Сайтама

Слухи о «Вечеринке Близнецов» ходили по тому подполью, где теперь вращался Сайтама. Шёпотом, с похабным смешком или завистливой злобой. Говорили, что там собирается настоящая элита Vought — не для камер, а для себя. Что это место, где герои сбрасывают маски в самом буквальном смысле. Для Сайтамы это звучало как возможность. Возможность увидеть «сильнейших» этого мира без глянца, в их естественной, возможно, наиболее уязвимой среде. Узнать врага — первый шаг к победе над ним. Или, в его случае, к проверке, достоин ли тот вообще называться врагом. Добирался он не спеша. Адрес нашёл, подслушав разговор двух подвыпивших техников Vought в баре. Место оказалось небоскрёбом-пентхаусом с видом на весь город. Охрана на входе была серьёзной, но для человека, который одним щелчком отправил Пастыря в стратосферу, пара охранников в смокингах с наушниками не представляла проблемы. Он просто прошёл мимо них в тот момент, когда они отвлеклись на какую-то шикарную машину, подъехавшую к входу. Его плащ и лысина среди мехов, бриллиантов и идеальных причёсок выглядели настолько нелепо, что это, парадоксальным образом, сработало как пропуск — его приняли за какого-нибудь эксцентричного, но очень важного гостя с отличным чувством иронии. И вот он вошёл. И остановился. Звук ударил первым. Грохочущий, животный техно-бит, под который не танцевали, а совершали какие-то ритуальные, судорожные телодвижения. Воздух был густым, спёртым, пропитанным запахом дорогого табака, порошка, пота, духов и чего-то ещё, тяжёлого и запретного. И свет. Мерцающие стробоскопы, прожектора, выхватывающие из темноты… сцены. Сайтама стоял на пороге и смотрел. Его пустое лицо было идеальной маской для того шока, который обрабатывал его мозг. Он видел разврат. Видел оргии. Видел, как героини, с экранов проповедовавшие целомудрие и семейные ценности, в полубессознательном состоянии принимали внимание сразу нескольких коллег. Видел, как герои, известные своей патриархальной, «олдскульной» моралью, с восторженными гримасами участвовали в немыслимых действах. В его мире тоже были извращенцы. Монстры с странными фетишами. Но это было… другое. Там извращение было частью чудовищной, откровенной сущности. Здесь оно было наложено на образ «спасителя», «кумира», «идеала». Это был не контраст. Это было гниение изнутри, когда красивая, позолоченная оболочка трескалась, и наружу выползала чёрная, пульсирующая плоть порока. Это вызывало не ярость, а глубокое, физиологическое отвращение, куда более сильное, чем к Пастырю. Тот был одиночной гнилью. Это был целый рассадник. Он шёл по периметру, стараясь не задевать никого. Его взгляд скользил по знакомым лицам с плакатов, теперь искажённым гримасами наслаждения, злости, пустоты. Он чувствовал себя так, будто зашёл в гигантский, роскошный туалет, где все обитатели решили устроить пиршество прямо в нечистотах. И тут он увидел его. В дальнем углу, у огромного аквариума, который был больше похож на бассейн. Глубокий. Тот самый, с плакатов, улыбающийся рядом с дельфином, рекламирующий парфюм «Океанская глубина». Он сидел на краю, полуголый, его фирменный шлем с антеннами валялся рядом. Лицо его было заплаканным и разбитым. И он… разговаривал. С гигантским осьминогом, который лениво шевелил щупальцами в воде. — …и она даже не взглянула на меня, Дэйв, — всхлипывал Глубокий, гладя слизистое щупальце. — Говорит: «Ты даже не в топ-20 по товарообороту». После всего, что я для них сделал! После того концерта в океанариуме! А ты… ты всегда меня слушаешь. Ты не смотришь на мои рейтинги… Сайтама замер. Отвращение на секунду отступило, уступив место чистейшему, неразбавленному недоумению. Он видел много странного. Но герой, плачущий в объятиях головоногого моллюска из-за низких продаж мерча, был чем-то абсолютно