Пламя, застывшее в золоте

Жара. Она въелась в кости, стала второй кожей, липкой и соленой от пота. Вторая неделя в Норвосе, а Эйрена все еще чувствовала себя чужестранкой, задыхающейся под бледным, тусклым солнцем Эссоса. Воздух стоял тяжелый, неподвижный, пропитанный запахом нагретой пыли, хвои из окрестных лесов и чего-то глубинно-земляного — духа самого континента с его резкими перепадами от изнуряющего летнего зноя. Город, зажатый между «плавными» известняковыми холмами и темными дубово-сосновыми чащами, кишащими дичью и опасностью, казался одновременно крепостью и ловушкой. За его стенами норвосийцы копошились на приречных террасах, а вдали, в острогах за частоколами, жили те, кто не искал защиты каменных стен. Норвос правил обширными землями — город жил своей жесткой, полной вызовов жизнью. Но Эйрене было не до амбиций Норвоса. Ее мысли витали в пустоте неба. Терракс не вернулся. Эта мысль гвоздем сидела в сознании, острее любого ножа. Черно-золотой исполин, ее крылья, ее сила, ее связь с домом и самой собой — исчез. Бесследно. И с каждым днем тишина становилась громче, а страх — тяжелее. Что случилось? Улетел ли он обратно, к башням Драконьего Камня, почуяв неладное? Или… Нет, она гнала от себя худшее. Но пустота внутри росла, заполняясь тоской по теплу его чешуи под ладонью, по реву, разрывающему небеса, по дому, где ужины проходили под взглядом каменных драконов, а не в сыром подвале с узкой кроватью. Она была Таргариен, дочерью Деймона, а теперь — лишь бледной тенью в чужом городе, сжимающей в кулаке смятый пергамент, на котором никак не находились нужные слова: ни отцу, ни Эйгону, ни Рейнире, ни тетушке Рейнис. Слова, которые могли вернуть ее в прошлое или навсегда отрезать путь назад. Страх перед выбором парализовал сильнее любых норвосских цепей. И в этой духоте, под тусклым солнцем Эссоса, Эйрена стояла на краю, одна, без дракона, без прошлого, без будущего, сжигая письма одно за другим и прислушиваясь к звенящей тишине, где должен был быть слышен рев Терракса. — Почему ты живешь с дедом? — спросила Эйрена Кайроса, осматриваясь по сторонам наполненной жизнью улицы, по которой они шли. Эта улица казалась чище любой из тех, что есть в Королевской Гавани. — Мать бросила отца и уехала в Вестерос с каким-то сиром, и отец повесился, когда я был в соседней комнате. Эйрена остановилась, уставившись на Кайроса. Это было жестоко со стороны его отца. — Мне было двенадцать. Из-за этой ситуации я теперь ненавижу измены и избегаю любых привязанностей. Мимолетные интрижки. Не более. А у тебя что с родителями случилось? — Мать мертва, а отец в Вестеросе. — Как у нас много общего! «Ни капли, парень». — Забыл сказать, — его губы растянулись в хитрой улыбке. — Мы сейчас идем в мой любимый бордель. Бывала в таких местах? — спросил Кайрос, взглянув на Рене. Кайрос смотрел на нее с оживленным любопытством, словно предлагал заглянуть в диковинный зверинец, а не в дом терпимости. Его слова повисли в липком воздухе между ними, тяжелые и нелепые. Эйрена замерла. Весь ее внутренний хаос — тоска по Терраксу, страх перед пустотой, нерешительность с письмами — на мгновение сменился ледяным шоком. Она медленно повернула к нему голову, в глазах мерцал удивленный, но заинтересованный огонек. Бордель? Слово казалось чужим, грубым, вырванным из другого мира. Из мира Кайроса, мира Норвоса. Мира, где отец вешается на глазах у ребенка, а сын затем ведет принцессу крови в притон. Горечь поднялась у нее в горле. — Ни разу. — Да ладно. Только не говори мне, что в твои годы между ног тебя ласкал только ветер, — усмехнулся он, но красноречивый взгляд Эйрены поубавил его пыл. — Оу… Серьезно? — Кайрос приподнял бровь, явно удивленный. — Серьезно, — сухо ответила Рене, ускоряя шаг. — Но… как? Ты же… ну, вот это все! — он широко развел руками, явно имея в виду ее внешность. — А что «вот это все»? — она резко остановилась, повернувшись к нему. — Ну… — Кайрос заколебался, внезапно осознав, что залез на минное поле. — Ты красивая. И… воинственная. Должно быть, ухажеры толпами за тобой бегали. — Ухажеры, — повторила она, скрестив руки. — И что, по-твоему, я должна была прыгать в постель с первым, кто мне улыбнется? — Нет! То есть… — он почесал затылок. — Просто удивительно. Кайрос замер, наконец осознав, что задел что-то важное. Ее взгляд был направлен в сторону, на лицо упала тень неизвестной ему грусти. — Ладно, прости. Я не хотел… ну, в общем, прости. Рене вздохнула, напряжение немного спало. — Просто… у меня были другие приоритеты. — Мечи? Тайные заговоры? — попытался пошутить он, но тут же пожалел об этом. — Тренировки, — жестко поправила она. — И это не твое дело. — Да, да, конечно, — поспешно согласился Кайрос. — Ладно, тогда… можешь считать этот визит в бордель образовательным. — Образовательным? — притормозила она, идти туда было страшно. — Кайрос, у меня есть… любимый, — выпалила она. Кайрос застыл на месте, будто его ударили обухом по голове. Ей самой казалось нереальным озвучить такое. — Что? Эйрена почувствовала, как жар разливается по щекам. Говорить об этом вслух было странно, почти кощунственно. Как будто она вытаскивала что-то глубоко личное на свет, где оно могло задохнуться. — Любимый… человек. В Вестеросе. — Рене скрестила руки, наблюдая, как его лицо проходит через целую гамму эмоций: недоумение, раздражение, досаду. — Ты… — он зажегся, словно факел. — Ты мне тут полчаса рассказываешь, как ненавидишь привязанности, избегаешь отношений, а сама влюблена?! — Я не говорила, что ненавижу привязанности. Это твоя история. — Но… — Кайрос открыл рот, закрыл, потом резко выдохнул. — Тогда почему ты здесь? Почему не с ним? — Потому что он там, а я здесь. — О, прекрасно! — он язвительно хлопнул в ладоши. — Значит, пока твой любовник греет штаны в Вестеросе, ты разгуливаешь по Норвосу с незнакомыми мужчинами и отправляешься в бордели? Глаза Рене сузились. — Во-первых, ты меня сюда тащишь. Во-вторых, если тебя