After

***

2011 год. Поздним вечером в Осака. — A-MA-TE-PA-СУ!!! — голос прозвучал, как удар грома в заснеженном переулке, взывая к себе проклятия и маты соседей. Парень лет семнадцати стоял прямо посреди двора панельной многоэтажки, закутанный в куртку, под которой торчал нелепо торчащий шарф. Его волосы были уже мокрыми от снега, но он не собирался отступать. Глаза горели глупостью, влюблённостью до безрассудства. На шестом этаже зашевелилась занавеска, и через мгновение распахнулось окно. В него осторожно выглянула она — девушка с идеальной прямой чёлкой и янтарными, спокойными глазами. На ней был махровый свитер с оленями, сережки-гвоздики, и — самая милая в мире полуулыбка. — Ты сошёл с ума? — Аматерасу хихикнула, крича также громко. — Ты реально орёшь моё имя под окнами? — Конечно! — выкрикнул Какаши, вытянув руки вверх, будто принимал овации. — Это называется милый жест любви! Ты заслуживаешь жеста! — Ты мог просто написать мне в мессенджер! — Я хотел быть оригинальным! — Он размахнул руками. — Ну и заодно проверить, насколько ты меня всё ещё хочешь. — Ты как будто сомневаешься, — Аматерасу фыркнула. — Никогда, — он сделал театральный поклон. — Но вдруг мне сегодня придётся напомнить тебе… физически. Прежде чем она успела ответить, за её плечом возник темный силуэт. Из полутени вынырнул высокий, худощавый мужчина с болезненно-бледной кожей и лениво полуопущенными веками. — Ты не собираешься заткнуть этого идиота? Всех соседей на уши поставил. — Папа… — У тебя сессия через три недели. — Орочимару спокойно положил ей руку на плечо. — Я всё понимаю, подростковая страсть, обострение гормонов, всё это биология. Но если ты и дальше будешь тратить свое время и энергию на первокурсника-филолога с сексуальным перегревом, а не на учебники, можешь даже не возвращаться. Аматерасу вспыхнула — точно мак, опустив плечи. — Я… просто выйду на минуту. — Чтобы в десять была дома. То есть через полтора часа. Через несколько минут она уже спускалась вниз по лестнице, надевая куртку и поправляя шапку, стараясь унять дрожь в руках — не от холода. Какаши ждал её у входа, подпрыгивая на месте. — Прости, что я… сцена вышла. — Она натянула шарф на нос, глядя на него исподлобья. — Я бы сказал, что всё по классике: Ромео, Джульетта, и её отец, который больше похож на Снейпа Северуса, если бы тот работал патологоанатомом и ел только лёд. — Какаши хмыкнул. — Но даже он не может запретить тебе быть потрясающей. — Хочешь, я прямо сейчас уйду домой? — Нет! *** Аматерасу лежала, прижавшись к груди Какаши, ощущая его ровное дыхание и ленивую улыбку, которую он не умел скрывать даже после столь откровенного акта любви. В комнате стоял мягкий полумрак, запах их кожи, ванильного лосьона и капелька победного чувства: они были вместе, несмотря ни на что. — Ты уверена, что отец не вернется раньше положенного, как в классике жанров девяностых? — Какаши лениво провёл пальцем по её спине. — Как-то не хочется умереть в такой красивый вечер. — Он придет с дежурства только вечером. Обычно вырубается сразу. У него чёткий ритуал: душ, кофе, тишина. Не бойся, он нас не… Щелчок. Дверь в комнату распахнулась, на пороге, в халате цвета слоновой кости, стоял Орочимару. Лицо — абсолютно невозмутимое. — Прошу прощения за вторжение, — произнёс он с безупречной вежливостью. — Видимо, расписание тишины было изменено без моего уведомления. Какаши вылетел из кровати, как будто под ним включили электрошок, — Это… Господин Орочимару, я… я могу всё объяснить. — Уверен, — сухо отозвался Орочимару, глядя на одеяло, сбившееся в районе бедер дочери. — Но по возможности — без наглядной демонстрации. Аматерасу натянула простыню до подбородка, ощущая, как по щекам ползёт жар. — Папа, я… не думала, что ты… — Да, да. Как обычно. Никто ничего не думал, — он подошёл ближе, поставил чашку на край тумбочки и осмотрел сцену словно научную презентацию. — Всё, как всегда, исключительно спонтанно. Просто отличник филологии немного заблудился и оказался в постели моей дочери. Какаши всё ещё пытался натянуть джинсы — задом наперёд. — Мы любим друг друга, — выпалил он наконец. — Искренне. И ничего предосудительного. Ну, почти… — Пожалуйста, пощади мои уши. Я человек, конечно, с медицинским складом ума, но даже у меня есть предел понимания юношеских… волнений. Аматерасу тем временем пыталась отыскать своё бельё. Безуспешно. — Хатаке… где… — Вот, — Какаши, не меняясь в стыдливом лице, протянул ей аккуратно её сиреневый лифчик. — Спасибо… — пробормотала она, не зная, куда девать глаза. — А теперь… — Орочимару выпрямился, сложив руки за спиной. — Учитывая, что вы оба находитесь в моём доме, и оба при этом еще и несовершеннолетние, позвольте мне напомнить, что здесь я устанавливаю правила. И первое из них: никаких визитов после десяти вечера, если речь не идёт о срочной медицинской помощи. Всё остальное, как ты понимаешь, включает в себя угрозу для жизни… — Конечно. Да. Абсолютно. Больше ни шагу. Уважаю. Всё понял, — Какаши кивнул слишком быстро. — Прекрасно. И, Аматерасу… — Орочимару повернулся к дочери, его голос стал мягче, но не менее строгим. — Пожалуйста. Я не ограничиваю тебя в чувствах. Но если ты вдруг решишь порадовать меня внуком до окончания колледжа… знай: я человек с холодным разумом, но и с очень богатой фантазией. И поверь, Какаши, вазэктомия — очень болезненный процесс. Какаши замер. — Принято. Презервативы… всегда. — Хвала здравому смыслу, — сдержанно отозвался Орочимару. — Надеюсь, ты их выбираешь не по принципу «самый дешёвый в аптеке». — Никогда, — пробормотал тот. — Только лучшее для вашей дочери… Орочимару посмотрел на него с лёгкой усмешкой: — Как трогательно. Он повернулся, забрал свою чашку и вышел, хлопнув дверью. Через пару минут, когда дыхание стало нормальным, а одежда вернулась на тела, Какаши стоял у входной двери, застёгивая куртку. Аматерасу, по-прежнему смущённая, подошла к нему и виновато коснулась плеча. — Прости, что всё так вышло. Он просто… он у меня такой. Немного пугающий. Но он меня любит. Очень. Просто странно показывает это. Какаши улыбнулся и нежно коснулся её лба губами. — Я его понимаю. На его месте я бы тоже боялся потерять тебя. Особенно такому парню, как я. — Ну ты и правда странный. — Не странный. Я просто слишком хорошо люблю.

