After

***

      Кабуто развалился на стуле у входа, поглощая бутерброд и смотря на монитор с расписанием вскрытий с видом гурмана, изучающего меню.       Дверь скрипнула, впуская Аматерасу. После очередной смены в больнице, она выглядела так, будто её собственное тело стало для нее непосильной ношей.       — Ну, привет, — протянул Кабуто, смачно прожевывая. — Принесла себя на опознание? Или решила наконец-то внести вклад в семейный бизнес? Места в морозильнике есть.              Аматерасу бросила на него хмурый взгляд, которым смотрят на неудачный шов после вскрытия.       — Отец где?       — А, так это к нему? — Кабуто лениво ткнул большим пальцем в сторону коридора. — В кабинете. Проводит… э-э-э… индивидуальный инструктаж для практиканток. Очень… целеустремлённая девочка. Говорит, готова изучать анатомию на практике. Очень на практике, — он похабно ухмыльнулся. — Кажется, он прямо сейчас показывает ей, где находится предсердие. Или что-то в этой области.       Аматерасу, не удостоив его ответом, и проигнорировав слова о практикантках, двинулась по коридору.       Подойдя к знакомой двери, она не стала стучать. Зачем? Её жизнь и так уже представляла собой один сплошной незаживающий шрам. Что ещё могло пойти не так?       Она распахнула дверь.       — Отец, мне нужно поговорить насчёт моего трудоустройства. Я не могу больше в детском отделении, я…       Голос застрял у неё в горле.       Сцена, предстающая перед ней, была достойна дешёвого порнофильма. Орочимару, не снимая белого халата, стоял, наклонившись над своим рабочим столом, заваленным теперь не только бумагами, но и элементами нижнего белья. Перед ним, опершись спиной о стол, извивалась молодая, явно гибкая блондинка с волосами цвета перекиси и широкими зелёными глазами. Её кружевной бюстгальтер висел на одном крючке, с трудом сдерживая натиск груди третьего размера, а юбка была задрана так высоко, что ей бы позавидовала порнозвезда.       Увидев Аматерасу, девушка издала визг, от которого даже стены вздрогнули.       — О боже! Я не знала! Я не знала, что у него есть жена! — захлебнулась она, судорожно пытаясь прикрыться какой-то папкой. — Мисс, простите, это всё он! Он сказал, что зачёт зависит от…       Орочимару, неспешно и с присущим ему леденящим спокойствием, отстранился и, отвернувшись к окну, принялся застёгивать ширинку брюк.       — Юми, закрой рот, — произнёс он безразличным, шипящим тоном. — Это не моя жена. Это моя дочь. К моему вечному сожалению.       Он повернулся к Аматерасу, его лицо было бесстрастным.       — Входишь без стука. Ужасные манеры, я, кажется, уже говорил.       В дверном проёме, словно стервятник, почуявший пир, возник Кабуто, доедая сэндвич.       — Ничего себе консультация, — с набитым ртом прокомментировал он. — Босс, вы как будто собирались её… э-э-э… препарировать. Хотя, судя по всему, не скальпелем. Юми, красная как мак, сорвалась с места, пытаясь одновременно натянуть юбку и прикрыть грудь, нацепив блузку.       — Я… я пожалуй пойду! Мне надо… на лекцию!       — Да, беги, Юми, — не оборачиваясь, бросил Орочимару. — И выбрось это убогое бельё. Оно оскорбляет мои эстетичные чувства. На следующую «консультацию» надень что-нибудь… шёлковое. Или вообще ничего.       Девушка, всхлипывая, выскочила из кабинета, толкнув Кабуто.       — Ну и нравятся же тебе они… юркие, — фыркнул Кабуто, отряхивая халат. — Хотя, что с них взять, кроме…       — Кабуто, — голос Орочимару прозвучал тихо и строго. — Если твой следующий комментарий будет хоть как-то связан с её умственными способностями или их очевидным отсутствием, я поручу тебе делать клизмы всем поступившим в следующем месяце. Лично.       Кабуто надулся, как рыба-фугу, но смолк.       Орочимару наконец перевёл взгляд на Аматерасу, которая всё ещё стояла в ступоре, вжавшись в косяк двери.       Аматерасу, наконец, нашла голос. Он звучал хрипло и устало.       — Она же… она совсем девочка.       — Не твоя забота, дочь моя. Твоя забота — объяснить мне, что за бред про «трудоустройство» ты сейчас несла, — приподнял бровь в недоумении.       — Она младше даже меня! Это же просто девочка! — все также продолжала Аматерасу. Ее золотые глаза метали молнии.       — Ей двадцать один. Совершеннолетняя. Имеет при себе все необходимые документы, включая, я уверен, справку о прививках. В отличие от тебя, она хотя бы знает, чего хочет от жизни. И активно этого добивается, — его тон стал ядовито-сладким, а руки приводили в порядок длинные растрепавшиеся темные волосы.       — Тебе-то пятьдесят два, отец! — выдохнула Аматерасу, её щёки залились краской. — Ты старше её больше чем в два раза! Это же просто… аморально!       — О, мораль! — Орочимару усмехнулся, сложив руки на груди. — Наконец-то ты заговорила на языке устаревших социальных конструктов. Напомни, как там у тебя с моралью сложилось? Твой брак, который развалился из-за твоей же лжи? Или твоя блестящая карьера, от которой ты теперь бежишь сюда, в морг, к папочке?       Аматерасу отшатнулась, будто он её ударил.       — Это не… это не твоё дело!       — А моя личная жизнь — твоё? — парировал он, его голос потерял всякие оттенки сарказма и стал просто холодным. — Ты приползаешь ко мне, потому что у тебя в жизни опять всё пошло под откос, и первое, что ты делаешь — начинаешь читать мне мораль? Милая доченька, не учи отца разврату. И уж тем более — как жить. Если ты не смогла разобраться даже в своей собственной жизни, не лезь в мою. У тебя для этого нет ни морального права, ни, как я вижу, интеллектуальных способностей.       Аматерасу замерла. В её глазах отразилась такая боль и такая обида, что даже ледяная маска Орочимару на мгновение дрогнула. Но он не продолжил что-либо говорить.       Она молча развернулась. Она вышла из кабинета, не сказав больше ни слова, и прошла мимо Кабуто, который замер с полным ртом, наблюдая за спектаклем.       — Что, не срослось с трудоустройством? — бросил он ей вдогонку. — Не расстраивайся, у нас тут и правда коллектив подобрался… мертвый.       Но она уже не слышала. Она просто шла, стараясь дышать глубже, чувствуя, как ядовитые слова отца разъедают её изнутри. Идея работать здесь, под его присмотром, внезапно показалась ей самой идиотской в её жизни.       Орочимару остался стоять посреди кабинета, глядя на пустой дверной проём. Он тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. На столе лежала забытая Юми яркая заколка. Он взял её, повертел в пальцах с видом глубокого отвращения и швырнул в мусорное ведро.       — Идиоты, — тихо прошипел он в тишину. — Все идиоты.

