Сайтама

Лифт с мягким динь остановился. Двери разъехались в сторону. Перед Сайтамой открылся не офис и не логово. Это был пентхаус, который больше напоминал пустую, стерильную декорацию. Потолок высотой в три этажа, полностью сделанный из тонированного стекла, открывал вид на звёздное небо и огни города далеко внизу. Пол — полированный тёмный гранит, в котором отражались колонны из нержавеющей стали и… ничего больше. Ни мебели, ни картин, ни личных вещей. Только абсолютная, угнетающая пустота. Всё в этой комнате кричало о силе, но также и о полном отсутствии жизни. И в центре этой пустоты, спиной к лифту, глядя в огромное панорамное окно, стоял он. Хоумлендер. Он был без плаща. В своём синем с белым костюме, который идеально сидел на его мощном торсе. Он стоял неподвижно, руки за спиной. Он даже не обернулся, когда Сайтама вышел из лифта и его шаги зазвучали по каменному полу. — Я знал, что ты придёшь, — произнёс Хоумлендер. Его голос был спокойным, почти задумчивым, без привычной телевизионной патетики. Он звучал как в той самой записи с ток-шоу. Как факт. — С того момента, как увидел кадры из Годалкина. Не многие обладают… такой целеустремлённостью. Сайтама остановился в нескольких метрах от него. Он осмотрел комнату, потом вернул взгляд на спину Хоумлендера. —Ты Хоумлендер? —А ты кто? — Хоумлендер медленно повернулся. Его лицо было расслабленным, но глаза, эти ледяные голубые озёра, изучали Сайтаму с неотрывным, хищным интересом. — Серьёзно. Кто? В наших базах тебя нет. Ты не мутант из наших лабораторий, не продукт русского или китайского клонирования. Ты… чистая аномалия. Как метеорит, упавший посреди моего города. Мне интересно. — Меня зовут Сайтама, — ответил он просто. —Сайтама, — повторил Хоумлендер, пробуя имя. — И что тебе нужно, Сайтама? Деньги? Власть? Место в «Семёрке»? После того, что ты устроил, ты мог бы претендовать на освободившееся место Пастыря. Хотя… ты, кажется, не из тех, кто хочет быть в команде. — Я пришёл проверить, — сказал Сайтама, его голос по-прежнему был ровным. — Говорят, ты самый сильный герой на планете. Физический закон. Я проверяю. На губах Хоумлендера дрогнуло подобие улыбки. Не снисходительной. Заинтересованной. —Проверяешь. Как прибор. Любопытно. А зачем? Чтобы доказать что-то себе? Миру? Или просто потому что можешь? Сайтама задумался на секунду. —Мне скучно. Я ищу того, кто сможет дать мне настоящий бой. В моём мире такого не нашлось. — В твоём мире? — Хоумлендер слегка склонил голову. — Интересная формулировка. И что, твой мир наградил тебя этой силой за… что? За добрые дела? За спасение кошек с деревьев? — Я тренировался, — сказал Сайтама. —Тренировался, — Хоумлендер фыркнул, и в его фырканье прозвучала неподдельная, холодная усмешка. — Я родился с этим. Это моя природа. Как у орла — летать. Я не «тренировался», чтобы стать богом. Я им родился. А ты… ты какое-то тренированное животное, которое взломало клетку и теперь думает, что оно лев. Он сделал шаг вперёд. Его осанка, его самоуверенность заполнили собой всё пустое пространство комнаты. —Но даже животные знают своё место в стае. А ты, Сайтама… ты убиваешь своих же. Студентов Годалкина. Наших будущих героев. Они могли бы служить. Приносить пользу. А ты просто… выбросил их, как мусор. Почему? Они были слабы? Или ты просто не понимаешь, как устроен порядок? — Они не герои, — возразил Сайтама. — Они… пустые. Как и все здесь. Вы играете в героев, но вы не защищаете никого. Вы защищаете… это. — Он жестом обвёл пустой пентхаус. — Систему. Ложь. Хоумлендер замер. Его лицо стало каменным. Вся притворная заинтересованность испарилась, уступив место холодному, бездонному презрению. —Ложь? — его голос упал до опасного шёпота. — Я — истина этого мира, Сайтама. Я — то, что держит его