так волнует моя добродетель, то почему мы вообще идем в это место? В-третьих, — голос Эйрены стал низким, почти драконьим, — если ты еще раз позволишь себе говорить о нем в таком тоне, я оторву твой язык. Кайрос отступил на шаг, но не от страха — скорее от неожиданной ярости, вспыхнувшей в ее глазах. Он засмеялся, но звук вышел нервным. — Ладно, ладно, принцесса. Тронул святое, — он поднял руки в мнимой сдаче. — Но тогда зачем ты вообще со мной идешь? Эйрена сжала кулаки. Зачем? Потому что город душил ее. Потому что Терракс не возвращался. Потому что письма к Эйгону превращались в пепел, а слова застревали в горле. Потому что иногда даже ей, девушке, хотелось забыться — в вине, в драке, в чужой улыбке. Но она не сказала этого. — Любопытство, — бросила она вместо ответа. Кайрос замер, пойманный на противоречии. Они стояли посреди улицы, и прохожие начали поглядывать на них с любопытством. Кайрос сжал кулаки, потом резко развернулся. — Знаешь что? Забудь. Иди к своему мужику. — Он не мой! — смущенно бросила ему в спину Рене. Кайрос уже сделал несколько шагов, но резко остановился, обернулся. Его лицо выражало смесь раздражения и недоумения. — Не твой? Тогда что это за спектакль с угрозами и святыми чувствами? Эйрена почувствовала, как ее щеки горят. Она не хотела этого говорить, не хотела раскрывать эту часть себя — хрупкую, неловкую, такую непохожую на образ принцессы-воительницы. Но слова уже вырвались наружу. — Потому что я… — она закусила губу, — потому что хочу, чтобы он был моим. Тишина. Даже шум улицы будто стих. Кайрос смотрел на нее, и его насмешливость потихоньку таяла, сменяясь чем-то более сложным. — А он? — спросил он наконец, тише. — Не знаю. Она ненавидела этот ответ. Ненавидела эту неопределенность, эту мучительную дистанцию между ними, разделенную морем и чужими землями. Ненавидела, что даже сейчас, здесь, ее мысли возвращались к нему — к его улыбке, к его голосу, к тому, как он смотрел на нее. — Тогда ты обязана пойти со мной. — Почему это? — Потому что ты никогда не была в борделе! — заявил он так громко, что несколько прохожих обернулись. — И чтобы поближе узнать грязь этого мира и человеческой похоти. Рене покраснела от ярости. — Ты невменяемый! — Да! — согласился Кайрос. — Но ты все равно пойдешь. — И с чего ты взял? — Потому что, если ты откажешься, я последую за тобой до самого Вестероса и буду рассказывать твоему любимому, как мы с тобой весело проводили время в Норвосе. Рене замерла. — Ты смеешься? — Ни капли. Они уставились друг на друга. Ветер трепал ее волосы, а его глаза горели вызовом. — Хорошо, — непринужденно произнесла Эйрена, зарываясь пальцами в свои волосы, собранные в небрежный хвост. — Что? — теперь он выглядел ошарашенным. — Я пойду. Но не для «познания похоти», — ее голос стал твердым, как сталь. — А чтобы ты наконец заткнулся. Кайрос рассмеялся, но в его смехе было что-то нервное, почти испуганное. Он не ожидал, что она согласится. — Тогда пошли, принцесса. Они двинулись вперед, к зданию с алыми фонарями у входа. Эйрена чувствовала, как стыд, гнев и любопытство борются в ней. Но больше всего — жгучую необходимость доказать себе, что она все еще может что-то контролировать. — Отлично! — Кайрос победоносно ухмыльнулся, догоняя ее. — Твой мужик такой же зануда, как ты? Мне его жалко. — Заткнись, Кайрос. — Ни за что. — И вообще, думаю, ему все равно. Он сам побывал, наверное, во всех борделях города, — немного печально произнесла Эйрена, смотря вперед. Кайрос на мгновение замялся, услышав ее тон. — О-о, так вот в чем дело? — он прищурился, поравнявшись с ней. — Твой избранник сердца развлекается с продажными девками, пока ты тренируешься с мечом? — Я не говорила, что он развлекается, — резко ответила Рене, но в ее голос прокралась неуверенность. — Ага, конечно, — Кайрос язвительно усмехнулся. — Все мужчины одинаковы, особенно вестеросские. Они считают, что бордели — это как таверны: зашел, выпил, забыл. — Он не такой. — Все они такие. Рене резко остановилась и повернулась к нему, глаза сверкали. — Ты ничего о нем не знаешь! — Зато я знаю, как устроены мужчины, — Кайрос скрестил руки. — И если он не импотент, то хоть раз да заглядывал в бордель. Она сжала кулаки, но не ответила. — Ага, — торжествующе протянул он. — Значит, я прав. — Даже если так, это не твое дело! — Ну конечно, — он развел руками. — Ты будешь хранить ему верность, а он тем временем… — Хватит! — ее голос прозвучал как хлыст. Кайрос замолчал, но в его глазах читалось удовлетворение — он явно добился своего. Некоторое время они шли молча, пока наконец не подошли к высокому зданию с темно-синими шторами и резными дверями. Над входом висела табличка с изображением двух переплетенных с кольцами змей. — Ну что, принцесса, — Кайрос распахнул дверь с театральным поклоном. — Добро пожаловать в «Сад Змеиных Колец». Теплый, густой воздух, пропитанный ароматами дешевых благовоний, прокисшего вина, пота и чего-то еще, более животного — мускусного, солоноватого, ударил им в лицо, заставив сглотнуть. Внутри было полутемно, свет масляных ламп коптил и чадил, но Рене разглядела бархатные диваны, протертые до блеска в местах сидений, низкие столики с липкими кругами от бокалов и много полуобнаженных женщин и мужчин в одеждах из полупрозрачного шифона и шелка, уже пропитанных чужими прикосновениями. