«Добрый» психопат?..

      В это сомнительное место он вписывается куда лучше, чем детская кроватка с высокими деревянными поручнями по правую руку от меня. Перекладины ее идут вертикально, позади — горизонтально тянутся пыльные тонкие трубы. Все вместе издали напоминало б решетку, да только «издаль» здесь невозможна: места довольно немного в любом направлении.       Его иссушенное долговязое тело, торчащее из рубашки с короткими рукавами, серых брюк да тупоносых блестящих ботинок, больше подходит плетению металла по полу и стенам, чем круглый низенький столик за моей спиной. Несколько слоев синей краски покрывают корявую, бугристую древесину; на столешнице — листы бумаги, стаканчик с карандашами, ручками и фломастерами.       Подо мною — круглый плетеный ковер — голубая вязанная салфетка. Вокруг игрушки для малышей: крупные машинки, пирамидка с дутыми пластмассовыми кольцами, деревянные геометрические фигурки и бокс с отверстиями для них. Маленький плюшевый заяц. Желтый. Пузо полосатое, бело-зеленое. Глаза — красные, с нарисованными белыми бликами, добавляющими дружелюбия лишь на треть чайной ложки. Заяц оживает в его крупных суставчатых пальцах, «шагает» по воздуху пред моими глазами.       — Нравится зайчонок? — пластиково-услужливым тоном осведомляется незнакомец.       — Нет, — каменно отвечаю я.       Зверюга замирает. Плюшевая — тоже. Понимаю его недоумение — я ведь смотрел фильмы про похищения. В них дети обычно плачут, зовут на помощь, умоляют не делать им больно. Единицы превращаются в испуганных лис, готовых вцепиться в протянутую к ним руку только для того, чтобы тотчас броситься бежать, скалятся, грубят от животного ужаса. Я не хамлю, тон ровный, безжизненный, но не обессиленный, как если бы средство, усыпившее меня, продолжало влиять. Просто никакой.       — Ты, наверное, очень испуган, — с откровенной надеждой предполагает он, кивая худой овальной головой. На остром подбородке толстая бесцветная щетина, на макушке — редкие короткие волосины, также побледневшие от наступающего на пятки возраста: от молодости уже далеко, до старости еще не близко. — Не понимаешь, где ты и кто я такой. Все в порядке, ты можешь признаться.       Смотрит в глаза, едва заметно кивает. Медленно. Сам того не зная.       Признаться, говоришь.       Осматриваю «издевательски детские» игрушки, оглядываюсь на стол.       — Мне нравятся карандаши, — на миг блестят в глазах моих цветные ручки.       — Отлично! — оживляется он. — Можешь порисовать. Нарисуй то, что захочешь. Мы немного порисуем, поиграем, и ты пойдешь домой.       Ну конечно. Как же. Мне десять, а не шесть. Я все прекрасно понимаю.       Я поднимаюсь с ковра, босыми ногами ступаю по его неприятным переплетениям. У столика опускаюсь на колени, к мужчине спиной. Он сидит неподвижно, но дыхание его становится немного более шумным, как у хищника в зарослях позади стада. Медленно шуршит ткань под его пальцами, словно он что-то неторопливо — и все-таки ритмично — мнет и сжимает. Я беру из стаканчика цветную ручку, колпачок звонко ударяется о столешницу, чернила оставляют на бумаге тончайшую алую полосу. Красивый цвет. Мне нравится. Я встаю и поворачиваюсь рывком, руки прижимая плотно к телу. Пошире раскрываю глаза, не без дрожи (с непривычки, а не от эмоций избытка) свожу бровки домиком. Кажется, так должно выглядеть испуганное дите.       — Мне здесь очень не нравится. — С голосом я поделать ничего не могу, но внешнего вида, похоже, достаточно. Он отдергивает руку от собственных брюк, не видит ничего, кроме моего скованного притворством лица. Я делаю шаг за шагом, крадучись, вперед. — И мне очень холодно. Вы поможете мне? Я могу вас обнять?       Собственный голос я слышу откуда-то со стороны, как будто я зритель, не более. Даже мне все сказанное кажется неправдоподобной белибердой, но он ведется. Получает то, чего добивался, как думает сам.       — Конечно! — У него не получается скрыть улыбку. Он сам от себя не ожидал, что тянущийся к нему ребенок понравится ему больше, чем жмущийся от страха к стене. А может, для него это — «что-то новенькое». Я отрываю руки от боков, лишь подойдя почти вплотную. В нос ударяет отвратительный запах: смесь курева, одеколона и пота — каждая составляющая маловыносима, что уж говорить о миксе. Я обхватываю его вокруг шеи левой рукой, тонкой как веточка — в сравнении со здоровенным взрослым телом. Его ладони ложатся мне на спину. — Сейчас мы быстренько согреемся, да?       — Ага.       Замах. Краем глаза я успеваю заметить блик от лампы на прозрачном корпусе цветной ручки. Тонкий металл с моим максимальным усилием вгрызается в беззащитную, мягкую, отсчитывающую секунды пульсом, шею. Пальцами, побелевшими от хватки, я чувствую, как его кожа рвется и кончик стержня входит глубоко в мягкие ткани. Я бил на удачу. И удача действительно оказалась на мой стороне. Взрослый вскрикивает, все его тело дергается в единой судороге, на миг которой он отпускает мою спину. Вот только я не отпускаю его. Ручка вытягивается из плоти — следом бьет тонкая кровавая струя. Он задыхается от паники и рычит, хватает меня под ребрами, до жуткой боли сжимает, пытаясь оттолкнуть, стряхнуть с себя на пол, в то время как я наношу удар за ударом, быстро, слепо, столь же глубоко. Из новых ран кровь не фонтанирует под напором, а просто течет. Приятно горячая, ею покрыта вся моя правая кисть. Взрослый заваливается на спину, ударяется о бетонный пол затылком, придавливает мою левую руку своим костлявым плечом. Она болит. Все органы в боках тоже. К застывшей на моем лице жалостливой гримасе прибавляется на все сто правдивый оскал — непрерывный немой крик боли. Но я не останавливаюсь, опасаясь проиграть. Цветная ручка вгрызается в его шею уже больше спереди, чем сбоку. Он булькает, широченные ладони падают по бокам от тела. Кровь брызгает мне в глаза, и я отфыркиваюсь, как собака.       Замираю на секунду. Сердце впервые в жизни колотится быстрее хода стрелок школьных часов. Давление вжимается в барабанные перепонки. Зрачки скачут рывками: окровавленная шея — распахнутые глаза, обращенные к лампе, — приоткрытый рот со светло-красной пеной поверх почти освободившихся из десен зубов. Ноль движений. Только кровь расползается позади головы и плеч, окрашивает все дальше полурукава рубашки.       Встаю осторожно, пока не доверяя глазам. Оружие свое не бросаю. Он лежит. Не дышит, более не пузырится. Ноги подломлены в коленях, носки ботинок выглядывают из-за бедер — поза неестественная и некрасивая. Единственное, что вызывает интерес, — кровавое полотно, растущее, увы, все медленнее. На цыпочках — пол холодный — я подступаю ближе, неспешно опускаю стопу в горячую багровую густоту. Переставляю ногу на бетон. Отхожу на полшага. След неполный, каким и должен быть у человека без тотального плоскостопия, но в тот момент это для меня открытие. Присев на край стола, задираю руками ногу: и правда, изгиб посередке не окрасился, на то он и изгиб. Смотрится красиво, ощущается не очень, потому торопливо обтираю ногу о ковер. Пора выбираться.       Сомнений в том, что выход из подвала есть, не возникает, но сможет ли ребенок с этим выходом справиться — вопрос уже совсем другой. Без сбивающей с мыслей суеты я обхожу подвал, как смотритель — доверенный ему на ночь музей. Каких бы то ни было ступенек не нахожу, однако в самом неприметном темном углу, что скрывает свое существование за вереницей тесно жмущихся друг к другу труб, по стене к потолку тянутся огромные металлические скобы. Нижняя торчит сильно выше моей головы, а над верхней — явно самодельный люк, подозрительно похожий на дверцу кухонного шкафа. Что ж, с этим можно работать.       Несмотря на тупую пульсирующую боль в боках, я тащу столик через подвал. Карандаши, фломастеры и ручки катятся кто куда. Частично наш путь пересекает лужу крови, оттого за двумя ножками далее тянутся кровавые ленты. Дерево подвизгивает, стачиваясь о бетон, — терплю изо всех сил. Отпускаю столик под скобами, но боль не отпускает меня. Пробую постоять согнувшись, потом — прямо. Не помогает. Боль стала глубже, сильнее. Но надо потерпеть: скоро я выпутаюсь из этой утомительной истории.       