***

      Орочимару вернулся домой раньше обычного. Тишина в квартире была неестественной. Он сбросил пальто на вешалку и двинулся вглубь, настороженно прислушиваясь. Из спальни дочери доносился шум: негромкое хлопанье дверц шкафа, шелест ткани.       Он замер в дверном проеме. Аматерасу, сжав губы, укладывала свои вещи в чемодан.       — И что это за перформанс? — монотонно спросил Орочимару с едкой саркастичной ноткой. — Решила податься в бега? Или в монастырь? С твоей-то репутацией туда вряд ли возьмут.       Аматерасу даже не обернулась.        — Уезжаю. Не могу больше здесь находиться.       Орочимару тяжело вздохнул, переступил порог и мягко, но твердо прикрыл дверцу чемодана рукой.       — Положи на место. Сейчас же.       — Убери руку.       — Аматерасу…       — Я сказала, убери руку! — она резко обернулась, и в ее глазах бушевала буря из обиды, гнева и боли. — После тех мерзких слов, что ты сказал? Ты думаешь, я останусь здесь после этого?       Орочимару смотрел на нее, и на мгновение его лед дал трещину. Он убрал руку с чемодана и провел пальцами по переносице.       — Ладно. Хорошо. Я… погорячился, — слова давались ему с трудом, будто он глотал битое стекло. — Мои слова были… неуместны. Я допускаю.       — Неуместны? — она фыркнула, и это прозвучало горько и неверюще. — Ты сравнил меня с… с той девочкой! Ты сказал, что у меня нет морального права! После всего, через что я прошла!       — Я сказал это, потому что ты полезла не в свое дело, — голос его снова зазвенел, но уже без прежней силы. — Ты пришла ко мне за помощью, а начала читать проповедь о морали. Это было глупо с твоей стороны, и я указал тебе на это. Жестко. Слишком жестко. Допускаю.       Он сделал шаг вперед и, прежде чем она успела отпрянуть, обнял ее. Обнял сильно, по-отцовски, прижал ее голову к своему плечу. Она застыла, напрягшись всем телом.       — Ревнивая девочка, — прошептал он устало ей в волосы. — Всегда была ревнивой. Даже в пять лет, когда я задерживался на работе, ты устраивала истерики.       Она вырвалась из его объятий, отшатнулась, глаза по прежнему метали молнии.       — Не называй меня так! Я не девочка! И это не ревность! Это отвращение! Ты ведешь себя как… как последний развратник! Она чуть ли не в два раза младше тебя!       Орочимару томно вздохнул, отступив назад и сложив руки на груди. Его взгляд стал отстраненным, нахмуренным.       — Успокойся. Ты истеришь. И, надо сказать, истеришь точно так же, как твоя мать. Вся в нее.       Эти слова повисли в воздухе, как удар хлыста. Аматерасу замерла, побледнев еще сильнее. Казалось, даже воздух перестал выходить из ее легких.       — Вся в мать, да? — прошипела она, и ее голос дрожал от чистой, незамутненной обиды. — Мать, что была наркоманкой, что бросила меня новорожденной в твоём подъезде! У меня был только ты! Только ты! И теперь ты тычешь мне в лицо ее образ, как какое-то проклятие?! — ее голос сорвался на крик. Дыхание стало частым, прерывистым. Она схватилась за грудь, глаза расширились от паники. Она начала задыхаться, беспомощно хватая ртом воздух.       — Я… я не могу… — она пошатнулась, опершись о комод.       Все высокомерие мгновенно испарилось с лица Орочимару.       — Аматерасу. Слушай меня. — он подошел к ней, его движения стали четкими и быстрыми. Он взял ее за плечи, заставил посмотреть на себя. — Это паническая атака. Ты не умрешь. Дыши. Глубоко. Смотри на меня.       — Таблетки… — выдавила она, судорожно пытаясь оттолкнуть его и в то же время цепляясь за него. — Где мои таблетки?       — Нет, — его голос был твердым, не допускающим возражений. — Врач запретил. Помнишь? Ты справишься без них. Дыши. Со мной. Вдох… Выдох…       Он дышал глубоко и ровно, глядя ей прямо в глаза, заставляя ее повторять за собой. Его пальцы мягко, но настойчиво сжимали ее запястья, удерживая ее.       — Помнишь того рыжего котенка? — заговорил он тихо, но четко, не прекращая ритмичного дыхания. — Того задохлика, что шастал по нашей помойке у морга. Ты упрашивала меня целыми днями и ночами. Говорила, что он одинокий, как ты.       Он видел, как ее взгляд стал чуть менее диким, более осознанным.       — Я его подкармливал остатками из столовой, а он всё равно шипел на меня, неблагодарная тварь. А потом принес его тебе. Весь в блохах и с отрезанным ухом, — губы Орочимару дрогнули в подобии улыбки. — А у меня на него жутчайшая аллергия начиналась. Глаза слезились, я чихал, как сумасшедший. Но ты так сияла, обняв эту вонючую шерстяную поганку… Что мне оставалось? Терпеть. Ради тебя. Выдыхай, глупая. Вот так.       Аматерасу судорожно глотнула воздух, но уже пыталась повторять за его дыханием.       — А помнишь, как я водил тебя в садик? — продолжал он, его голос стал глубже, почти бархатным, каким она его не слышала годами. — Ты ненавидела это место. Говорила, что дети тупые и слюнявые. Рисовала внутренности животных и меня вызывали воспитатели.       На ее лице, мокром от слез, появилось что-то похожее на слабую улыбку. Дыхание стало чуть глубже.       — Ты… ты тогда сказал воспиталке, что у нее… у нее лицо как у недоношенного эмбриона, — прохрипела она.       — И меня чуть не выгнали с родительского комитета, — парировал Орочимару, не отпуская ее взгляда. — Но это того стоило. Ты перестала плакать по утрам. Потому что мы превратили это в нашу с тобой игру. Нашу странную, ужасную для окружающих, но нашу игру. Дыши, Ама. Вдох… Выдох…       Он не отпускал ее, продолжая говорить тихим, убаюкивающим голосом, погружая ее в воспоминания о их общем, странном, но единственном в своем роде мире. О том, как ему приходилось читать ей сказки, комментируя каждую нелогичную нелепость в рассказе. О том, как она называла его «папа-осьминог», потому что он «всегда все знает, все делает, и у него много рук (почти)». Он не понимал почему осьминог, но спорить не стал. Даже купил ей мягкую игрушку осьминога.       Постепенно дрожь в ее теле стала стихать. Напряжение уходило, сменяясь выматывающей усталостью. Она обмякла, и он подхватил ее, усадил на край кровати, не отпуская рук.       — Вот и хорошо, — прошептал он, гладя ее по спине. — Все хорошо, моя сложная, невыносимая, единственная девочка. Все хорошо.       Он сидел с ней, пока ее дыхание не стало совсем ровным, а тело тяжелым. Он уложил ее, накрыл одеялом и сел рядом в кресле, не включая свет, наблюдая, как она наконец погружается в тяжелый, исцеляющий сон.

***