от падения в хаос. Без меня, без Vought, без порядка, который мы приносим… этот город, эта страна сгорят за неделю. Мы не «играем». Мы управляем. А сила… сила — это просто инструмент управления. Как твоя, похоже. — Я не герой, — повторил Сайтама, и в его голосе впервые за всё время прозвучала едва уловимая усталость от этого разговора. — И ты — тоже. Хоумлендер рассмеялся. Коротко, сухо, без тени веселья. —Ты ничего не понимаешь. «Герой» — это не то, что ты делаешь. Это то, что о тебе думают. Я даю им то, что они хотят: безопасность, символ, надежду. И они дают мне всё, что я захочу. Это сделка. Ты же… ты просто сила без цели. Без понимания. Ты пришёл из ниоткуда, и ты умрёшь в никуда, не оставив после себя ничего, кроме груды трупов. В чём смысл? Сайтама молчал. Болтовня, философские оправдания, эта бесконечная игра в слова… Ему всё это надоело. В его мире монстры тоже любили поговорить перед смертью. О своих мечтах, о философии, о том, как они правы. А потом они лопались, как мыльные пузыри. — Я устал разговаривать, — просто сказал он. Хоумлендер усмехнулся, приняв боевую стойку. Его тело излучало уверенность. —Наконец-то. Давай проверим твои «тренировки». Покажи мне, на что способна дикая собака. Сайтама не принял стойку. Он просто стоял. Потом, без какого-либо размаха, без крика, без изменения в выражении лица, он нанёс удар. Это не был его «серьёзный» удар. Это был просто прямой, обычный удар правым кулаком. Но это был удар Сайтамы. Он двигался не так, чтобы нельзя было уследить. Его рука просто исчезла и появилась в точке перед грудью Хоумлендера. Воздух между ними схлопнулся. Раздался звук, которого не должно было существовать в атмосфере, — оглушительный хлопок сверхзвукового удара, который обрушился на комнату, как физическая стена. Удар пришёлся точно в центр синего костюма. И Хоумлендер… почувствовал. Это не было похоже ни на что, что он испытывал когда-либо. Ни на удары Суперсоника, ни на ракеты, ни на взрывы. Это было не давление и не боль. Это было абсолютное, всесокрушающее отрицание. Отрицание его неуязвимости, его силы, его самого. Ощущение, будто сам фундамент реальности ударил его в грудь и сказал: «Ты — ничто». Он не отлетел. Его не пробило насквозь. Ударная волна прошла сквозь него, выбив из его лёгких весь воздух одним махом. Его ноги на миг оторвались от пола, а всё его тело содрогнулось в конвульсивной, неконтролируемой дрожи. Звук, похожий на хриплый, оборванный кашель, вырвался из его горла. В его глазах, всегда таких холодных и уверенных, вспыхнуло нечто первобытное и незнакомое. Шок. Чистый, неразбавленный шок. А за ним — щемящее, острое чувство, которое он не испытывал с тех пор, как был ребёнком в лаборатории. Страх. Его ноги подкосились, и он рухнул на одно колено, упёршись руками в полированный камень. Гранит под его ладонями треснул веером. Он пытался вдохнуть, но его диафрагма была парализована. Он поднял голову, и его взгляд, полный немого изумления и зарождающейся ярости, встретился с пустым взглядом Сайтамы. Сайтама опустил руку. Он смотрел на Хоумлендера, склонившегося перед ним на колено, и в его глазах не было триумфа. Было лишь ожидание. Как будто он ждал, что сейчас произойдёт что-то интересное. Хоумлендер, задыхаясь, с трудом выдавил из себя хрип. Но это не был крик боли или гнева. Это было слово. Одно-единственное слово, полное нового, жуткого осознания, которое сжигало его изнутри яростью, какой он ещё не знал. — Теперь… я… Слово «теперь» так и повисло в воздухе, заряженное яростью и шоком. А потом всё внутри Хоумлендера взорвалось. Это не был рассудочный гнев. Это был первобытный, животный рёв существа, чья божественность была впервые поставлена под сомнение. Его голова резко запрокинулась, и из его глаз хлынули не