новым. «Чёрный юмор, — мелькнуло у него в голове, — здесь даже трагедия идиотская. Как будто вселенная специально пародирует сама себя». Он уже собирался отвести взгляд, когда Глубокий, видимо, почувствовал на себе его взгляд. Он поднял заплаканное лицо. Увидел Сайтаму. И в его глазах, помимо самосожаления, вспыхнула знакомая, гнусная искра. Искра того самого существа, что когда-то изнасиловал девушку в переулке и чувствовал свою безнаказанность. —Эй, ты… ты новый? — голос Глубокого стал грубее, в нём появились нотки привычной, уродливой бравады. Он оттолкнул щупальце осьминога. — Что уставился? Хочешь автограф? Или… может, хочешь посмотреть на моих друзей поближе? У меня тут есть одна красотка-акула… очень игривая. В этот момент в Сайтаме что-то щёлкнуло окончательно. Отвращение, недоумение, чёрный юмор — всё это спрессовалось в один холодный, твёрдый шар. Этот мир был не просто гнилым. Он был жалким. Его «сила» была упакована в яркую обёртку, под которой оказывалось либо нытьё, либо животный порок. Никакой чести. Никакой даже элементарной внутренней дисциплины. Одно сплошное, размазанное по небоскрёбам свинство. Он посмотрел на Глубокого. На его мокрое от слёз и, вероятно, от воды из аквариума, лицо. —Нет, — просто сказал Сайтама. — Мне неинтересно. Он развернулся, чтобы уйти. Его интерес к этой «вечеринке» иссяк полностью. Он увидел всё, что хотел. Увидел, что «сила» здесь — это болезнь, а не дар или результат труда. И именно в этот момент мир взорвался. Не метафорически. Физически. Это не было похоже ни на одну атаку, которую он видел. Ни на энергетический заряд, ни на удар кулаком. Это было… стирание. Гигантская, ослепительно-белая вспышка, которая пришла не снаружи, а как будто из самого центра реальности. Она не гремела. Она шипела — звук рвущейся материи. У Сайтамы не было времени на реакцию в привычном смысле. Его тело, двигавшееся на чистом инстинкте, которого он сам не осознавал, успело сделать лишь одно — напрячься. Не для удара. Для выживания. Белая стена света, тепла и абсолютной пустоты накрыла его. В его мире он выдерживал удары, способные расплавить сталь, температуры ядра звезды, гравитационные разрывы. Но это было иное. Это была не атака, а аннигиляция контекста. Сила, предназначенная не убивать живое, а стирать саму ткань бытия в определённом радиусе. Впервые за неисчислимо долгое время Сайтама почувствовал что-то. Не боль. Скорее, чудовищное, всесокрушающее давление. Давление, которое пыталось не сломать его кости, а растворить сами атомы, из которых он состоял. Его плащ испарился в первые же миллисекунды. Жёлтый комбинезон задымился, обуглился по краям. Кожа на его спине и руках покраснела, как при сильнейшем солнечном ожоге. Он не был отброшен. Его просто прижали к полу, вдавили в него на полметра, в расплавленный и мгновенно застывший камень. Сознание, обычно ясное и пустое, помутнело. В глазах потемнело, в ушах зазвенела тишина, громче любого грохота. И в этой предобморочной мгле, в искажённом восприятии, он увидел. Обрывок. Как сквозь запотевшее, треснувшее стекло. Двое фигур в небе, над пылающим, уже гибнущим пентхаусом. Один — в синем и белом, с развевающимся плащом. Хоумлендер. Его лицо было искажено не яростью, а холодной, сосредоточенной деловитостью. Он не сражался с врагом. Он работал. Вторую фигуру разглядеть было невозможно — лишь смутный контур, но Хоумлендер бил в него сокрушительными лазерными лучами из глаз, а его удары сотрясали воздух, создавая ударные волны, которые добивали то, что не уничтожила первая белая вспышка. Это была не драка в пылу страсти. Это была зачистка. Хладнокровная, методичная, тотальная. Кадр длился мгновение. Потом тьма сомкнулась. *** Сознание вернулось к нему вместе с болью. Не острой, а глубокой, ноющей, как после чудовищной