доносился резкий запах крепкого вина — арборское золотое, его любимое. И еще — звук. Глухой, методичный стук. Как будто кто-то бил кулаком по дубовому столу. Раз. Раз. Раз. Хелейна замерла, побледнев. Эйрена без колебаний толкнула дверь. Эйгон стоял спиной к ним, опершись ладонями о массивный стол. Его плечи были напряжены до предела, серебряные волосы спадали на лицо. Перед ним стоял почти пустой кувшин вина и опрокинутый кубок. Стук — это были его костяшки, с силой бьющие по столешнице. Раз. Раз. Раз. Ритм отчаяния и ярости. — Я сказал не входить! — его голос был низким, хриплым от вина и крика, прорвавшимся без оглядки. — Это я, Эйгон, — голос Эйрены прозвучал четко, нарушая ужасный ритм. Он резко обернулся. Лиловые глаза, налитые кровью, метнулись от нее к Хелейне, стоявшей в дверях как призрак. В них не было удивления — только новая волна ярости, черной и бездонной. — Ты? — Он схватил кувшин, плеснул остатки вина в опрокинутый кубок, но пить не стал, лишь сжал сосуд так, что пальцы побелели. — Убирайся. Обе убирайтесь. Пока я не приказал страже вышвырнуть вас. Эйрена вошла в комнату, не обращая внимания на его слова. Хелейна робко шагнула за ней, закрыв дверь. — Мы поговорим. Сейчас, — заявила Эйрена. Ее голос не повышался. — Не как принц и принцесса. Не как Зелёный и Чёрная. Как Эйгон и Эйрена. Как люди, которые знали друг друга до того, как страх и ложь стали твоим воздухом. Он смотрел на нее, его грудь тяжело вздымалась. Вино и ярость делали его лицо чужим, искаженным. — Знали? — он язвительно выдохнул. — Ты думала, что знала меня? Когда сбежала, не оглянувшись? Когда оставила меня здесь гнить, наедине с их шепотами и жалостью? — Он ткнул пальцем в сторону Хелейны, та вздрогнула. — С ней? С ее вечными слезами и страхами? Ты не знаешь меня, Эйрена. Никогда не знала. — Я знала мальчика, который мечтал летать выше облаков, — тихо сказала Эйрена, делая шаг ближе, игнорируя его выпад в сторону Хелейны. — Который смеялся до слез над шутками, даже самыми глупыми. Который защищал Хелейну от насмешек. Который… который смотрел на меня так, будто я могу зажечь звезды, — она остановилась в двух шагах от него. — Этот мальчик все еще здесь, Эйгон. Я вижу его. Сквозь этот яд, что льет в твои уши твоя мать. Сквозь гнев и обиду. Он задыхается. Эйгон замер. Его взгляд, полный ненависти, дрогнул. На мгновение в глубине его лиловых глаз мелькнуло что-то. Он резко отвернулся, уставившись в темное пятно вина на столе. — Он умер, — прохрипел он. — Когда ты ушла. Когда понял, что все, во что он верил — ложь. Доверие. Верность. Любовь, — последнее слово он выплюнул с особой горечью. — Любовь не ушла, Эйгон! — вскрикнула Хелейна, неожиданно для себя. Она сделала шаг вперед, ее голос дрожал, но в нем была сила отчаяния. — Она здесь! Я… я видела его! Вижу! Он страдает! Он боится! Но он не мертв! — Она обвела комнату взглядом, будто ища доказательств. — Он боится за детей, Эйрена! Боится, что их отнимут, что им причинят боль! Мать… мать говорит ему страшные вещи о Рейнире, о дяде Деймоне… и он верит. Эйгон резко обернулся к жене. В его глазах вспыхнула ярость, смешанная с чем-то постыдным — как будто она сорвала с него покров. — Молчи! — рявкнул он. — Ты ничего не понимаешь! — Понимаю! — парировала Хелейна, и в ее тихом голосе впервые прозвучали нотки неповиновения. — Понимаю страх! Я живу в нем! Но я вижу разницу между истинной угрозой и… и тенью, которой мать пугает тебя! Рейнира не тронет детей! Никогда! — Ты знаешь это?! — Эйгон бросился к ней, но Эйрена мгновенно встала между ними, как живой щит. Он остановился в дюйме от нее, его дыхание, горячее и пьяное, било ей в лицо. — Ты гарантируешь это?! Своей жизнью? — Да, — выдохнула Эйрена, не отводя взгляда. — Если хоть один волос упадет с головы хотя бы одного из твоих детей по воле Рейниры или моего отца — тогда ты можешь скормить меня Солнечному Огню. В покоях повисла тишина, густая и звенящая. Даже дыхание Эйгона замерло. Он смотрел на нее, его лиловые глаза, налитые кровью, изучали ее лицо, ища