привычные тонкие, контролируемые лучи, а два сокрушительных, ослепительно-белых столба чистого разрушения. Они не резали — они испепеляли пространство на своём пути, мгновенно прожигая потолок из тонированного стекла и вырываясь в ночное небо. Лучи ударили Сайтаму прямо в грудь. Он даже не пытался уклониться. Впервые за долгое время он почувствовал. Не боль. Но… ощущение. Как будто на него направили две мощные промышленные печи. Его белый плащ испарился в клочья в первые же миллисекунды. Жёлтый комбинезон задымился, ткань на груди обуглилась и начала тлеть, обнажая кожу под ней. Кожа покраснела, как при сильнейшем солнечном ожоге. Это было не повреждение, но это было… воздействие. Нечто впервые за долгое время сумело хоть как-то повлиять на то, что его касалось. И это Сайтаме не понравилось. Не из-за угрозы, а из-за наглости. Как если бы его любимую простую футболку испачкали. Лучи прекратились так же внезапно, как и начались. Хоумлендер, всё ещё стоя на одном колене, дышал тяжело, его глаза дико горели. Он видел дымящийся комбинезон. Видел покрасневшую кожу. И в его голове, затуманенной яростью, вспыхнула искра надежды. Он уязвим! — ВИДИШЬ?! — проревел он, его голос сорвался на рёв. — ТЫ НИЧТО! ТЫ ПЫЛЬ! Он оттолкнулся от пола с такой силой, что полированный гранит под ним вздыбился и разлетелся на осколки. Он рванул вперёд не полётом, а именно рывком, превратившись в сине-белую размытую молнию. Его кулак, сжатый до хруста в костяшках, летел в лицо Сайтамы со скоростью, от которой воздух вокруг него загорелся. Сайтама, всё ещё разглядывающий дыру на своём комбинезоне, лишь чуть отвел голову. Но не достаточно. Удар пришёлся не в лоб, а скользнул по скуле и рассек кожу на переносице. Тонкая, почти невидимая капелька крови выступила и тут же засохла в раскалённом воздухе. Сайтама замер. Он медленно поднял руку, коснулся переносицы, посмотрел на чистые пальцы. Ничего. Царапина. Но это была царапина. От удара. И в этот миг в его пустых глазах что-то переключилось. Тупая скука, усталость, раздражение — всё это испарилось. Взгляд стал острым, сфокусированным. Он посмотрел на Хоумлендера, который уже отлетел на несколько метров, готовясь к новой атаке, с дикой, торжествующей гримасой на лице. И Сайтама понял. Нет, не то, что этот сильный. По меркам Сайтамы, это всё ещё было ничто. Но он понял другое. Этот… этот «физический закон» был первым за неисчислимо долгое время, кто сумел хоть что-то сделать. Оставить след. Вызвать микроскопическое ощущение. Этого было достаточно. — Хм, — произнёс Сайтама. И это был не звук разочарования. Это был звук пробуждения. Когда Хоумлендер с рёвом ринулся в новую атаку, на этот раз с локтя, направленного в висок, Сайтама двинулся. Не исчез. Не телепортировался. Он сделал шаг вперёд и в сторону, и его движение было таким плавным, точным и эффективным, что оно казалось неестественным. Это было движение, отточенное не в драках с монстрами, а в бесчисленных спаррингах с воздухом, в изучении боевых приёмов по старым фильмам просто для разнообразия. Приём, который мог бы сделать Сигал — использование инерции противника против него самого. Локоть Хоумлендера пролетел в сантиметре от виска Сайтамы, а его рука легла на руку Хоумлендера, не блокируя, а направляя её движение вниз, добавляя свою собственную, чудовищную силу. Хоумлендер с оглушительным грохотом врезался плечом в пол, проломив его насквозь и полетев в этаж ниже. Сайтама не стал ждать. Он шагнул в образовавшуюся дыру. Хоумлендер, уже вырываясь из обломков бетона и арматуры в каком-то пустом офисном этаже, увидел его спускающимся. И он увидел не просто падение. Сайтама спускался, отталкиваясь от вертикальных поверхностей с немыслимой лёгкостью, его движения напоминали сцены из старых фильмов