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам. — Ну? — Кайрос наблюдал за ее реакцией с явным удовольствием. — Как тебе? — Это… — она попыталась подобрать нужное слово. — Образовательно? — закончил он за нее, ухмыляясь. Рене глубоко вдохнула. — Давай просто сделаем то, зачем пришли, и уйдем. — О-о, нет-нет-нет, — Кайрос покачал головой. — Ты обязана получить полный опыт. — Кайрос… Но он уже махал рукой одной из девушек — высокой, со светлой кожей и золотыми кольцами в рыжих волосах. Ее лицо было покрыто светлыми веснушками, а на шее — синяк в форме отпечатка большого пальца, прикрытый гримом. — Мира! Иди сюда, дорогая, у меня для тебя особый заказ. Девушка подошла, лениво улыбаясь губами с небольшими темными ранками. — Кайрос, ты же знаешь, я не работаю с девушками. Это скорее к Верее. — Не в этом дело, — он хитро прищурился. — Это Рене. Она… неопытна. Мира подняла бровь, окидывая Рене оценивающим взглядом, будто меряя на вес золота или на толщину кошелька. — Понятно. Значит, просветительская миссия? — Именно! — Кайрос хлопнул в ладоши. Рене почувствовала, как ее лицо горит. — Я передумала. Я ухожу. Но Кайрос уже схватил ее за руку. — О, нет, дорогая. Ты сама сказала — твой паренек, скорее всего, бывал в таких местах. Так почему бы тебе не узнать, что его в них так привлекает? — Это не… — Или ты боишься? — он наклонился, дразняще. Рене замерла. — Не боюсь. — Тогда докажи. Они уставились друг на друга. Мира вздохнула. — Боги, вы стоите друг друга, — она взяла Рене за руку. — Пойдем, девочка. Я тебе все покажу. И прежде чем Рене успела возразить, ее уже повели вглубь борделя. Кайрос, оставшись на месте, довольно ухмыльнулся, не обращая внимание на подошедшего к нему парня, коснувшегося его плеча. Рене оглядывалась, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Внутри «Сада Змеиных Колец» царила приглушенная атмосфера: мягкий свет масляных ламп, шепот, смех, звон бокалов. Но все это казалось ей чужим, почти враждебным. Мира вела ее через зал, ловко лавируя между полуодетыми парами. — Ты вся напряжена, как струна, — заметила девушка, оглядывая Рене. — Расслабься. Здесь никто не укусит. — Я не… Я просто не понимаю, зачем мне это. — А зачем тебе мечи? — Мира пожала плечами. — Все в этом мире — оружие. Или ты думаешь, что это менее опасно, чем клинок? Рене нахмурилась. — Откуда ты знаешь про мечи? Мира лукаво улыбнулась. — Кайрос рассказывал о тебе. — Что именно он рассказывал? — Рене почувствовала, как по спине пробежал холодок. Мира лишь рассмеялась, звук ее смеха был хрипловатым, будто от частого курения. — О, много чего, — она остановилась у занавеса из тяжелого бархата, придерживая его рукой. — Здесь мы принимаем тех, кто хочет… особого подхода. Рене сжала зубы. — Я не хочу «особого подхода». — А что ты хочешь? — Мира повернулась к ней, и в ее глазах внезапно исчезла вся игривость. Они стали холодными, почти аналитическими. — Потому что, если ты пришла сюда просто чтобы доказать что-то Кайросу или себе — это глупо. Рене замерла. — Я… — Ты боишься, — Мира перебила ее. — Не этого места. Ты боишься, что твой «любимый» действительно такой же, как все. Что он приходил в такие места, трогал таких девушек, как я. И это гложет тебя. Рене не ответила. Мира вздохнула. — Тогда слушай, — она шагнула ближе, и запах дешевых духов смешался с чем-то горьким — возможно, с отчаянием. — Мужчины приходят сюда не за любовью. Они приходят, потому что боятся одиночества. Или потому что им нужно почувствовать власть. Или просто потому что могут. — И это должно меня утешить? — Нет. Это должно заставить тебя задуматься. Если твой мужчина достоин тебя — он не станет сравнивать тебя с теми, кого можно купить за горсть серебра. Рене смотрела на нее, и вдруг злость уступила место усталости. — А если он уже сравнивал? Мира пожала плечами. — Тогда он дурак. Мира остановилась у занавешенного входа в боковую комнату. — Ладно, смотри. Она едва откинула ткань — внутри на низком ложе полулежал мужчина, а над ним склонилась девушка с почти красными волосами. Их движения были медленными, почти ритуальными. — Видишь? Это не просто развлечение. Это власть. Рене почувствовала, как в горле пересыхает. — Я… не хочу этого. Мира продолжала улыбаться как плутовка. — Все хотят. Просто не все признаются. В этот момент сзади раздался голос Кайроса: — Ну что, принцесса, впечатляет? Рене резко обернулась. Он стоял, облокотившись на дверной косяк, с бокалом вина в руке и самодовольной ухмылкой. — Ты невыносим. — Зато прав, — он сделал глоток. — Ну что, теперь понимаешь, чем твой паренек, возможно, занимается в свободное время? Рене сжала кулаки. — Ты хочешь, чтобы я возненавидела его? — Я хочу, чтобы ты видела правду. — А ты уверен, что знаешь ее? Кайрос замер, бокал застыл на полпути ко рту. — Что? — Ты так уверенно говоришь о мужчинах, о Вестеросе, о моем… — Рене не договорила, она не была способна называть Эйгона «любимым», шагнула к нему. — Но ты же даже не знаешь, кто он. В его глазах мелькнуло что-то неуверенное. — Ну так расскажи. — Нет. Она резко развернулась и пошла к выходу. — Эй! — Кайрос бросился за ней. — Куда ты? — Ухожу. — Но мы только начали! — Ты начал. Я — закончила. Он схватил ее за руку. — Ты просто боишься признать, что я прав! Рене резко вырвалась. Слова Миры о том, что мужчины приходят сюда не за любовью совсем не утешали. Сама мысль о том, что любимый человек касается каких-то женщин была противна ей. Эйрена достаточно быстро смирилась со свадьбой Хелейны и Эйгона. Хоть им и пришлось разделить ложе, однако их отношение друг к другу оставалось братско-сестринским. Возможно, пока ее нет, все изменится, но она надеялась, что нет. — Ты не прав! Ее голос прозвучал так громко, что несколько пар в зале обернулись. Кайрос замер. — Почему? — Потому что… — она вдруг сжала губы, словно поймав себя на чем-то. — Потому что «что»? Рене посмотрела на него с внезапной, почти жалкой усталостью. — Потому что он не ты. И прежде чем Кайрос успел ответить, она вышла на улицу, оставив его стоять среди темно-синих и голубых занавесей, и чужих взглядов. Мира прислонилась к стене, наблюдая за этим. — Ну и ну, — протянула она. — Ты ее действительно довел. Кайрос молча смотрел в пустой дверной проем. — Да, — наконец пробормотал он. — Похоже, что так. — И что теперь будешь делать? Он повернулся к ней, и в его глазах внезапно вспыхнул знакомый ей огонь — упрямый, азартный, глупый. — Что же еще? — Кайрос отставил бокал. — Побегу за ней. Мира закатила глаза. — В следующий раз, если захотите поскандалить — идите в сад. Но он