***

2013 год. Орочимару вошёл в квартиру с видом человека, у которого за спиной восемнадцать часов в морге и два трупа с «неустановленной причиной смерти». Он устало стянул перчатки, положил кейс на пол и… застыл. У порога стояли Аматерасу и Какаши, как на репетиции казни. Она держалась за его руку — крепко, как будто от этого зависела жизнь. Орочимару не двигался. Только медленно повел бровью в недоумении. — Пожалуйста, — сказал он спокойно, — скажите мне, что это не будет хуже, чем десятый труп за сегодня. Аматерасу выдохнула и твердо заявила: — Мы хотим пожениться. Тишина. Орочимару прикрыл глаза, медленно снимая пальто. Точно так же медленно повесил его. Развернулся к молодежи. — Отлично, — Он кивнул. — все -таки хуже. После смены, на которой я вскрывал мужчину, подавившегося… резиновой уточкой, я считал, что видел всё. Но, оказывается, ошибался. Аматерасу чуть дрогнула, не не отпустила Какаши: — Папа, я знаю, как это звучит, но мы все обдумали. Мы любим друг друга. Мы взрослые. Мы справимся. Он сдержанно выдохнул и прошёл мимо них. Затем повернулся, опёрся плечом о дверной косяк и начал: — Я бы, конечно, сейчас устроил истерику. Может быть, разбил чашку. Но, увы, у меня слишком хорошее воспитание. Вместо этого, давай поговорим серьёзно, дочь. Ты — разумная. Но тебе девятнадцать. Ты несовершеннолетняя — тебе не продадут алкоголь, а ты думаешь о штампе в паспорте. Ты вчера ещё зубрила анатомию, сегодня уже хочешь детей? — Мы пока не планируем детей. Разве что случайно. Ну… с минимальным риском. Я аккуратный. Практически стерильный, — вставил Какаши. Орочимару медленно повернул голову к нему. — Ещё одно подобное заявление — и ты узнаешь, как быстро я делаю вазэктомию в домашних условиях. Какаши поднял руки в жест капитуляции. — Папа… Это серьёзно. — Серьёзно? — Орочимару хмыкнул. — Серьёзно — это когда ты осознаёшь, что в браке, кроме «люблю», есть ещё «кто будет выносить мусор» и коммуналка, пеленки, экономия и ответственность. И если ты думаешь, что любовь — это аргумент, то я боюсь, ты ещё не знаешь, как работает реальность. — Мне девятнадцать! Я уже достаточно взрослая! Мы… достаточно взрослые! Он устало потер двумя пальцами напряженные веки, и поднял указательный палец вверх, вновь фокусируя свой утомленный взгляд на них. — Ама, ты хочешь выйти замуж. В девятнадцать лет. За юношу, который до сих пор путает левый носок с правым. Ты только закончила колледж. На носу поступление в институт. У тебя есть голова на плечах, ум в конце концов. Будущее, черт возьми. И ты правда уверена, что твоя жизнь должна свестись к стирке постельного белья после вот этого экземпляра? — он кивнул в сторону Какаши. Какаши, до этого державшийся скромно, поднял голову: — Извините, господин Орочимару. Но я действительно люблю вашу дочь. Мы не просто так это решили. Мы не спонтанные — ну ладно, я немного спонтанный — но я хочу быть с ней. Всегда. Навсегда. До самой старости. И даже дальше. — Я люблю его, папа. По-настоящему. Я хочу быть с ним. Орочимару резко повернулся к ней. — Он твой первый. Первый это всегда химия. Гормоны. Ошибки. Через год ты встретишь второго, через два — третьего, и, быть может, к тридцати ты поймёшь, чего ты действительно хочешь. А пока ты просто… влюблённая девочка, которой хочется, чтобы всё было красиво. — Это не так! — выдохнула она. — Я не девочка. Я женщина. И я точно знаю, чего хочу! — Женщина — это не статус по паспорту. Это… — Орочимару замолчал, поджав губы. Его голос стал ниже. — Это готовность принимать последствия своих решений. Ты хоть представляешь, что такое брак? Это не постель и мимимишки. Какаши вмешался: — А можно