Тони Джа — не гравитация, а чистая, контролируемая кинетика. Ярость в Хоумлендере сменилась холодным, острым осознанием. Этот человек не просто силён. Он… техничен. В его движениях не было лишней траты энергии. Каждое действие было выверено. И сила, стоящая за этими движениями… Хоумлендер выстрелил очередью лазеров из глаз. Сайтама, всё ещё в воздухе, сделал движение, похожее на перекат в боксе, но выполненное в трёх измерениях — лучи прошли мимо, опалив стену. Он приземлился в десяти метрах, приняв низкую, устойчивую стойку. — Ты… что ты такое? — прохрипел Хоумлендер, поднимаясь. Его костюм был в пыли, по лицу текла кровь из рассечённой брови — отскок от собственного удара о пол. — Сайтама. Герой для души, — ответил тот, и впервые в его голосе прозвучала едва уловимая, почти ироничная интонация. Он исчез. На этот раз это было исчезновение. Хоумлендер инстинктивно выставил блок, но удара не последовало. Он почувствовал удар сзади, между лопаток — не проникающий, но невероятно сфокусированный, как удар копья. Его отбросило вперёд. Он развернулся в воздухе, но Сайтама был уже там, под ним. Его нога описала дугу, похожую на удар Ван Дамма в прыжке, но в десятки раз быстрее и жёстче. Удар пришёлся по рёбрам. Боль. Настоящая, острая боль. Ребро не сломалось, но треснуло. Хоумлендер ахнул. И тут на него обрушился шквал. Не просто удары. Это была демонстрация. Сайтама использовал всё, что когда-либо видел, что мог вообразить. Прямые, как молнии, прошивающие удары, хлёсткие апперкоты, сметающие всё на пути, броски, в которых он использовал вес и инерцию Хоумлендера против него, закручивая его в воздухе и вбивая в пол, в стены, в потолок. Хоумлендер пытался бить лучами, но Сайтама уворачивался с невозмутимой лёгкостью, как будто знал направление выстрела за секунду до него. Он пытался бить кулаками, но его удары встречали либо пустоту, либо контрприёмы, которые ломали ему траекторию и открывали для ответа. Это не был бой. Это было избиение, проводимое с холодной, методичной эффективностью. И с каждым ударом, с каждым новым приёмом, который он видел впервые, Хоумлендер осознавал всё глубже и глубже. Разницу не в степени силы. Разницу в качестве. Его сила была грубой, природной, как ураган. Сила Сайтамы была… абсолютной. И контролируемой. Как тиски вселенной, медленно сжимающие тебя со всех сторон. Последний удар Сайтамы был не самым сильным. Он был самым точным. После серии ударов, отбросивших Хоумлендера через несколько внутренних перегородок к краю огромного, пустого технологического этажа (вероятно, зала для сборки чего-то большого), Сайтама собрался. Он не разбежался. Он просто встал в стойку, корпус развернулся, и его правый кулак, движущийся по идеально прямой линии, встретился с грудью Хоумлендера. Удар «Серьёзная серия: Обычный прямой». Звука не было. Был только свет — вспышка, на мгновение осветившая всё помещение. Хоумлендер не полетел. Он исчез с места. Следующее, что он осознал — это рёв воздуха, летящего мимо, и приближающаяся с чудовищной скоростью стена. Нет, не стена. Пол. Пол какого-то нижнего, тёмного этажа, заставленного странным оборудованием — лаборатории. Он пробил его, как снаряд, пробил ещё один, ещё один, пока не рухнул в самую глубь башни, в подземное хранилище или испытательный зал, заваленный обломками бетона, стали и искорёженной техники. Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая только шипением разорванных труб и потрескиванием оголённых проводов. Хоумлендер лежал в кратере своего собственного падения. Всё его тело горело от боли и перегрузок. Костюм был разорван в клочья. Он дышал, и каждое дыхание отдавалось огнём в груди. Он видел звёзды перед глазами, но не те, что на небе. Он был сломан. Унижен. Но больше всего, даже больше боли, в нём горело одно чувство. Знание. Теперь он знал. Он знал, каково это — быть по ту сторону силы. Быть тем, кого бьют. И он знал, что сила того лысого человека не имеет ничего общего с его собственной. Это была сила другого порядка. И это знание было страшнее любого поражения. Наверху, на краю гигантской дыры, пробитой через десятки этажей, стоял Сайтама. Он смотрел вниз, в темноту, куда улетел его противник. На его лице не было ни радости, ни разочарования. Была лишь лёгкая задумчивость, как у человека, который наконец-то размялся как следует. Он потер кулак о ладонь. «Ну, — подумал он. — Хоть что-то.» Битва, которую он ждал, возможно, только началась. Или, возможно, уже закончилась. Но одно было ясно: «физический закон» этого мира получил своё первое, сокрушительное доказательство существования иных законов. Глубокая, оглушённая тишина в подземной лаборатории длилась несколько секунд. Потом её разорвал звук — не крик, а низкий, животный рёв, поднимавшийся из самой глубины грудной клетки. Это был рёв не боли, а абсолютной, безумной неприятия. Принять поражение? Проиграть? Ему? Это было невозможно. Это нарушало фундаментальный закон его вселенной, тот самый, который он сам и олицетворял. Из облака пыли и дыма, как призрак, поднялся Хоумлендер. Его костюм висел клочьями, обнажая покрытые синяками и царапинами мышцы. Его лицо было искажено не болью, а чистейшей, нефильтрованной яростью. В его глазах не осталось и следа от холодного расчёта или высокомерного интереса. Горело только одно — примитивная, всепоглощающая потребность уничтожить. Он даже не попытался придумать тактику, оценить урон. Его разум, отравленный шоком и унижением, отключился. Остался только инстинкт. Инстинкт зверя, загнанного в угол. Он оттолкнулся от пола, превратив всё своё тело в живое оружие, и рванул вверх, к свету, к источнику своей боли, по тому же каналу, который сам и пробил. Сайтама стоял на краю пропасти, наблюдая. Первые признаки чего-то похожего на удовлетворение начали было таять в его глазах. Вместо раненого, но достойного противника, готового к финальному акту, из дымы лезло нечто… предсказуемое. Ещё одна вспышка гнева. Ещё одна попытка решить всё грубой силой. — Хватит уже… — начал было Сайтама, но закончить не успел. Хоумлендер вырвался на его уровень не с криком, а с оглушительным хлопком преодоления звукового барьера. И он не стал бить. Он сделал то, на что был способен только в состоянии абсолютной, неконтролируемой истерики. С расстояния в два метра, из глаз, налитых кровью и безумием, он выплеснул не сфокусированные лучи, а сплошной, ослепительный водопад энергии прямо в лицо Сайтаме. Это не было атакой. Это было извержением. Свет заполнил всё. Он был настолько ярок, что выжег изображение на сетчатке любого, кто мог бы это видеть. Тепло было таким, что стальные балки вокруг начали плавиться и течь, как воск. И Сайтама… не ожидал этого. Он ожидал удара, очередного рывка. Не этой слепой, самоубийственной вспышки ярости, направленной не чтобы поразить, а чтобы ослепить, сжечь, стереть. Свет ударил ему прямо в глаза. Впервые за неисчислимое время мир для Сайтамы погас. Не потому что он закрыл глаза. Потому что невыносимая яркость на микросекунду превысила возможности его зрительных рецепторов к адаптации. В его восприятии воцарилась абсолютная, режущая белизна, а затем — густая, бархатная тьма. Слепота. Это длилось долю секунды. Меньше мигания глаза. Но это было время, в течение которого его сверхчеловеческие рефлексы, привыкшие полагаться на зрение, дали микроскопический сбой. Он не видел, как из центра светового потока вынырнул сам Хоумлендер, его кулак, сведённый в одну точку всей оставшейся яростью, летевший в теперь беззащитное (как ему казалось) лицо. Инстинкт сработал