уже исчез в дверном проеме. — Ты думаешь, если убежишь, это что-то изменит? Она резко остановилась и повернулась, глаза горели янтарным отблеском в солнечных лучах. — Ты забываешь, с кем говоришь. Ее голос звучал иначе — холодно. Кайрос замер. — О, вот оно что, — он медленно осклабился. — Значит, «принцесса», и вправду сбежавшая знать. Эйрена выпрямилась. В ее осанке было что-то драконье. — Ты действительно думаешь, что имеешь право говорить мне, кто я и чего заслуживаю? — Она сделала шаг вперед. Кайрос запрокинул голову и рассмеялся. — Да, черт возьми, думаю! — он развел руками. — Потому что ты здесь, в Норвосе, а не там. Потому что ты убежала от своего избранника. И потому что… — он наклонился ближе, — …если бы ты действительно верила в свою правду, тебя бы не задели мои слова. Эйрена захотела сделать шаг назад, отступить. Проявить слабость. И она так и поступила: телом чуть отклонилась, сделав небольшой шаг назад. — Ты не понимаешь… — Что? Что твой возлюбленный такой же, как все? Что он будет изменять тебе? Не выдержав, она ударила его. Резко, без предупреждения. Рука врезалась Кайросу в щеку. Он даже не успел уклониться. Удар пришелся четко, со звонким хлопком, от которого его голова резко дернулась в сторону. На щеке тут же проступил красный след от ее пальцев. Кайрос медленно повернул голову обратно, прикусив внутреннюю сторону щеки. В его глазах вспыхнуло что-то дикое, почти звериное. — Ого, — он провел языком по губам, словно пробуя на вкус собственную кровь. — Так-то лучше. Эйрена тяжело дышала, сжав кулаки. — Ты перешел черту, — прошипела она. — Нет, — Кайрос выпрямился, и его ухмылка стала еще шире. — Я ее только нашел. — Не смей говорить так, будто знаешь его! — ее голос звенел яростью. Кайрос вытер кровь с губ и ухмыльнулся: — О, теперь ты проснулась. — Я предупреждала тебя… — Нет, ты предупреждала саму себя, — он выпрямился. — Ты притворялась, что не видишь правды. Но ты видишь. И это сводит тебя с ума. Эйрена задрожала. — Ты не знаешь… — Знаю, — Кайрос внезапно стал серьезен. — Ты цепляешься за свою правду, потому что она — последняя ниточка к твоему миру. Но тот, кого ты любишь никогда не будет тем, кем ты хочешь его видеть. Она закрыла глаза. — …Я ненавижу тебя. — Вранье. — Ты наглый, самоуверенный… — А ты — упрямая, гордая… — И ты прав. Она раскрыла глаза. В них не было слез — только огонь. Кайрос замолчал. — Я знаю, что он не изменится, — прошептала она. — Но у меня нет выбора. Сердцу не прикажешь. — У тебя есть выбор. — Какой? — Остаться здесь. Она рассмеялась — горько, безрадостно. — И что? Стать чьей-то очередной «мимолетной интрижкой»? — Нет, — Кайрос посмотрел на нее прямо. — Стать свободной. Эйрена замерла. Ветер рвал ее волосы с золотистым отблеском, и на мгновение она показалась настоящей Таргариен — дикой, неукротимой. Одинокой. Потом повернулась и пошла прочь. Кайрос не стал ее останавливать. Он стоял, прижимая руку к покрасневшей щеке, и смотрел, как ее стройная фигура растворяется в толпе. — Черт, — пробормотал он, вытирая кровь с разбитой губы. Мира, наблюдая за ними со ступеней борделя, покачала головой: — Ну и ну. На этот раз ты действительно перегнул палку. Эйрена шла. Не бежала — гордость не позволяла. Шла быстро, почти не видя улиц, не слыша шума города. Липкий воздух Норвоса казался теперь не просто чужим, а враждебным. Он обволакивал, как паутина, пропитанная запахом пота, пыли и горечи, оставшейся от слов Кайроса. Свободной. Слово жгло, как раскаленный уголь, брошенный на открытую рану. Остаться здесь? В этом каменном мешке между холмами и лесами? Стать… кем? Призраком, бродящим по чужим улицам? Еще одной Мирой с синяками под гримом? Исчезнуть, как Терракс? Нет. Тысячу раз «Нет». Она дочь Деймона Таргариена. Даже без крыльев за спиной, даже без имени, которое Эйрена боялась произнести вслух здесь. Эта мысль, как костер в стужу, согревала изнутри, но не могла прогнать холод, сжимающий сердце. «Он не такой. Он не такой, как все». Но тень сомнения, которую так яростно посеял Кайрос, уже пустила свои корни. Образ Эйгона — ее Эйгона, с его сдержанной улыбкой и взглядом, в котором она читала то, что боялась назвать любовью — теперь двоился. На него накладывались картинки из «Сада Змеиных Колец»: полумрак, липкие поверхности, чужие прикосновения. «Все мужчины одинаковы». Слова Кайроса, как назойливая муха, жужжали в ушах. «Особенно вестеросские». Она резко свернула в узкий переулок, прижалась спиной к прохладному камню стены. Дрожь, которую она сдерживала, прорвалась наружу. Не от страха. От ярости. Бессильной, всепоглощающей. Ладонь, которой она ударила Кайроса, покалывало. Хорошо. Боль была реальной. Осязаемой. В отличие от всего остального. Почему? Вопрос, обращенный к пустоте неба, к исчезнувшему дракону, к молчащему Вестеросу. Почему все рушится? Почему она здесь, одна, а не там, где должна быть? Почему Эйгон… Она сжала веки, пытаясь вытереть мерзкие картинки. «Он не такой. Он не мог». Но уверенности не было. Только страх, что Кайрос, в своем цинизме, оказался прав. Что ее вера — лишь красивый самообман. Послышались шаги. Быстрые, настойчивые. Знакомые. Они эхом отдавались в узком переулке еще до того, как она увидела его фигуру, перекрывающую выход на солнечную улицу. Кайрос остановился в двух шагах от неё. Дышал тяжело — значит бежал. На левой щеке ярко алел след ее пальцев. Глаза горели — не яростью, а странной смесью азарта, досады и чего-то еще, что она не могла назвать. Он вытер тыльной стороной ладони капельку крови в уголке рта. — Убегаешь от свободы, принцесса? — его голос был хрипловат, но прежняя язвительность звучала приглушенно. Как будто удар сбил спесь, оставив только упрямство. Эйрена выпрямилась, оттолкнувшись от стены. Гордость, как щит, вновь поднялась внутри. — Я ухожу от безумия. От тебя. Хотя безумие — часть Таргариенов. — Я — единственное, что у тебя здесь есть, что не притворяется, — он сделал шаг вперед. — Я не рисуюсь