Ещё один хищный Олень

Аластор владел магией вуду. С точки зрения духов Лоа, это они ему её давали. Вообще с точки зрения духов многие вещи виделись немного иначе. Например, духи не жили в том же мире, что их контрактор, даже время мира для них со стороны смотрелось иначе. Потому предсказать будущее, некоторые события и поступки, им было легче. А ещё духи находились в пространстве между миров, могли находить связи, будто небрежным стежком ниток сшивать, устанавливать связь между мирами. И для них слова и прозвища, титулы, клятвы были реальными ориентирами и имели вес, давали силу вмешаться. И в одном из миров их привлекла дружеская беседа посреди болот. Кто-то шёл через топи и на привале называл себя хищным оленем, поедающим мертвечину, и смеялся. Духи прислушались. Этот демон был удивительно похож на их контрактора, и непохож вовсе. Духи пригляделись лучше и поняли, что это человек, по крайней мере он считал себя человеком и знать не знал о своих способностях. Ни о том, что мог сам, ни о том, какую власть над ним самим давали его же собственные слова.

***

Эмиль с восхищением, как и всегда, как с самых детских лет, посмотрел в спину Рокэ. Алва, "Ворон", был великим полководцем, он не проиграл ни одной битвы, всегда делал невозможное, даже когда оно казалось безумием. Эмиль один из немногих знал, какой решимости и ран это его другу стоило. Сейчас, когда они шли через топи Ренквахи, Эмиль знал, что как Рокэ Алва готов заплатить за победу любую цену, но исхитрится и либо заплатит мало, либо вообще ещё и будет в выигрыше, так и сам Эмиль Савиньяк, верный и честный союзник, поможет всем, что в его силах. И тоже благодаря своей фамильной удаче останется в выигрыше. Топи Ренквахи не зря считались непроходимыми. Они таковыми и были. Нет, пока они шли по этому надорскому болоту, обмазавшись смесью морисских специй и жира, чтобы солдат заживо не высосал гнус, пока вязали ельник к ногам и шли над вязкой трясиной, как бергеры Торки по снегу на снегоступах, пока кипятили воду и сдабривали её кэналлийскими лекарствами (даже думать не хотелось, сколько рубинов из казны своих владений Рокэ потратил на закупку снадобий на этот поход), пока разведывали топи и ориентировались по прямо тут придуманной Рокэ гениальной системе меток, пока они справлялись тем, что мог сделать человек, непроходимое переставало быть непроходимым. Когда они прошли уже четыре пятых пути, судя по картам, Эмиль восхищенно проговорил на привале: — Росио, ты можешь всё что угодно, этот поход казался безумием, но мы же в самом деле успеваем подсечь их и ударить внезапно! — он восхищенно рассмеялся. — Братец, угомонись, это выражение делает тебя в самом деле похожим на оленя, очень юного, — Лионель, старший брат-близнец, умел скрывать свои чувства и держать себя в руках куда лучше. — Да брось, братец, все знают, что "Олени" Талига не травоядные и способны не только огрызаться, но и вырвать кусок мяса! — рассмеялся Эмиль, напомнив ходившую в народе присказку об их фамильном гербе. — И, судя по всему, поедать мертвечину, раз уж мы пируем за одним столом с Вороном! — мрачно пошутил старший и рассмеялся своей остроте. Рокэ каркающе, в самом деле оправдывая птицу со своего герба, рассмеялся. И обнял обоих таких непохожих по характеру и одинаковых с лица дорогих друзей. Они вместе смеялись, и победа была близка. А ещё своими словами посреди болот они привлекли внимание духов Лоа. Более того, своими словами о поедании гнилой плоти создали для духов подобие лазейки, чтобы связать подобное с подобным. И произошла мелочь, которой Эмиль не придавал значения годы. Они вышли к краю озерца посреди болот, по словам