тренировки, которой не было. Он лежал в кратере из спёкшегося стекла и бетона. Вокруг не было ничего. Ни музыки, ни смеха, ни тел. Была лишь идеальная, выжженная пустота на верхних этажах небоскрёба, зияющая в ночном небе, и далёкий, нарастающий вой сирен. Он попытался встать. Ноги подкосились. Он упал на колени, откашлявшись черной пылью. Взгляд затуманен. Дыхание сдавленное. Он был цел. Но впервые за всю свою жизнь, прошедшую после обретения непобедимости, он чувствовал себя… разбитым. Не побеждённым, а так, будто его целиком вывернули наизнанку и вытряхнули. Он поднял голову. На краю пустоты, в дыму, стояла фигура. Синий костюм. Плащ. Хоумлендер смотрел вниз, на город, спиной к нему. Казалось, он что-то проверял. Убедился, что работа сделана чисто. Затем, не обернувшись, не удостоив даже взглядом единственного выжившего в этом аду (возможно, он принял его за кусок обгоревшей мебели), Хоумлендер плавно оторвался от пола и улетел в ночь, растворившись в темноте. Сайтама смотрел ему вслед. Его пустые глаза теперь отражали не скуку. В них было нечто новое. Осознание. Он понял. Тот, кого здесь называют самым сильным… он не был воином. Он был палачом. И его сила служила не испытанию пределов, а поддержанию порядка. Порядка Vought. Порядка лжи. С рёвом сирен, уже у самого здания, Сайтама заставил себя подняться. Ноги дрожали. Он шагнул к краю, посмотрел вниз на мигающие огни полицейских машин, и, не раздумывая, шагнул в пустоту. Не полетел. Упал. Но падение его было контролируемым. Он рухнул на крышу соседнего небоскрёба, оставив в ней вмятину, оттолкнулся и, как тяжёлый, избитый мяч, покатился по крышам и пожарным лестницам, пока не свалился в грязный переулок вдали от места бойни. Он лежал там, на холодном асфальте, глядя в задымлённое небо. На его теле не было ни одной настоящей раны, только «ожоги», которые уже начинали исчезать. Но внутри что-то изменилось. Охота на «сильнейшего» только что перестала быть абстрактным поиском. Она стала личной. Не из-за мести. А потому что он увидел суть. И эта суть оказалась пугающе, отвратительно пустой. Но в своей пустоте — эффективной, как скальпель мясника. Сайтама закрыл глаза. Ему нужно было отдохнуть. Всего на одну ночь. А завтра… завтра он найдёт того, кто пишет на стенах. Найдёт «Пацанов». Потому что чтобы сразиться с богом этой лживой вселенной, сначала нужно понять, как его бьют смертные. Если, конечно, они ещё живы после того, что случилось сегодня. И впервые за долгое время его сон не был пустым. В нём стоял белый шум стирающей всё вспышки и холодные, деловитые глаза человека, который считал себя законом. *** Сайтама наблюдает за выступлением Старлайт и последовавшей за ним реакцией Vought, получая ясное понимание того, с кем и с чем ему предстоит столкнуться. На следующий день после ужаса «Герогазма», лёжа на койке в своём дешёвом мотеле, Сайтама безучастно переключал каналы на старом телевизоре. С экрана неслись однотипные аналитики и опровержения, называвшие произошедшее в пентхаусе «несчастным случаем при испытаниях нового оружия злодея». Фальшь в словах ведущих была настолько густой, что Сайтама уже было потянулся к пульту, когда картинка сменилась. На экране была не студия, а какая-то комната с плохим освещением. В центре — молодая девушка с бледным, решительным лицом, в которой Сайтама после секунды раздумий узнал Старлайт, одного из «лиц» этого мира. Но сейчас её лицо не сияло фирменной улыбкой. Оно было жёстким, а в глазах горели усталость и гнев. «Моё имя — Энни Джануари, — заявила она, глядя прямо в камеру смартфона, — и я больше не Старлайт. Я ухожу из «Семёрки» и из Vought». Далее она говорила быстро, но чётко. Она не просто уходила — она обвиняла. Она говорила, что Хоумлендер причинил боль многим, что Vought лжёт народу о природе