благородством. Не обещаю вечной верности. Я показываю грязь, как она есть. Разве это не честнее твоих вестеросских иллюзий? Эйрена сжала переносицу. — Ладно, возможно, я просто защищала образ в своей голове. Он не святой. Далеко не святой и часто посещал бордели. Ему плевать! — Эйрена в порыве эмоций всплеснула руками. — Еще мой верный друг бросил меня. О нем не слышно вторую неделю. Друг. Просто друг. Не дракон. Не Терракс. Кайросу не нужно знать о том, что она ждет огромного черно-золотого ящера, дышащего огнем. Кайрос застыл, его рот приоткрылся, но слова застряли в горле. Он выглядел так, будто его ударили веслом по голове. — Да, ты честен, но твоя «честность» — это яд, Кайрос! — прошипела она. — Ты пытаешься отравить все, к чему я прикасаюсь! Он не смутился. Наоборот, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Может и так. Но я вижу тебя. Настоящую. Запертую в башне из страха и тоски по какому-то пареньку и, как оказалось, другу, который, может, уже сдох где-то в горах… Она бросилась на него. Не для удара. Это был инстинкт, чистый и яростный. Защитить последнюю святыню. Защитить Терракса от этих слов. Руки вцепились в его рубаху, толкая назад, к противоположной стене. — Молчи! — ее крик разорвал тишину переулка. — Не смей говорить так! Кайрос не сопротивлялся. Позволил ей прижать себя к камню. Его дыхание было горячим на ее лице. В глазах не было страха. Был… интерес. И понимание. Он поймал ее за запястья. Крепко, но не больно. — Вот она, — прошептал он хрипло. — Дикая. Настоящая. Не принцесса в изгнании. Ты. Та, что бьется, когда задета за живое. Та, что ненавидит. Та, что может любить так же яростно. Зачем прятать это под вестеросскими манерами и тоской по недосягаемому мужчине? Эйрена пыталась вырваться, но его хватка была стальной. Она чувствовала жар его тела, запах вина, пыли и чего-то острого, мужского. Чувствовала бешеный стук собственного сердца. Это было невыносимо. Близко. Опасно. — Отпусти, — ее голос дрогнул, ярость внезапно сменилась паникой. — Почему? Боишься? Боишься себя? — Он наклонился чуть ближе. Его взгляд скользнул по ее губам, потом снова встретился с ее глазами. — Или того, что я прав? Что ты живешь здесь и сейчас, но боишься признаться в этом самой себе? И что эта жизнь — не в письмах к призракам, не в ожидании, а в этом… — он сжал ее запястья чуть сильнее, — …в этом огне, что горит в тебе? Огонь. Слово Таргариенов. Слово драконов. Оно обожгло ее. — Нет… — прошептала она, но в этом отрицании не было силы. Была растерянность. Усталость. Головокружительная близость человека, который видел ее насквозь и использовал это как оружие. Она вновь попыталась высвободить руки, и он позволил это, расслабив хватку. Заполучив свободу, в тот же миг Эйрена сделала шаг назад. Еще один. Лишь бы оказаться на комфортном для себя расстоянии от этого человека. — А вдруг я никакая не «принцесса», а обычная девчонка, которая сбежала, потому что убила кого-то? — Ты? Убийца? — он рассмеялся, но звук вышел нервным. — Нет уж, принцесса. Ты можешь притворяться кем угодно, но кровь на руках — это не про тебя. — А если это так? — она наклонилась ближе, ее голос был хитрым. — Что тогда, Кайрос? Испугаешься? Он не дрогнул. — Нет. — Почему? — Потому что я видел твои глаза, когда ты говорила о своем отце, — Кайрос прищурился. — Ты не убийца. Ты — беглянка, которая скучает по дому. И я знаю, как они выглядят. Эйрена отпрянула, будто ее ошпарили. — Ты ничего не знаешь. — Знаю, — он шагнул вперед, не давая ей сбежать. — Ты сбежала не потому, что совершила что-то ужасное. Ты сбежала, потому что хотела этого. Ее дыхание участилось. — Замолчи. — Не смогла принять, что твой возлюбленный — такой же, как все. Не смогла смириться с тем, что твоя семья — это гнезда змей, — он не знал, говорит ли правду, но сохранял уверенность в голосе. — И теперь ты здесь, в Норвосе, пытаешься доказать себе, что можешь быть кем-то другим. — Я сказала — замолчи! Она вновь замахнулась, но он поймал ее запястье. — Нет, — Кайрос притянул ее ближе. — Хочешь опять ударить меня — бей. Хочешь ненавидеть — ненавидь. Но не ври себе. Эйрена дрожала. — Ненавижу тебя. — Вранье. Она вырвалась и отступила на шаг. — Что ты хочешь от меня? — Правду. — Какую еще правду?! — Почему ты действительно здесь? Она отвернулась. Ветер трепал ее волосы, закрывая лицо. — Потому что я испугалась. Кайрос не ответил. — Испугалась, что выйду за ненавистного мне человека… и стану как моя кузина, — ее голос дрогнул после упоминания Хелейны. — Что буду смотреть, как он спит с другими, и делать вид, что ничего не происходит. Что однажды мои дети переживут то же, что и я. Испугалась, что цепь из обязанностей и долга на моей шее затянется слишком сильно, — она сжала кулаки. — А потом… я поняла, что даже не знаю, люблю ли его. Или это просто потому, что я всё выдумала. Кайрос медленно выдохнул. — Вот и все, — кивнул Кайрос. — Что «все»? — Настоящая причина, — он ухмыльнулся, но без злости. — Ты не убегала от чего-то. Ты искала себя. Эйрена посмотрела на него, и в ее глазах было что-то новое — уязвимость. — И что теперь? — Теперь? — Кайрос развел руками. — Теперь ты выбираешь. Вернуться… или остаться здесь и узнать, кто ты на самом деле. Она задумалась. — А если я выберу «здесь»? — Тогда, — он сделал театральный поклон, — я могу предложить тебе образовательную прогулку по Норвосу. Без борделей. Эйрена рассмеялась — впервые искренне. — Ты неисправим. — Это комплимент? — Нет. — Значит, будете сопровождать меня и дальше, принцесса? Она посмотрела на дорогу до «Сада Змеиных Колец», плавно перевела взгляд на улицу перед ней, потом на Кайроса, и сделала шаг к нему. — Только если ты перестанешь называть меня «принцессой». — Как прикажешь, Рене. Она покачала головой, но улыбка не сошла с ее губ. — Пойдем. Покажи мне настоящий Норвос. И они пошли — уже не споря, не крича, а просто шагая рядом — две потерянных души в городе, где можно быть кем угодно.