Рокэ, болота в южных землях примерно вот такими и были, как этот странный кусок. Только там от жары, а здесь, на севере, видимо, из-за горячих источников. Воздух был влажный, теплый, душный. Стлался совсем другого оттенка туман. Зелень растений была мягкой и зловещей, пахло гнилью куда сильнее, чем во всём прочем болоте, и нежным мерцающим маревом висели светлячки. Эмиль, рождённый в теплых, но не знойных землях Эпинэ, позабывший за время службы на Севере, каково это, лёгкой оленьей походкой аккуратно пошёл прогуляться в ночи по кромке этого странного болота. Или он задремал, и ему это приснилось, поскольку пусть и олень, но не стал бы он делать такую глупость! Конечно, ему приснилось. Ведь не могло быть в болоте никого, кроме здешних зверушек и пришедших солдат. Но ему стали задавать вопросы голоса. — Олень? Хищный олень? Олень, который ест мертвечину, да? Олень, который всё готов сделать, чтобы победил его командир? Это был сон, и Савиньяк не имел привычки вести себя во сне иначе, чем вёл бы средь бела дня. Брат, матушка и Росио также попросту смирились, что Миль всегда был одинаковым, и приучить его к придворным хитростям и притворству невозможно, хороший честный воин. — Ха-ха, да, это так! Я Савиньяк, какой есть. — Хищный олень, ты возьмёшь нужное для победы, если предложим, чтобы Рокэ Алва не сгинул в топях, не проиграл? — спрсили будто бы светляки или камыш. — Если бы было так, то без малейших сомнений! Но он победит и без моей помощи, это Ворон! К тому же, если уж заключать сделки, то обсудить это нужно с моим братом. — Нет. Лионель Савиньяк не носит улыбки, а ты улыбаешься всегда, даже когда тебе и тем, кто тебе дорог, больно. — И то верно, я смеюсь, и когда весело, и когда всем тяжко, и когда убиваю! Это точно был сон, только собственные же сны могли знать, чего сто́ит младшему-старшему Савиняку носить свою улыбку всегда. Пять лет назад на Рокэ было совершено покушение. И из любящего жизнь кэналлийца молодой герцог превратился в самом деле в Ворона со злыми, полными тоски глазами. Рокэ приехал к ним израненный, не столько от ударов стали, сколько от удара любимой в спину. И покуда он отлеживался в бинтах, а граф Арно Савиньяк искал виновных, Эмиль был рядом и шутил, не давал провалиться во мрак горя. А потом Борн поднял восстание. И отца, Арно Савиньяка, застрелил на переговорах предатель, тот, кого Савиньяк считал другом, вопреки всем предупреждениям. Матушка, сама несломимая графиня Арлетта Савиньяк, в трауре заперлась на год в своих комнатах. Лионель взвалил на себя дела графства, не только те, что были в ведении отца, но и интриги матери. Стал главным. Ли с детства был серьезен, а теперь держал голову так, будто в самом деле носил тяжесть незримых оленьих рогов. Их младший, Малыш, Арно-младший осиротел, разом лишился и отца, и, на год, матери. И Эмиль был тем, кто вмиг будто опустевшем поместье, продолжил смеяться и улыбаться. Возить Малыша на охоту на оленей, учить фехтовать. Тем, кто утаскивал Ли выпить вина, когда тот засиживался за бумагами до рассвета. И тащил веселиться обоих, когда к ним приезжал Рокэ. Да, он продолжал улыбаться, и когда его солдаты гибли под пулями, он со смехом, кровожадным азартным смехом, вёл кавалерию в бой. За ним шли. И брали победу. Он улыбался и за карточным столом, тоже всегда. И потому, хоть и был плох в интригах и придворных хитростях, мало кто мог обыграть Оленя. Ведь он улыбался и при хорошей карте, и собственному блефу при плохой. Он один знал, чего стоит вечная улыбка, что это не только знак радости, но и угроза, и щит. О, если бы он только знал, как обрадовал духов ещё одной чертой-сходством с их контрактором, и