следы лжи, страха, неуверенности. Но он нашел только ледяную решимость и боль. Боль за него. За них. За все, что рушилось. Его взгляд дрогнул, обнажая то, что внутри. Не гнев, а та самая, глубоко запрятанная, невыносимая боль, о которой кричал его монолог у фонтана. Он отступил на шаг, его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Рука, сжимавшая кувшин, разжалась. Стеклянный сосуд со звоном разбился о каменный пол, обрызгав их ноги темно-красным вином, как кровь. — Зачем… — его голос стал вдруг страшно усталым, лишенным всякой злобы. — Зачем ты вернулась, Эйрена? — он поднял на нее глаза, и в них была мука. — Чтобы показать мне, во что я превратился? Чтобы напомнить, кем я мог бы быть? Это… это хуже любой мести. Он пошатнулся. Хелейна бросилась к нему, подхватив под руку, не боясь больше его гнева. Он не оттолкнул ее. Вместо этого Эйгон теперь опирался на нее, как на трость. — Я осталась, чтобы попытаться спасти тебя, — тихо сказала Эйрена. Горечь подступала к горлу. — От себя самого. От материнского яда, который ты впустил в себя. Ты отравлен, Эйгон. Страхом. Ненавистью. Обидой на меня. И этот яд… он убьет тебя первым. Убьет все, что в тебе было светлого, — она сделала шаг к нему. — Дай мне шанс. Дай нам шанс. Хотя бы попробуй. Он смотрел на нее, потом на Хелейну, которая держала его, ее глаза были полны слез и немой мольбы. В его взгляде шла война. Страх, вбитый годами манипуляций Алисенты, боролся с остатками разума, с воспоминаниями, с болью от ее слов и с отчаянной надеждой, которую он, казалось, давно похоронил. Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Возможно, согласиться. Возможно, просто зарыдать. Дверь в приемную распахнулась без стука. В проеме, залитая светом из коридора, стояла Алисента Хайтауэр. Ее зеленое платье казалось мундиром, медные волосы, уложенные в безупречную косу, блестели. Ее зеленые глаза, острые и всевидящие, мгновенно оценили сцену: разбитый кувшин, лужицу вина, Эйгона, поникшего на руках у Хелейны, и Эйрену, стоящую перед ним с открытым, искалеченным надеждой лицом. На ее губах промелькнула тонкая, ледяная усмешка. — Какая… трогательная сцена, — ее голос был гладким, как отполированный нефрит, и таким же холодным. — Семейное воссоединение? — Она вошла, ее взгляд скользнул по Хелейне. — Дорогая, ты выглядишь расстроенной. Иди к детям. Они спрашивают о тебе, — это был приказ, замаскированный под заботу. Хелейна напряглась, ее пальцы непроизвольно сжали рукав Эйгона. Она посмотрела на Эйрену, потом на мужа. В ее глазах читался немой вопрос: остаться? Бороться? Эйгон не смотрел на нее. Его взгляд был прикован к матери. И Эйрена увидела, как под этим взглядом остатки его слабости, его минутной готовности усомниться исчезали, замещаясь знакомой напряженной покорностью. Яд, едва начавший отступать под напором правды и боли, хлынул обратно с новой силой. — Иди, Хелейна, — сказал он глухо, не глядя на жену. — Позаботься о детях. Хелейна замерла на мгновение, ее лицо исказилось от боли и разочарования. Затем она опустила голову, выпустила руку Эйгона и, не глядя ни на кого, быстро выскользнула из комнаты, плечи ее были сгорбленные. Алисента проследила за ней взглядом, довольная, как кошка. После чего ее внимание полностью переключилось на Эйрену. Дверь покоев Эйгона захлопнулась за Хелейной, оставив в душной комнате лишь запах разлитого вина, ярость Алисенты и ледяное отчаяние Эйгона повисли в воздухе, как ядовитый туман. Эйрена, уже повернувшаяся к выходу, замерла. Не оглядываясь. Спина ее, в темно-красном, как разлитое вино, платье с драконьей чешуей, была прямая, как клинок. — А ты, моя дорогая, — Алисента сделала шаг вперед, ее зеленая тень упала на Эйрену, — кажется, не понимаешь границ. Твои попытки… «утешить» моего сына в его покоях, в таком состоянии… — она кивнула в сторону разбитого кувшина и Эйгона, который стоял теперь прямо, но избегал смотреть на Эйрену. — Это выглядит крайне двусмысленно. И не по-родственному, — ее голос стал тише, опаснее. — Люди могут подумать, что ты пытаешься