быстрее мысли. Не видя угрозы, Сайтама почувствовал её — сдвиг воздуха, волну тепла, исходящую от приближающейся массы. Его тело среагировало само. Он не увернулся. Он встретил. Его кулаки, движимые чистой моторной памятью и раздражением от внезапной слепоты, выстрелили вперёд дважды. Быстро. Жёстко. Без какой-либо техники или изящества. Просто два ответных удара на слепую угрозу. Левый — в солнечное сплетение, туда, где, как ему помнилось, секунду назад был центр массы противника. Правый— чуть выше, в грудь, чуть левее, на тот случай, если первый не попадёт. Оба попали. Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул. Зрение вернулось к Сайтаме, проясняясь за доли секунды. Он видел: его кулаки погружены в ткань разорванного костюма. Он видел: лицо Хоумлендера в сантиметрах от его собственного, искажённое уже не яростью, а чистейшим, немым шоком. Рот был открыт, но не для крика — будто для того, чтобы измерить непостижимость происходящего. Из уголков глаз и носа Хоумлендера струилась кровь, вызванная чудовищным давлением, прошедшим сквозь его череп. А потом Хоумлендер исчез. Не отлетел. Его просто не стало перед Сайтамой. Только уходящая вдаль, рассекающая воздух полоса искажённого пространства, указывающая траекторию. Он пробил насквозь три несущие колонны, вылетел через внешнюю стену башни в ночь и, описав дугу, с оглушительным рёвом врезался в крышу соседнего небоскрёба, подняв фонтан стекла и бетона. Сайтама опустил руки. Он моргнул. Глаза слезились, в них стояло неприятное жжение, как от яркой вспышки фотоаппарата. Оно быстро проходило. Он потёр их кулаком, фыркнул. «Надоел». Но раздражение тут же сменилось короткой вспышкой чего-то другого. Он посмотрел на свои кулаки. На то место, где они только что встретились с телом противника. На мгновение, в этой слепой темноте, в этой внезапной атаке… что-то щёлкнуло. Не угроза. Не вызов. Нечто более примитивное. Попытка. Грязная, отчаянная, подлая, но попытка причинить вред любой ценой. Не драка воина. Отчаянная борьба загнанного зверя, который боится не смерти, а потери статуса. И в этой борьбе была капля того самого, что Сайтама забыл — инстинкт выживания, доведённый до абсолюта. Сайтама повернулся и пошёл к краю дыры, глядя в ночь, туда, где теперь горел другой небоскрёб. Его лицо снова стало пустым. Но теперь эта пустота была другой. Она была внимательной. Зверь был ранен, загнан в угол и только что продемонстрировал, что даже в таком состоянии он может укусить. Не смертельно. Но неожиданно. А где-то там, в огне и обломках, Хоумлендер поднимался. Боль была ничто. Унижение было всем. И теперь, когда не осталось ни тактики, ни гордости, ни даже мысли о победе, осталось только одно. Нападать. Не чтобы победить. Чтобы доказать хоть что-то самому себе. Чтобы заставить эту пустоту перед ним отреагировать. Чтобы хоть на секунду заставить её увидеть в нём не объект для проверки, а угрозу. Это уже не был поединок сильнейших. Это становилось чем-то иным. Избиением, которое жертва отказывалась принимать, превращаясь из противника в стихийное бедствие, движимое одной лишь неконтролируемой, саморазрушительной яростью. И Сайтама, стоя на краю, ждал. Теперь он знал, что финальный акт будет не чистым ударом, а грязной, затяжной, неприятной зачисткой. И его это, наконец, начало по-настоящему утомлять. Время замедлилось. Или так казалось Хоумлендеру. Каждая доля секунды, проведённая в воздухе на пути к соседнему небоскрёбу, была наполнена не болью, а калейдоскопом образов: его собственное отражение в стекле Vought Tower, идеальное и безмятежное; кадры из Годалкина — пустое лицо; его кулак, встречающий непробиваемую грудь; и наконец — белизна, и тьма, и сокрушительный удар, выбивший из него всё, кроме ярости. Он врезался в стальные