⚔⚔⚔

Перо замерло над пергаментом, капая чернилами на исписанный уже тремя попытками текст. «Седьмое пекло», — подумала она, отбросив перо в сторону. Затем поднесла лист к горящей свече, завороженно смотря на огонь, пожирающий ее собственный почерк, состоявший из острых букв. Сесть бы сейчас на Терракса и выкрикнуть: «Dracarys!» в темное небо, обжигаясь теплом драконьего пламени. Воспоминания о мощных мышцах дракона под собой, его черно-золотых крыльях и громком рёве принесли с собой лишь печаль и тоску. Ей хочется домой. Хочется увидеть Терракса. Хочется ужинать с семьей на Драконьем Камне, а не сидеть в затхлом подвале с узкой кроватью и тусклой свечой. Ей страшно писать письмо. Вдруг ворона перехватят? Вдруг недруг узнает, кто она такая и будет использовать это против Таргариенов? Быть может Кайрос прав и стоит просто исчезнуть для всех? Эймонду найдут другую невесту, вероятно. Эйгон найдет себе другую девушку для развлечения или обратит внимание на Хелейну. У отца есть еще две любимые дочери и их с Рейнирой сыновья. Ничего не изменится от ее исчезновения. Тетушка Рейнис единственная знает, что Эйрена куда-то полетела, но только на пару дней. «Пару дней» закончились более недели назад. Более недели, а Терракс так и не вернулся. Где он вообще? Куда мог улететь дракон? Может он вернулся на Драконий Камень или в Королевскую Гавань? Если он прилетел в Вестерос, если это так, то как отреагировала на это Рейнира? Эйрена сжала пергамент в кулаке, чернила размазались по ее пальцам. — Пекло, — прошипела принцесса со всей злостью. Она швырнула смятый лист в угол, где уже лежали три других таких же. «Дорогой отец…», — слишком формально. «Эйгон, ты сволочь…», — слишком эмоционально. «Тетушка Рейнис, я жива…», — слишком слабо. «Рейнира, любимая сестра…», — слишком никчемно. Ни одно из этих писем не выражало того, что она чувствовала. Ни одно не могло передать ни ее страха, ни гнева, ни этой удушающей свободы, которая давила на грудь тяжелее, чем любая цепь. Она потянулась к кубку с вином — дешевым, кислым, норвосским. Это было не то сладкое алое золото, что лилось рекой на пирах в Королевской Гавани. — Может, оно и к лучшему, — прошептала Эйрена, глядя на дрожащую отблесками свечу на поверхности вина. «Может, они уже решили, что я мертва». Мысль была одновременно ужасающей и освобождающей. Стук в дверь прервал все эти терзания, унес их, как ветер уносит дым. — Входи. Дверь скрипнула, на пороге появился Кайрос с подносом в руках. На нем дымилась миска с похлебкой и кусок черного хлеба. — Решил, что ты снова забыла поесть, — сказал он, ставя еду на стол. Эйрена посмотрела на еду, потом на него. — Ты что, теперь мой слуга? — Нет, но мне несложно. Эйрена проигнорировала похлебку, вместо этого уставившись на него. — Почему ты здесь? — Потому что мне скучно. — Правда? — Нет, — он наклонился вперед. — Потому что ты снова заперлась здесь, как в клетке. И я подумал — может, тебе нужен пинок. — Пинок? — Чтобы перестать ныть и выйти в город. Эйрена закатила глаза. — Я не ною. — Ага, конечно, — он ткнул пальцем в смятые письма в углу. — Пишешь, рвешь, пишешь снова. Это не нытье? Это продолжается второй день. Сегодня письма было четыре. Вчера семь. — Это… — она замялась. — Страх, — Кайрос закончил за нее. — Ты боишься, что если отправишь письмо, тебе придется выбрать. А если не отправишь — можешь притворяться, что выбора нет. Эйрена сжала кулаки. — Ты действительно думаешь, что знаешь меня так хорошо? — Думаю, что знаю этот взгляд, — он усмехнулся. — Видел его в зеркале. А еще я неплохо читаю людей. Она хотела огрызнуться, но вдруг заметила — его глаза, обычно насмешливые, сейчас были серьезны. Почти тревожны. — Что с тобой случилось, Кайрос? Он откинулся на стуле, избегая ее взгляда. — Обычная история. Любил. Верил. Обжегся. — Кто она? — Он, — Кайрос резко встал. — И это неважно. Важно то, что ты застряла, принцесса. А я ненавижу, когда люди застревают. Эйрена вздохнула. — И что ты предлагаешь? — Выбирай, — он развел руками. — Либо ты пишешь это чертово письмо и отпускаешь прошлое, либо сжигаешь все и начинаешь новую жизнь. Решай. Она посмотрела на свечу, на чернила, на смятый пергамент… Эйрена посмотрела на смятый пергамент в углу. На чернильные пятна на пальцах — кроваво-черные, как крылья Терракса. «Дорогой отец…», «Эйгон, ты сволочь…», «Тетушка Рейнис, я жива…». Слова-призраки, отрава сомнений. Мысль о том, что они уже считают ее мертвой, снова пронзила грудь — ледяной иглой облегчения и жгучего стыда. Беглянка. Трусиха. — Они будут искать, — прошептала она, больше себе, чем ему. Тетушка Рейнис… Отец… Они не поверят в её гибель. Они знают Терракса. Знают ее. Знают, что она не сдается без боя. Но что, если Терракс вернулся один? Картина вставала перед глазами: дракон, приземлившийся на Драконий Камень без всадника, ревущий от ярости и тоски. Что подумала Рейнира? Что решил отец? Злость на себя смешалась с дикой, иррациональной надеждой — он жив, он вернется, он найдет ее. — А если я не готова? — Тогда я помогу. Кайрос схватил одно из недописанных писем и поднес к пламени. — Нет! — Эйрена вскочила, но было поздно. Бумага вспыхнула, превращаясь в пепел у нее на глазах. Огонь, что является символом ее рода; мощью драконов, которые часть их дома. Огонь оставлял лишь тот же пепел от трех ее писем, такой же, как 126 лет назад оставляли после себя Завоеватели: Эйгон, Висенья и Рейнис. — Вот видишь, — прошептал он, наблюдая, как огонь пожирает слова. — Тебе страшно, но не больно. Она хотела кричать, хотела ударить его… но не могла. Потому что он был прав. — Что теперь? — Теперь, — Кайрос раздавил пепел пальцами, — мы идем на набережную. Пить дешевое вино. Слушать песни. И забывать о том, кем мы должны были быть. Эйрена задумалась. Всего неделю назад она бы никогда не согласилась на это. Но сейчас… — Только если вино будет лучше, чем это, — она толкнула кубок. Кайрос рассмеялся. — Обещаю, принцесса. — Я же сказала… — Знаю, знаю, — он открыл дверь и сделал театральный жест. — После тебя, Рене. Она в последний раз оглянулась на комнату — на свечу, на чернила, на пепел от писем, которые никогда не будут отправлены. «Эгоистка», — подумала