использовать его слабость. Влиять на него. В угоду своим… Чёрным интересам. Яд капал с каждым её словом. Тонкий, изощренный, разъедающий. Она не обвиняла прямо. Она намекала. Сеяла зерна сомнения не только в Эйгоне, но и пыталась посеять их в самой Эйрене. Она видела, как Эйгон напрягся, как его кулаки сжались. Мать била точно в цель — в его гордость, в его мучительную неуверенность, в его страх быть слабым, быть обманутым. — Ваша милость ошибается, — спокойно ответила Эйрена, встречая ее взгляд без страха. — Я говорила с моим кузеном. О семье. О мире. Который вы так усердно пытаетесь разрушить своими страхами и интригами. Алисента приподняла бровь, ее усмешка стала шире. — Мир? — она мягко рассмеялась. — Мир, который Рейнира и Деймон понимают как свое безраздельное правление? Мир, купленный кровью моих детей? Нет, дитя, — она подошла к Эйгону, положила руку ему на плечо — жест владения, успокоения, контроля. — Я защищаю мир. Истинный мир. Порядок. Закон. И будущее моих внуков, — она посмотрела на сына, и ее взгляд стал мягким, обволакивающим. — Ты устал, сынок. Позволь мейстеру дать тебе успокоительного. Ты должен быть сильным. Для нас всех. А тебе, Эйрена, стоит готовиться к свадьбе. Эйгон не отстранился от ее прикосновения. Он кивнул, коротко, избегая взгляда Эйрены. Его лицо снова стало закрытым, каменным. Яд матери подействовал мгновенно. Минутная слабость, проблеск того мальчика были подавлены, замурованы под слоем страха, долга и горькой обиды. Алисента выиграла этот раунд. Легко. — Готовиться? — ее голос, тихий и острый, разрезал тишину. Янтарные глаза, обычно спокойные, сейчас пылали открытым, бесстрашным пламенем, устремленным прямо в карие зрачки Алисенты. — К чему готовиться, Ваша милость? К ошейнику? К браку с тем, кто мечтает сломать меня? Алисента не дрогнула. Лишь тонкая усмешка тронула ее губы. — К своему долгу, дитя. К будущему. К миру. — Мир? — Эйрена передразнила Алисенту, спросив с той же интонацией. — Мир, который вы строили на лжи и страхе? — Она сделала шаг вперед, к Эйгону. Не к Алисенте. К нему. Он стоял, все еще опираясь на стол, избегая ее взгляда, лицо было серое от вина и внутренней пытки. — Ваш «мир» — это трупняк, Ваша милость. И я не намерена ложиться в эту могилу добровольно. Хайтауэры возомнили о себе слишком много. Не вы здесь хозяева! Она остановилась в шаге от Эйгона. Близко. Так близко, что могла видеть дрожь в его сжатых кулаках, тень безумной боли в глубине лиловых глаз, затуманенных вином и материнским ядом. Алисента сделала предупреждающий шаг, но Эйрена ее игнорировала. Вся ее ярость, все отчаяние были направлены на королеву, а не на него. На того мальчика, который задыхался под гнетом матери. — Ты слышишь это, Эйгон? — голос Эйрены был громким, резонируя в каменных стенах, заставляя его вздрогнуть и наконец поднять на нее растерянный взгляд. — Она продает твою жизнь, как и мою! Этот брак — не щит для твоих детей! Это нож! Нож, который вонзят им в спину, когда начнется резня, которую она же и разожгла! — Она ткнула пальцем в сторону Алисенты, не глядя на нее. — Она отравила тебя страхом до такой степени, что ты готов поверить, будто твоя сестра — чудовище! Будто я — враг! — Замолчи! — зашипела Алисента, ее ледяное спокойствие дало трещину. Гнев загорелся в ее глазах. — Ты переходишь все границы! — Границы? — Эйрена бросила на нее уничтожающий взгляд, полный презрения. — Вы разорвали все границы, когда решили поиграть в Богов с чужими жизнями! — Она снова повернулась к Эйгону, ее голос стал тише, но жарче, пронзительнее. — Посмотри на меня. Не на ее призраки и кошмары! Посмотри! Я здесь. Я та, кто летал с тобой выше облаков! Кто смеялся над твоими глупыми шутками! Кто видела в тебе не принца, а человека! Я не враг! Я пытаюсь вытащить тебя из этой ядовитой трясины, куда тебя затянула твоя ядовитая мать! Алисента побледнела, как полотно. «Ядовитая мать». Слова, как плевок в лицо. — Как ты смеешь?! — ее голос сорвался на крик, тонкий и пронзительный. Она шагнула к Эйрене, но та стояла