с каким нетерпением духи сказали следующую фразу! — Ты верная тень своего брата и служишь Ворону, Олень. — Всё так. Они умнее, и им лучше знать, мне неохота забивать голову липким и грязным, я выполню их приказы так хорошо, как могу, и в этом моя помощь куда как лучше! Я буду тем, кто верен. — Вспомни об этом, когда тебя предадут, Олень. Когда убедишься, что души тех, кем ты дорожишь, сгнили, вспомни, что ты один всегда улыбаешься и верен своему слову. — Ха-ха-ха, этого не будет! — Готов поклясться? — Готов спорить! — И что же будет твоей ставкой? — Если уж заключать пари, то стоит спорить на что-то достойное! Тем более, я уверен в своей победе! — Эмиль не первый и не десятый раз ставил на Рокэ. Это было нечестно, ведь он знал Рокэ Алву и его способности и таланты, и его упрямство. Но это было совершенно по чести и по правилам, поскольку все спорщики сами соглашались спорить. Так же, как и с близнецом они ещё с детства устраивали розыгрыши, и он, младший, никогда дословно не лгал. Это Эмиля всегда веселило. Он рассмеялся: — Что же, если в самом деле окажется, что я предан и обманут, и служу зря, и сердце Рокэ сгнило, а я не заметил, а ха-ха, сердце Ли сгнило, а моё, вдруг, осталось чистым, вопреки нашей связи, то такая жизнь и судьба в самом деле не будут мне нужны. Да и ни к чему будет моя улыбка и моя шпага для таких негодяев вместо защитников Талига. Но если я выиграю, то вы будете знать, что я близнец самого славного Оленя-трупоеда и хитреца с гордым сердем, и служу самому грозному и мрачному, овеянному страшными сплетнями благородному защитнику королевства, и дадите мне... Например, те самые силы, что якобы присущи Савиньякам согласно сказкам крестьян в Сэ, — раз уж это был сон, и голоса в нём говорили поэтично, как в балладах, то он тоже мог их передразнить в той же манере. — Что же, гордый олень, ты веришь в своих друзей, пусть они и жутки, ты горд ими. Ты был бы прав. Но этот мир едят крысы и точит скверна. И мы тоже его можем пожрать или забрать, и ты отдаешь это тело, это мясо как путь для нас. Если мы окажемся правы. — Вы такие сильные? Ха! А что если так: вы сумеете сделать так, чтобы оказалось, что я говорю правду? — Ты хочешь сделку? — в воздухе поплыли зелёные и пурпурные закорючки, чем-то похожие на знаки Четверых, которые четрят на Изломы в Эпинэ крестьяне. — Если окажется, что сердца Рокэ Алвы и Лионеля Савиньяка сгнили, и они предали тебя, королевство и честь, то мы заберем этот твой облик и поможем принять другой. Тот, что пригоден для того места, где ты в самом деле будешь шумной веселой тенью самого гордого и грозного оленя, и будешь служить тому, кто всегда элегантен, овеян жуткой славой и ест трупы. — По рукам. Если вы проиграете, то будете сражаться вместе со мной против, как вы там сказали, крыс и скверны, и дадите мне сил, как у вассалов Молнии в сказках? — Более того, у тебя даже будут рога, — послышался смех, похожий на его собственный. — Что же, мы поставили печать на твой разум, тебя не тронут магия крыс и скверна. Ты будешь видеть, как гибнет и гниёт всё, что ты любишь, и вспомнишь о нашей сделке, а сам будешь оставаться собой, Керва. От звука древнего имени его рода, ещё времён Гальтары, странный сон пошёл зыбью и оборвался. Эмиль рассказал этот сон с шутками утром. И Лионель с Рокэ признали, что они всегда были и будут закатными тварями, но уж точно не предадут то, что сами взялись защитить, это просто глупо. И так и было. Прошло пять лет. Арно поехал в школу оруженосцев, потом Рокэ взял сына мятежника Окделла в оруженосцы, потом началась война в Варасте. Там, в Варасте, а может, и немногим раньше, Эмиль начал замечать