она, но отвернулась, чтобы шагнуть вперед — в ночь, в шум, в Норвос. Ветер на речной набережной ударил в лицо — влажный, живой, с запахом рыбы, дегтя и табака. После духоты подвала воздух показался ледяным ножом. Рене вздрогнула, но не отступила. Шум захлестнул ее: крики рыбаков, разгружающих ночной улов, пьяные песни из распахнутых дверей таверн, смех женщин в слишком ярких платьях. Хаос. Грубый. Липкий. Но настоящий. Не та тишина, что давила в каменной клетке, где тлели письма, которые никогда не увидят Вестерос. — Ну? — Кайрос стоял рядом, наблюдая. Насмешливость в его глазах притупилась, сменившись любопытством. — Как тебе настоящий Норвос, Рене? Она втянула воздух полной грудью, ощущая, как холод пробирается под кожу, вытесняя запах горящего воска, огня и пергамента. — Громко, — ответила она, и уголки губ дрогнули. — И пахнет. Не лучше гаваней, что я знала, но… по-другому. — По-другому — это и есть жизнь, — он ткнул пальцем в сторону таверны с вывеской «Старая Форель». — Вино там — дерьмо, но дешевое и лучше, чем у деда в погребе. Идеально, чтобы… не думать. Они протиснулись сквозь толпу. Рене отшатнулась, когда пьяный мужик в легких и грязных одеждах едва не врезался в нее. Кайрос ловко придержал его, что-то резко буркнув на низком валирийском. Мужик пробормотал извинения и поплелся прочь. — Держись ближе, — бросил Кайрос, не оглядываясь. Внутри «Старой Форели» было жарко и глухо от гула голосов, звонких ударов кубков о столы, хриплого пения. Воздух был густой, сладковато-кислый от дешевого вина, пота и жареной рыбы. Кайрос вернулся к ней, протискиваясь к стойке, с глиняным кувшином и двумя такими же грубыми кружками. — Держи, — сунул он одну ей в руки. Налил мутной, темно-красной жидкости, пахнущей уксусом и забродившими ягодами. — Наш нектар. Пей медленно, а то утром проклянешь меня и весь Норвос. Рене осторожно пригубила. Вино ударило в нос кисло-терпкой волной, обожгло горло. Она скривилась, кашлянула. — Ужасно! Кайрос рассмеялся — громко, вызывающе. — Ага! Зато честно! — он чокнулся с ее кружкой так, что вино плеснуло через край. — За что пьем, Рене? За сожженные письма? Или просто за то, что ты здесь, а не гниешь в своей конуре? Она посмотрела на мутную поверхность в кружке. Отражение масляного светильника дрожало, как далекая звезда. За что? За страх, что сжимал горло? За лицо, которое начинало расплываться в памяти? За боль, что грызла изнутри, как крыса? За стыд из-за побега? — За то, чтобы хоть на одну ночь забыть обо всём, — тихо выдохнула она и сделала большой, обжигающий глоток. На этот раз кислота и горечь показались нужными. Острыми. Отрезвляющими в своем огне. Кайрос прищурился, изучая ее. — Забыть… — повторил он, задумчиво вращая кружку. — Сильная штука. Особенно здесь, — он махнул рукой, очерчивая дымный зал. — Каждый второй здесь пьет, чтобы забыть. Голод. Долги. Нож в спину от вчерашнего друга. Любовь, которая сожрала душу. Ты не одна такая. Они нашли место у стены, рядом с молчаливыми моряками, пахнущими сыростью и водорослями. Шум стал фоном, обволакивающим коконом. Вино текло по жилам тупым, разливающимся теплом. Кайрос что-то рассказывал — про патрули на реке, про глупого и давно почившего пса своего деда. Его голос, обычно колючий, сейчас звучал ровно, фоном. Она ловила его слова краем сознания, но мысли уплывали далеко. «Почему? — стучало в висках в такт ударам кубков. — Почему я сбежала? От него? От себя? От той жизни, что душила, как корсет?» Образ встал перед глазами: праздник в Красном замке. Он танцует с кем-то, его смех доносится до ее слуха, а его глаза… в них мелькает тот самый оценивающий блеск. «Все они такие», — подумала она с внезапной, пьяной горечью. Она сделала еще глоток. Больше. Вино ударило в голову, затуманило края зрения. Шум таверны стал гудеть глуше. Лица расплывались. Только его лицо оставалось четким. Слишком четким. И боль. Шум «Старой Форели» грохотал где-то далеко, словно под толщей воды. Слова Кайроса: «…а пес так и гоняется…», — терялись в гуле собственной крови, стучавшей в висках. Рене кивала, но мир плыл. Кислое норвосское вино в кружке казалось оскорблением после бархатного арборского красного, что лилось рекой в его покоях… С ней. Он был огнем… но огнем, обжигающим многих. Вспышка памяти: Эйгон после разговора с матерью угрюмый, напряженный, плечи ссутулены под невидимым грузом. Он швырнул пустую хрустальную стопу из-под арборского в камин, где стекло звонко лопнуло об угли. Потом резко обернулся к ней, и в его лиловых глазах горел не смех, а озноб отчаяния и злости. Они светлее, чем у Хелейны, ее кузины. Она тихая, но веселая и жизнерадостная, часто бледная, с мягким взглядом и обвенчана с Эйгоном. Их брак был политикой. Цепями, и он задыхался в них. А потом он находил утешение. В бочке арборского. В крепких объятиях служанки с пышными формами, мелькнувшей в темноте коридора, когда Эйрена шла к нему. В посещениях борделей или других заведений, о которых шептались пажи. Боль тогда была острой, унизительной. Не потому, что он любил их, нет. Он не любил. А потому, что он бежал. От нее? От Хелейны? От себя? От этой удушающей жизни? И она понимала. И ненавидела себя за это понимание. И зависть к тем безымянным женщинам, которые давали ему простое, телесное забвение, которого она, Эйрена, дать не могла. — Рене? Эй, Норвос зовет! — Кайрос коснулся ее плеча. Она вздрогнула, образы рассыпались. Его лицо двоилось. — Я здесь, — прошептала она, голос был хриплый, чуждый. Сделала еще глоток кислятины. Гадость. Но знакомая гадость, как и та знакомая боль в груди. — Голова… тяжелая. Как после… его арборского. Только без… тепла. Кайрос хмыкнул. — Твой «Он» явно знал толк в выпивке. Но наш норвосский уксус — не арборское. Может, остановимся? А то до твоей норы не дотянешь. Нора. Холодная. Одинокая. Как и она. Ничейная. Рене. Имя-убежище. — Не надо… туда, — выдохнула она. — Там… стены давят. И пахнет… — она замолчала, чуя призрачный запах арборского и… дешевых духов из борделя, смешанный с ароматом лаванды, который любила Хелейна. Тошнотворный коктейль. Она закашлялась, волна тошноты подкатила с новой силой. Свет заплясал. Она вцепилась в стол. Кайрос