супергероев, что настоящего злодея никто не контролирует. Голос её временами дрожал, но не от страха — от накопленного годами возмущения ложью, в которую её заставляли играть. Для Сайтамы её слова были как ключ. Они чётко расставили точки над и. Все его наблюдения за неделю — выхолощенные плакаты, постановочные бои, гниль и извращение на «вечеринке» — нашли своё простое объяснение. Центральное лицо системы оказалось её же главным монстром. Он слушал, не двигаясь, его взгляд стал чуть острее. Это не был рассказ о силе, он был рассказом о сути. И эта суть оказалась гнилой. Ролик, очевидно, транслировавшийся в прямом эфире, был быстро снят с эфира. Но зерно уже было брошено. Спустя несколько минут на всех официальных каналах Vought появилась стандартная заставка «Экстренное заявление». На экране возник не спикер, а логотип корпорации, за которым прозвучал текст, начитанный холодным, безличным голосом. «Компания Vought International опровергает спекулятивные заявления бывшей сотрудницы Энни Джануари, чьи слова никоим образом не отражают позицию компании в целом. Её статус в «Семёрке» немедленно аннулирован». Сайтама заметил тон. В нём не было гнева. Было раздражение, как от навязчивой мухи. Заявление не пыталось обсуждать факты — оно их отрицало, стирало, подменяя иной историей. «Мисис Джануари — карьеристка, охваченная истерической яростью после того, как Хоумлендер положил конец их отношениям. К сожалению, её безумная ревность переросла в подрывную деятельность. Мы сожалеем о её найме». И вот здесь Сайтама почувствовал то, что давно не испытывал. Не злость. Не отвращение. Холодное, почти академическое презрение. Механика была ясна как день: уничтожить правду, дискредитировав того, кто её говорит. Создать удобный миф — истеричная женщина, брошенная любовница. Неважно, что сама «связь» была навязана ей Vought ради пиара. Истина не имеет значения. Имеет значение только повествование. И компания писала его пером, вырезанным из лжи. Это была сила другого порядка. Не сила кулака, способного пробить любую стену, а сила, способная стереть саму реальность из сознания миллионов и заменить её своей. Это была не сверхсила — это была сверхложь. И её адептом, её главным воплощением и защитником был Хоумлендер. Реклама вернулась в эфир. Показали нового, более «патриотичного» супергероя. Мир продолжил вращаться. Сайтама выключил телевизор. В комнате воцарилась тишина. Он сидел на краю кровати, глядя на свои руки в красных перчатках. Его мышцы всё ещё ныли от вчерашнего, тело чувствовало непривычную усталость. Но в голове царила ясность. Всё встало на свои места: · Хоумлендер — не воин. Он — сердцевина, ядро и живое воплощение всей этой системы лжи. Его сила служит не испытанию пределов, а её защите. · Битва с ним будет не просто дракой. Это будет противостояние с самой идеей, что ложь, подкреплённая силой, может стать законом. В его мире монстры хотели разрушить, захватить или просто поесть. Здешний «сильнейший» хотел сохранить величественную иллюзию своего превосходства, даже если для этого нужно было стирать с лица земли тех, кто видел правду. Сайтама медленно поднялся. Он подошл к зеркалу в ванной. На его лице не было привычной пустой скуки. В глазах, которые отражали собственную лысину, горел ровный, холодный свет. Это был свет решимости. Он нашёл не просто сильного. Он нашёл корень гнили этого мира. И теперь у него была цель, которая превосходила простой поиск достойного боя. Ему нужен был не просто сильнейший. Ему нужен был тот,чьё падение обрушит всю эту пирамиду лжи. И он знал, что для этого одного кулака будет недостаточно. Нужна была стратегия. Нужны были знания. А знания, как говорили граффити на стенах, есть у «Пацанов». И у человека по имени Бутчер. Путь к финальному удару только начинался.