странности. И не знамения в небе, а мелочи. Брат и Рокэ в самом деле стали легче принимать такие решения, на которые раньше им требовалась горечь и сила воли, чтобы заставить себя сделать так, когда иного выхода нет, потому, что так надо. Рокэ отдал приказ расстрелять мятежного генерала, Феншо. И в этом не было бы ничего странного и дурного. Но он обставил казнь так, чтобы каждый, даже его юный оруженосец, уяснили, что все они пойдут за ним, какую бы он ни затеял гадость и как бы тошно им ни было. Эмиль сам легко мог бы расстрелять Феншо просто за невыполнение приказа и за то, что тот подговорил молодых солдат напасть на бириссцев, и все они угодили в засаду. Но ещё Рокэ мог это всё предотвратить. Но не стал. Он знал, но не стал вразумлять или арестовавать, он лишь дал знать Оскару Феншо, что если тот ослушается, то он его расстреляет, и улыбался так, будто издевался. А после казнил пленных бириссцев, обрив их и устроив из бритья потеху и состязание. Эмиль смотрел на это и не понимал. А потом юный Окделл сел на коня и помчался прочь, юное сердце не выдерживало просто смотреть на всё это. К тому же Оскар был ему другом. — Зачем вы взяли юношу в оруженосцы, только не отшучивайтесь, Рокэ, он же замерзнет в степи, но гордый и не вернётся, если я даже догоню его, но не найду что сказать. Не арканом же его тащить, ха-ха. — спросил Эмиль, надеясь услышать от друга, что тот пожалел, или сделал это ради того, чтобы воспитать из герцога Надора кого-то не столь ведомого, как павший от его руки Эгмонт Окделл. Но услышал карканье вместо смеха в ответ: — Неужели же вы не знали, Миль, мы с вашим братом обсуждали это при вас, но вы, видно были уже пьяны или решили, что политика это скука, как и всегда. Я жду, покуда этот щенок меня предаст, как-нибудь, и я смогу навсегда избавить королевство от мятежа Севера. Или же воспитать этого волчонка послушной шавкой, если ему хватит ума верно выбрать сторону. Вы ведь сумеете это донести до юнца так, чтобы это звучало по чести, впрочем, будет не жаль, если он свернёт голову. Эмиль улыбнулся в ответ. Он благодарил себя за эти десять лет вечных улыбок. Он сумел продолжить улыбаться, как ни в чем не бывало. Пусть улыбка будто резала его лицо. Он никогда не прятал за ней разом столько ужаса и горя. Савиньяк взлетел в седло и помчался прочь. Не вослед за Окделлом, хоть именно так всё и выглядело. Он несся по степи, пока не увидел всадника впереди. Он почти нагнал его, когда перед ними возникла огромная башня. Эмиль читал о ней. Мираж, возникает в местах искажения эфира. — Окделл, постойте! Он возвысил командирский голос. Юноша, разумеется, не слушал. — Да стойте! Разрубленный змей, я не собираюсь вас убеждать, что вы неправы! Мираж помимо башни создал ещё и, как это бывает гораздо чаще, видимость лужи с отражением. — Да стойте же! С точки зрения Савиньяка Окделл как раз доскал до лужи-миража. И... в самом деле полетел в грязь, когда ноги его мориски увязли в глине. Лошадь зафыркала и попятилась от воды. Савиньяк спешился и подал юноше руку. Тот увяз в болоте уже по колено. Вот они были посреди степи, но вокруг теперь пахло гнилью и стлался влажный туман. Над водой зареяли те самые, видимые во сне на болоте знаки. Окделл, вмиг растерявший желание бежать прочь, куда гнали его гнев и гордость, огляделся. — Что это? — Ха-ха, подтверждение того, что вы правы в желании бежать прочь, герцог Окделл, — Эмиль помог юноше выбраться не берег. — В Ренквахе я видел вещий сон и не хотел в него верить. Но он сбылся. — Объяснитесь! — Ричард ничего не понимал. — Мне приснились голоса, которые предупреждали, что мои друзья предадут честь и Талиг. Будто