Я забираюсь на столик с кряхтением-стоном. Протягиваю руки к скобам — и понимаю, что даже в прыжке по-прежнему не достаю. Досадно. Хоть и не так досадно, как умереть здесь от жажды. Шестеренки работают вновь. Приходится вернуться в «игровую», и на этот раз мое слабеющее тело повисает на изголовье детской кроватки. Удача не отвернулась от меня: кровать на колесиках. Ковер цепляется за них, и потому я запинываю его в сторону вместе с пирамидкой. Далее мешается труп — послушные колесики, побогровев, сдвигают неумолимо бледнеющую руку.       Думалось, столик теперь здесь лишний, но без его помощи у меня не получилось бы залезть на кровать. Когда мои ноги умещаются на противомладенческой оградке, кроватка пытается встать на дыбы. Равновесие я удерживаю, но щекой чиркаю о бетон. Лицо горит, и все же с нытьем внутренних органов сравниться ссадины не могут. Теперь высоты мне хватает: я делаю шаг, становлюсь на нижнюю скобу и аккуратно поднимаюсь к крышке люка, рука за рукой, нога за ногой. У самого верха обхватываю скобу предплечьем, чтобы удержаться одной рукой, пока вторая толкает крышку изо всех сил. К счастью, она не так тяжела, как я опасался; ее, приоткрытую, я придерживаю затылком и медленно поднимаюсь. Самый сложный момент — когда скобу надо отпустить и перехватиться за край деревянного пола. Он гладкий, скользкий, а сбоку, куда ложится середина ладони, чувствительную кожу грызут потенциальные занозы.       Крышка грохочет, упав на пол позади. Я вылезаю в кладовку. Дверь в нее распахнута, остатки солнечного света, распределенного по всему дому, подсвечивают пыль на полках, кои занимают все три стены. Совершенно пустые. За дверным проемом валяется коврик, ранее прятавший люк. Вокруг тишина, и если б не боль, я бы ей наслаждался.       Дом был мне незнаком. Как и район, частично проглядывающийся через окна до пола. Можно было б поискать телефон, чтобы вызвать скорую помощь, но пусть лучше этим займутся взрослые.       Я нахожу выход быстро. По плиточной дорожке пересекаю зеленый островок. Асфальт под голыми ногами груб и холоден — сейчас утро, значит, в подвале я провел ночь. Дом, сдувающийся за моей прихрамывающей от боли фигурой, вполне обычный, абсолютно не примечательный. Одноэтажный, длинный, синий с коричневой крышей. Этот спальный район и вправду мне чужд.       К первому же дому я ковыляю за помощью. Не к двери. К окну. Такому же большому, широкому, как и в доме убитого мною. Только за этим стеклом не пустая мебелировка, а самая настоящая жизнь. Спиной к свету, опасному внешнему миру, сидит беззаботный малец с грибной шапкой пшеничных волос. Перед ним на столе вширь пестрит праздничный торт, на дальней стене гостиной к бра привязаны воздушные шарики. По обе стороны от именинника мать и отец: хлопающая в ладоши шатенка в цветастом летнем платье в пол и нескладный книжный червь в темно-зеленом свитере. Отцовская рука на сыновьем плече. Материнская ладонь тянется ко второму плечу, как вдруг краем глаза женщина замечает меня, бледного темноволосого ребенка в окровавленной синей пижаме, босяком стоящего у их идеально чистого окна. Мать вскрикивает, хватает голову любопытного сына — не дает ему повернуться. Отец прослеживает за ее взглядом — и от шока у него открывается рот. Я моргаю. Перевожу взор с одного взрослого на другого. Женщина скорей задергивает шторы, в последний миг перед смыканием тяжелой бежевой ткани видно, как мужчина бросается в сторону двери. Через несколько секунд он выбегает на крыльцо, начинает засыпать меня вопросами. Я прошу вызвать скорую помощь — «Моя жена уже звонит им. Что у тебя болит? Кто тебя ранил?..» Он так волнуется, как будто это ему выжимали сок из печенки. В дом не приглашает: психика родного сына, конечно же, дороже чистоты совести, и это правильно, рационально.       Из открытой двери доносятся голоса: мать велит сыну подняться в свою комнату, а он упирается, сгорая от любопытства. Через энное количество лет я ненароком испорчу идеальную, спокойную, ровную, как асфальт, жизнь этого мальчика. Что сказать. С днем рождения, Оливер.