конструкции верхних этажей, пробив себе путь вглубь. Металл гнулся и рвался под ним, как фольга. Он рухнул на бетонный пол какого-то технического этажа, заваленный монтажным оборудованием. Боль пронзила всё его тело, но он её не чувствовал. Он чувствовал только жгучую, всепоглощающую потребность действовать. Не думать. Действовать. Его взгляд, затуманенный кровью и яростью, выхватил из окружающего хаоса предметы: стальную двутавровую балку, сварочный аппарат на колёсах, огромный гидравлический домкрат. В его сознании, лишённом логики, вспыхнула мысль: оружие. Любое оружие. Всё, что может стать продолжением его ярости. Он схватил балку, вырвав её из полуразрушенной конструкции. Её вес в тонну был для него ничем. Он взревел — не слово, а чистый звук ярости — и рванул обратно, к зияющей дыре в стене, к своему противнику. По пути он пнул сварочный аппарат, и тот, как снаряд, полетел вперёд него. — Я ВЕЛИЧАЙШИЙ! Я ГЕРОЙ! Я ЗДЕСЬ БОГ! НИКТО! НИКТО МЕНЯ ТРОГАТЬ НЕ СМЕЕТ! Его крик был искажённым, хриплым, полным слюны и крови. Это был не лозунг. Это была мантра. Заклинание, которое он пытался наложить на реальность, разбивающуюся у него на глазах. Сайтама уже стоял на краю дыры в своей башне, наблюдая, как эта искажённая фигура в клочьях синего костюма, размахивая балкой, несётся по воздуху обратно, ведя перед собой летящий сварочный аппарат. На лице Сайтамы не было ни страха, ни интереса. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость. От этого спектакля. От этого шума. От этой бесконечной, бессмысленной попытки доказать очевидную ложь. Хоумлендер, не снижая скорости, занёс балку для сокрушительного удара. Сварочный аппарат летел прямо в лицо Сайтаме, как таран. Сайтама вздохнул. Он сделал один шаг вперёд, на самый край. Когда балка по дуге пошла вниз, сметая всё на своём пути, Сайтама не стал блокировать или уворачиваться. Его левая рука метнулась вперёц и поймала балку за самый её конец, за ту часть, которую сжимала окровавленная рука Хоумлендера. И тут же, тем же движением, не останавливая инерции балки, Сайтама провернул её. Всего на несколько сантиметров. С тихим, чётким, ужасающе громким в этой тишине хрустом. Хоумлендер замер. Его рывок оборвался. Дикая ярость на его лице сменилась выражением абсолютного, детского непонимания. Он посмотрел вниз, на свою левую руку, всё ещё сжатую на стали. Кисть была повёрнута под углом, который не предусмотрен анатомией. Кости, сухожилия, всё было переломлено и разорвано одним плавным движением. И тогда он закричал. Не рёв ярости. Пронзительный, высокий, полный чистой и нефильтрованной агонии крик. Крик ребёнка, которому внезапно, без предупреждения, причинили невыносимую боль. Слезы немедленно хлынули из его глаз, смешиваясь с кровью. Инстинкт, сильнее разума, сработал сам. Из его глаз, залитых слезами и болью, рефлекторно, бесконтрольно, вырвались лазерные лучи. Ослабленные, дрожащие, но всё ещё опасные. Они ударили Сайтаме прямо в грудь, отбросив его на пару шагов назад в пентхаус, на мгновение выведя из равновесия. И в этот миг, в промежутке между всепоглощающей болью в руке и тупым осознанием, что даже это не сработало, в Хоумлендере вспыхнула единственная ясная мысль: БЕГИ. Он разжал сломанную кисть, отпустив балку, и рванул в сторону, не в атаку, а в бегство. Вверх, в небо, куда угодно, лишь бы подальше от этого места, от этой боли, от этой… пустоты, которая ломала его по кусочкам. Он пролетел не больше двадцати метров, когда перед ним из ничего возникла фигура. Сайтама. Он уже был там, на его пути. Его лицо было спокойным. И в этой спокойствии было что-то страшнее любой ярости. Хоумлендер, захлёбываясь рыданиями и болью, инстинктивно задрал голову, собираясь выпустить ещё один отчаянный залп из глаз. Его