это оттого, что мир едят какие-то крысы и его точит скверна. — Крысы, что точат основу мира, как из надорских легенд? — отозвался Окделл. — Я не знал о таких. Что же, тогда эти голоса тем более были правы, а я наивно заключил с ними пари, — солнце садилось, и небо делалось алым. — Теперь поздно. Я обещал отдать им право заменить меня здесь, если они окажутся правы, и из моего друга Рокэ Алва станет тем чудовищем, даже хуже, чем о нём рассказывают. Он не был таким, Окделл. Я заключил славную сделку, я буду служить тому, кто достоин и горд, а взамен эти голоса получат здесь моё тело. Этот мир гибнет, я жил дольше вас и видел, как в людях в самом деле будто гаснет свет. И каждый делает выбор, будто исподволь, самый худший из возможных. Вы ещё не затронуты этим, верно, дело вашей твердости и незыблемости из девиза. Хотел бы я знать, как помочь спастись и вам. Мне очень жаль, что меня не будет с вами рядом, и что мне придётся оплакать друга и братьев, и всех, кого я знал, и знать, что Кэртиану мне не спасти. — Нет! Я поклялся служить Рокэ Алве! Я теперь знаю, что старые легенды — правда! Я был в Лаик один, я привык быть одинок, я учился нести бремя долга последнего Окделла, я вынесу всё, чтобы спасти Кэртиану, я видел чудеса теперь, эр Савиньяк! Я должен! Не оплакивайте Кэртиану раньше времени, я смогу, я должен! Я благодарен вам за то, что вы мне рассказали! Эмиль положил руку на плечо храброго юноши. — Тогда могу дать вам напоследок один совет. Улыбайтесь при "Рокэ Алве", при том, кем мой друг стал, улыбайтесь чаще, и тогда улыбка станет вашим щитом. Когда я улыбался этой твари, она не понимала, что я замыслил. Надеюсь, так и с другими, кто поддался. — Я не привык улыбаться, но я попытаюсь, — ответил с каменным лицом Окделл. — Прощайте, эр Савиньяк. Светящиеся символы наложились на мундир Эмиля Савиньяка, и он оказался в лагере. В тени у костра. Он видел всё со стороны, но сам был невидим. У огня сидел он сам, вернее, судя по всему, уже заполученное голосами тело. И "он" ругал Окделла и назвал щенком, которого надо бы застрелить за выходки, и за которым он был готов ехать. И, видимо, не поехал. Духи зашептали откуда-то из-за спины: — Мы лучше притворимся тобой. Тобой, но с разумом, очерствленным крысами, Олень. А ты служи тому, кто захотел от нас больше, чем мы можем дать... И захотел бы отказаться от тени, что стала бесполезной. А мы дадим тебе больше, чем ты мог мечтать. Прекрасный обмен! И Эмиль очутился за спиной какого-то человека в красной странного кроя одежде. И с красными волосами. Не рыжими, как у Манриков, алыми. И этот человек дрался, держа, со спины было не видно, что именно, но, похоже, шпагу, которую не успел вынуть из ножен. Дрался с какой-то крылатой и рогатой закатной тварью. Сквернословила тварь всякий раз, как открывала зубастый рот. Какие-то черные щупальца, как у спрута с герба Повелителя Волн, били тварь в союзе с плохо сшитыми и ожившими куклами. Савиньяк огляделся, судя по всему, они были наверху какой-то огромной башни. Тварь насмехалась и несла гадости, человек в алом дразнил её в ответ куда более изысканно, как и подобает человеку чести, хоть и не брезговал приемлемыми для кавалериста в бою бранными словами. Вот только человек в алом, хоть и со спины, и пусть из-за походки и странной обуви и одежды Эмиль не сразу это признал, был всё же похож статью на Савиньяка, и Эмиль слишком хорошо знал, что вот так Олени сражаются на пределе сил. А тварь... Тварь чем-то в своей ленивости напоминала Алву. Алву, пока тот не начал действовать серьезно. Вот человек в алом как раз ткнул противника в то, что тот расхлябан. Его голос хрипел и трещал