что-то сказал, но его слова утонули в шуме. Вспышка в памяти. Утро после одного из его «побегов». Она зашла к нему под предлогом. Он сидел у окна, бледный, помятый, глаза красные, пустые. От него пахло перегаром, потом, чужими духами. Он не смотрел на нее. Тогда Эйрена вновь почувствовала страх, что однажды и сама могла бы стать плачущей женой, ждущей неверного мужа из борделя. Цепь. Позолоченная, но цепь. — Он возвращался… — прошептала она, глядя в мутное вино, как в гадальное зеркало. — С чужим запахом… И глазами… пустыми, — голос сорвался. — Или к своей законной. Ком, горячий и колючий, встал в горле. «Не надо плакать». — Кто возвращался? Кто ждал? — голос Кайроса стал острее, ближе. Он наклонился, пытаясь поймать ее блуждающий взгляд. — Рене? О ком ты? Она вздрогнула, отшатнулась на стуле. Движение было резкое. Мир опрокинулся. Тошнота захлестнула. Она вскочила, опрокидывая кружку. Темная жидкость растеклась, как кровь, капая на ее штаны. — Воздух… Надо выйти… — прохрипела она, спотыкаясь, хватаясь за стулья. Душно. Пахнет вином и страхом. Кайрос схватил ее крепко под локоть. — Вот черт! Пошли, быстро! — его голос прозвучал резко. Никакой прежней расхлябанности. Он протащил ее к выходу сквозь толпу. Рене шаталась, ноги не слушались. Взгляды кололи ее спину. Пьяная. Чужестранка. Никто. Рене. Но боль — та же. На улице её хлестнул ледяной ветер. Он врезался в лицо, освежающе-болезненно. Рене вдохнула судорожно, захлебываясь сыростью и свободой. Тошнота прорвалась. Она бросилась к парапету, к черной воде, высвобождая желудок — мучительно, громко, пусто. Кислое вино. Горечь прошлого. Стыд за него. За себя. За Хелейну. Кайрос держал ее, не отпуская. Когда конвульсии стихли, он молча протянул платок. Грубый. Настоящий. — Вот. Протри лицо. Она вытерла губы, глаза. Слез не было. Только жжение от рвоты и ледяной ветер. И стыд. Глубокий. Всепоглощающий. Она сбежала не только от долга. Она сбежала от картины своего возможного будущего: быть Хелейной. Ждать. Плакать в платок с бабочкой. Ненавидеть запах чужих духов на муже. Или… стать циничной, как некоторые дамы при дворе, закрывающие глаза за власть или покой. Она выбрала ничто. Рене. — Прости… — прошептала она в темноту, не в силах смотреть на него. — Ничего, — его голос был неожиданно ровным, без насмешки. — Видал и не такое. Особенно от тех, кто бежит от… семейного очага, — он сделал паузу. — Ты сказала «законной». Значит, он женат. Рене кивнула, не поднимая головы. Слов было не нужно. Позор висел между ними тяжелой завесой. — И ты… — Кайрос искал слова. — Любила его. Любишь. Несмотря на… все это, — он махнул рукой, вмещая в этот жест и бордели, и пьянство, и бледную Хелейну. — Он был… огонь, — выдохнула Рене, голос был разбитый. — Мой огонь. В его холодном мире. Пока не гасил себя вином… или чужими телами… искал тепло в других, — она шумно выдохнула и провела руками по лицу. — Да, он женат, но то политика, долг, и не более. А я… я была одной из тех, кто давал ему тепло. Тайно. Как воровка. Как… — она не договорила. Стыд сжег последние слова. — И ты сбежала, — закончил Кайрос. Это был не вопрос. Констатация факта. — Не только от него. От себя. От того, кем могла стать. Рене закрыла глаза. Да. Именно. От цепи брака, который мог быть их уделом. От горькой участи Хелейны. От себя — ревнивой, страдающей, неспособной принять его таким, порочным и родным. Она сбежала, чтобы не сломаться. Чтобы не возненавидеть. Чтобы спасти тот чистый огонек, что горел между ними в редкие, настоящие моменты. Но спасла ли она? Или предала? — Я… испугалась, — призналась она шепотом. Самое страшное признание. Не в любви к женатому. Не в ревности. А в трусости. Кайрос вздохнул. Звук был усталым, знающим. — Страх — штука сильная. Иногда спасает. Иногда калечит, — он осторожно потянул ее от края набережной. — Пойдем, Рене из Ниоткуда. Пора в твою холодную нору. Хотя бы чтобы не замерзнуть насмерть под этим проклятым ветром. Она не сопротивлялась. Пустота внутри была абсолютной. Силы иссякли. Она шла, полностью отдавшись его ведущей руке, шатаясь на ослабевших ногах. Ветер выл, вырывая из тела остатки тепла. Дрожь сотрясала ее. Мысли об Эйгоне — и сияющем весельем, и пьяном, и смеющемся — обрушивались лавиной, перемешанные с ликом кроткой Хелейны и собственным позором. Но сквозь эту тьму пробивалось лишь одно ощущение — твердая рука Кайроса, ведущая ее сквозь холодную ночь чужого города в одинокое убежище. Она напилась, чтобы забыть. Но вспомнила все. И теперь была лишь тенью, Рене, никем, идущей по камням под насмешливые звезды, унося в душе не огонь, а пепелище того, что когда-то могло быть любовью, но стало лишь болью и бегством.

⚔⚔⚔

Пот стекал по спине, впитывался в ткань белой ночной рубахи. Тяжелое частое дыхание вырывалось изо рта. Глаза были широко распахнуты, а руки сжимали одеяло. Страх. Вот что она испытала. Эйрена замерла напротив свечи, сердце колотилось так сильно, что казалось, сейчас оно вырвется из груди. — Мне почудилось, — прошептала она, но голос звучал чужим. Перед глазами все еще стоял жуткий образ: маленький серебряный дракон, его тонкие крылья рвались в зубах огромного чудовища с темной чешуей. Кровь, капающая в море, куски мяса, падающие с неба. Эйрена сжала веки, но картинка не исчезала. — Боги… что это только что было? — прошептала она, закрывая рот рукой от осознания. Маленький серебряный дракон. Таким из всех Таргариенов был только Арракс — дракон Люцериса. Сына Рейниры. — Люк… Имя сорвалось с ее губ, как предсмертный стон. Эйрена сорвалась с места, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвет грудь. Это было чем-то в огне. Пламя в свечи показало ей это. Она знала. Чувствовала. Драконы были частью их крови, их души. И если Арракс погибал — это значило, что… — Нет. Нет-нет-нет. Она же не сумасшедшая… так какого Иного это было?! Эйрена схватилась за край кровати, пальцы впились в дерево, оставляя царапины. Во рту пересохло, а в ушах стоял тот самый последний писк Арракса — тонкий, детский, полный ужаса. «Это не может быть правдой…». С Люком все хорошо. Он сейчас дома. В безопасности. Рядом с Джейсом и Рейнирой. Отец не даст их в обиду. Все хорошо.