взгляд, полный страха и ненависти, встретился с пустым взглядом Сайтамы. И Сайтама понял. Понял, что это никогда не кончится. Пока у этого существа есть сила кричать, стрелять, пытаться бежать — этот цирк будет продолжаться. Он двинулся вперёд. Не для удара. Его руки, быстрые, как мысль, метнулись к лицу Хоумлендера. Не для того, чтобы ударить. Чтобы закрыть. Его большие пальцы легли на веки Хоумлендера, а остальные пальцы обхватили его глазницы. И он надавил. Это было не сокрушение. Это было выдавливание. Медленное, неумолимое давление, которое заставляло глазные яблоки прогибаться внутрь черепа. Хоумлендер издал звук, которого не должно было существовать — не крик, а хриплый, захлёбывающийся вопль абсолютного, первобытного ужаса. Мир для него погас не в белизне, а в агонизирующей, растущей темноте и чудовищном, невыносимом давлении изнутри. Сайтама отпустил. Хоумлендер рухнул на пол, сжавшись в клубок, хватая своё лицо руками, его тело билось в немых судорогах. Из-под его пальцев сочилась не кровь, а что-то тёмное и вязкое. Он не кричал больше. Он только хрипел, захлёбываясь собственной болью и слепотой. Сайтама отступил на шаг, глядя на это. Всё внутри него, каждая клетка, говорила: добить. Стереть эту проблему с лица земли. Но что-то удержало его. Не милосердие. Пресыщение. Он смотрел на сломанное, ослеплённое, рыдающее существо, которое ещё минуту назад называло себя богом, и чувствовал лишь пустоту. Убийство этого… этого ничего… не принесло бы удовлетворения. Это было бы просто уборкой. Он повернулся, оставляя Хоумлендера корчиться в его частном аду. Он подошёл к разбитому панорамному окну, глядя на ночной город. Внутри него шла холодная, безэмоциональная оценка. Сила: 7/10. Да, он что-то почувствовал. Ожоги, царапина, временная слепота. Для этого мира — несомненно, высший балл. Выносливость: 6/10.Принял несколько серьёзных ударов и продолжал вставать. Неплохо. Боевой дух: 2/10.Никакой техники, никакой тактики. Только грубая сила, паника и истерика. Жалко. Итоговая оценка боя: 3/10.Неинтересно. Скучно. Одна вспышка чего-то похожего на сопротивление, а затем — длительное, нудное избиение кричащего младенца с лазерами. Он победил. Сомнений не было. Но победа была пустой. Как выиграть у буйного, но слабого ребёнка в армрестлинге. Он вздохнул и зашагал к лифтовой шахте, намереваясь уйти тем же путём, каким пришёл. Его работа здесь была закончена. «Самый сильный» оказался пустышкой. Пора двигаться дальше. Но когда он вышел из пентхауса на этаж ниже, в разрушенный коридор, заваленный обломками, он остановился. В конце коридора, в пыльном полумраке, разорванном аварийными огнями, стояли двое. Один — высокий, в потрёпанном кожаном пальто, с лицом, искажённым холодной яростью и неподдельным шоком. Бутчер. В его руках был массивный дробовик, но он был опущен. А рядом с ним, чуть позади, стоял другой. Пожилой, но прямой, как штык, с лицом, изборождённым шрамами и историей. Его старомодная, но чистая одежда была в пыли, а в руках он держал не оружие, а трость, на которую не опирался. Его глаза, стальные и пронзительные, смотрели на Сайтаму не со страхом и не с ненавистью. С изучением. С пониманием чего-то чрезвычайно важного. Это был Солдатик. Они смотрели на него. Он смотрел на них. Тишина в разрушенном коридоре была громче любого взрыва. Они видели всё. Или достаточно, чтобы понять. Глава обрывается здесь. Три фигуры, замершие в пространстве между победой одного и крушением всего мира для другого. Охотник за головами, легенда прошлого и сила из ниоткуда. Их встреча была неизбежна с того момента, как Сайтама сделал свой первый шаг к башне. И теперь, когда главный тиран повержен и лежит наверху, сломанный и ослеплённый, начинается новая история. История о том, что будет после.