от натуги, но он продолжал кровожадно смеяться. О, как же Эмиль его понимал! И тварь занесла свой странный, бьющий лучами топор и взмахнула им. Человек в алом взялся принять удар на свою шпагу в ножнах, подлец не давал ему времени обнажить оружия. Но Эмиль знал, по знакомой исчезнувшей вальяжности знал, что этот удар в дюжину раз сильней предыдущих. Савиньяк успел всунуть свою шпагу плашмя между не то шпагой в ножнах, не то просто тростью, и телом храброго насмешника, в мгновение, когда того настиг удар. Странное сияние перерубило трость, всё же трость, пополам, и молнией заискрилось, побежало по шпаге вверх. Савиньяк вспомнил завиральные сказки крестьян Сэ, будто в ночь на Осенний Излом, если Савиньяк не будет сидеть дома, как и все люди, то его-де не унесут твари, как всякого смертного, а сам станет тварью, и будет метать молнии, и вырастут у него на голове рога, а на ногах оленьи копыта. Эмиль выполнил шпагой финт, будто для направления силы удара врага против него же. И золотая молния ударила тварь в плечо и уронила на странный камень башни, на которой они дрались. Эмиль не стал медлить и выстрелил из пистолета в голову твари. Морда твари раскололась. И оказалась маской. За которой был кто-то, кто выгледел бы как человек, если бы у людей была золотая и светящаяся кровь. Он был похож физиономией на Колиньяра из Нового Дворянства. — Ты ещё кто такой? — хором вопросили и тварь, и человек в алом. Эмиль выстрелил ещё раз и сшиб остатки маски окончательно. Он надеялся пробить твари лоб, но та была крепкой. Тварь попыталась встать, но обнаружила, что её левая рука висит плетью, а крылья сломаны. — Да что вы себе позволяете, я Адам, мать вашу! Первый Человек, вы все произошли из моих яиц!!! — тварь грубо показала вниз обеими руками туда, где, судя по наличию на её лице бороденки, в самом деле могло быть подобие мужского достоинства. Ни о каком Адаме Эмиль никогда не слышал. — Согласно преданиям, я потомок Астрапиона, сына одного из Четверых, ну или, — Эмиль хохотнул, он тянул время, за спиной того, кого в этой битве он избрал союзником и кого защитил от страшного удара, он стянул с ноги очень удачно и легко соскользнувший сапог, — одного из эсператистских демонов! Он выбросил вперёд из руки молнию, как метнул бы кинжал. Молния в самом деле возникла. Но к здешнему оружию, подобию собственного, Адам был привычен, Эмиль рассчитывал не на это. Следом Савиньяк бросил сапог. Адам успел отбить молнию, хоть и изрядно удивился тому, что кто-то может не только отразить и перенаправить, но и создавать свою такую же. А вот от сапога в лицо не увернулся. Он стояла на краю верхней площадки башни, и до того уже отклонился от атаки молнией, а получив сапог промеж глаз, совсем шарахнулся и упал вниз. Эмиль посмотрел вслед за его падением. Какая-то маленькая фигурка, судя по женской одежде и оружию, маркитантка, брослась к упавшему и стала прытко его добивать кинжалом. — Благодарю вас, эр, кем бы вы ни были, ваша помощь оказалась как нельзя кстати! Голос воина в алом более не шипел. Почти. Перед словом "эр" он сорвался на "с". Спасённый обернулся к Савиньяку. И тот увидел полностью красные глаза на сером, но в остальном таком знакомом лице, которое всегда видел в зеркале. На месте даже была вечная улыбка. Только вот зубы были острые и жёлтые. Красные глаза расширились в удивлении, улыбка никуда не делась, незнакомец рассмеялся. — Ты что же, моя тень? Эмиль ответил усмешкой. — Отныне, видимо, так и есть, дорогой брат! Он протянул руку и увидел, что у него поверх перчаток прилажены когти, точно такие, как у спасенного им странного воина. — Эмиль Савиньяк! — Аластор, Радио-Демон!