непоколебимо, щитом между ней и Эйгоном. — Смею, — парировала Эйрена, ее собственный голос зазвенел сталью. — Потому что вижу, что она с тобой делает! Вижу твои муки! И я не уйду! Не брошу тебя гнить в этом страхе! Ни по ее приказу, ни по своей воле! — Она резко повернулась к Алисенте, ее движение было вызовом. — И что касается вашего «зеленого цвета»… — она с силой провела рукой по складкам своего темно-красного платья, подчеркивая драконью чешую и рубины на шее. — Вы можете зашить меня в зеленый мешок силой. Приковать цепями к алтарю. Но знайте это, Алисента Хайтауэр: я никогда не надену цвет вашего дома по доброй воле. Ни по приказу. Ни из страха. Ни ради вашего гнилого «мира». Я предпочту явиться к Эймонду в окровавленных лохмотьях, чем добровольно облачиться в ваше знамя! Тишина, наступившая после ее слов, была оглушительной. Даже дыхание Эйгона казалось приостановившимся. Он смотрел на Эйрену, его широко открытые глаза отражали шок, остатки ярости и что-то еще… немыслимое понимание? Ослепление ее безумной, пламенной отвагой? Алисента стояла, как изваяние из белого мрамора. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, но в глазах бушевала буря — ярость, унижение, холодная расчетливость мести. Казалось, воздух трещал от напряжения. — Ты… — Алисента начала тихо, голос ее был опасен, как шипение змеи перед ударом. — Ты не только мятежница. Ты глупая, безрассудная девчонка. Ты только что подписала себе приговор, — ее взгляд скользнул на Эйгона, который все еще смотрел на Эйрену, словно загипнотизированный. — И ты, сын… Ты позволил этой… этой дикарке оскорблять свою мать? В своих собственных покоях? — Её давление вернулось. Яд капал в открытую рану его сыновнего долга и страха перед ее недовольством. Эйгон вздрогнул, словно ошпаренный. Его взгляд метнулся от Эйрены к матери. Вина, замешательство, остатки бунта против материнской хватки — все смешалось в его помутневшем взгляде. Он открыл рот, но не издал ни звука. Покорность, горькая и знакомая, начала затягивать его обратно. Эйрена видела это. Видела, как ее слова, ее яростная защита, ее отказ — все это разбивается о годами вбитый страх. Горечь подступила к горлу, но она не опустила головы. Она сделала последнее, что могла. Она повернулась к Эйгону, полностью спиной к Алисенте — жест предельного презрения и одновременно — последней попытки достучаться только до него. — Выбор за тобой, Эйгон, — сказала она ему, тихо, но так, чтобы слышала и Алисента. — Остаться рабом страха… или вспомнить, кто ты. Я буду рядом. Даже если ты выгонишь меня. Даже если она прикажет убить меня. Потому что я не бросаю своих, — она бросила последний взгляд в его потерянные глаза, полные внутренней битвы, которую он проигрывал прямо сейчас. — Помни это. И, не дав Алисенте возможности вынести очередной ядовитый приговор, не дождавшись реакции Эйгона, Эйрена резко развернулась и вышла. Шаг ее был твердым, спина — прямой. Она не хлопнула дверью. Она оставила ее открытой, как открытую рану в стене между ними. За спиной, из покоев, донесся звонкий звук, похожий на пощечину, а после гневный, сжимающий ее сердце голос Алисенты, обращенный к сыну: — Видишь, до чего доводят твои минутные слабости? Видишь, какую гадюку ты снова подпустил к себе? Эйрена не услышала ответа Эйгона. Она шла по пустынному коридору, факелы бросали на стены пляшущие тени. Письмо Рейниры жгло карман. И предупреждение сестры: «Не доверяй никому. Особенно Эйгону». Она бросила вызов Алисенте в ее логове. Открыто назвала ее ядовитой. Плюнула в лицо ее планам о зеленом платье. И предложила Эйгону руку, зная, что он, скорее всего, оттолкнет ее снова. Она не спасла его сегодня. Не вытравила яд. Но она показала ему, что бороться можно. Что он не один. Даже если он этого не хочет видеть. Цена будет высока. Алисента не простит такого унижения. Эймонд получит новый повод для ненависти. Но Эйрена Таргариен не наденет зеленого. И не бросит Эйгона. Даже если это будет стоить ей жизни. Война уже шла. И она только что бросила в лицо королеве свой вызов.