без обобщений про постель? Хотя бы при ней. И вообще… Я серьёзно к ней отношусь. Не как к «первой», не как к временной. Я её люблю. Сильно. Я всё готов ради неё сделать. Орочимару повернулся к нему, и голос стал тише, но ледянее: — Я тебя ещё не выгнал. Это уже добрый знак. Но не испытывай моё терпение. Он снова повернулся к дочери. Теперь его взгляд был не язвительным — жёстким и злым. — А теперь слушай, взрослая и самостоятельная. Если ты действительно считаешь, что это твой путь — иди. Никто не держит. Я не буду устраивать трагедий. Только одно. Ты не можешь быть с ним — и при этом остаться здесь. Я слишком уважаю себя, чтобы наблюдать за тем, как мой ребенок превращает свою жизнь в дурацкий ситком. Если ты, Аматерасу, действительно хочешь быть с этим… энергичным щенком, — он кивнул на Какаши, — то ты уходишь с ним. Сегодня. Сейчас. С вещами. Либо он. Либо я. Тишина. Аматерасу дрогнула. Но не отпустила руки Какаши. — Я ухожу, — сказала она тихо, глядя в глаза отцу. — Ты уверена? — Да. Мне стоило начать процесс сепарации уже давно. Твоя гиперопека мне уже по горло… достала. Орочимару посмотрел на неё долгим взглядом, словно видел перед собой не взрослую девушку, а маленькую пятилетнюю Аму, которая плакала и просила перевести советский мультфильм «золотая антилопа» на японский. Аматерасу повернулась к Какаши. Он выглядел как человек, которому только что выдали выигрыш и смертный приговор одновременно. — Я помогу тебе собрать вещи, — прошептал он. — Не надо. Я сама. Какаши остался стоять с новоиспеченным тестем в прихожей, неловко сминаясь с ногу на ногу. — Простите. Я правда не хотел, чтобы всё вышло именно так… Я сделаю всё, чтобы она была счастлива. Орочимару не ответил. Только медленно прошёл на кухню и поставил чайник. Его осанка была прямой. Хатаке не выдержал. — Я клянусь, я позабочусь о ней. Я не подведу вас. — Это уже не моя забота. Вы взрослые и самостоятельные. Она — сделала выбор. А теперь выметайтесь. Из комнаты вышла Аматерасу с рюкзаком и небольшим чемоданом. Щёки красные, глаза блестят, но губы твёрдо поджала, прошла мимо отца гордо. — Возьми теплую куртку. Снег обещали, — отвернулся прежде, чем входная дверь с громким звуком закрылась. Тишина. Чайник закипел. Орочимару налил воду в чашку с заваркой. Присел, сделал глоток. Закрыл глаза. А потом, едва слышно, прошептал: — Глупая девчонка.

***

Ноябрь 2024 год. Тишина. Только секундная стрелка часов щёлкала где-то на кухне, заполняя пустоту. Дверь приоткрылась бесшумно, будто впуская в квартиру саму тень. Орочимару вошёл в прихожую, стряхнул с пальто капли моросящего дождя и прошёл вглубь, к приглушённому свету из гостиной. Он остановился в дверях. На диване свернувшись калачиком, укрытая чужим пальто, лежала Аматерасу — глубоко спящая, с уткнувшимся носом в подушку. Возле неё, ссутулившись, полусидел, полулежал Какаши — без привычной маски, красивый и слегка разлохмаченный. Орочимару поджал губы, фыркнув. Как только он приблизился, Какаши дёрнулся, фыркнул, приоткрыл один глаз, пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд. — О… утро, папочка, — хрипло проговорил он, растирая затёкшую шею. — Сразу к делу — ничего непристойного не было. Хоть и спал у её ног. Но руки у меня были на месте, я клянусь. Ну, почти. Разве что дышал рядом с ней, с чувством глубокого уважения, — он ухмыльнулся, потянулся и поднялся на ноги. Пепельные волосы в разные стороны, рубашка мятая, но шутить он был в форме. Орочимару лишь холодно посмотрел на него с долей презрения во взгляде. — Не переживай. Если бы ты сделал что-то действительно глупое — я бы почувствовал, — он скрестил руки на груди. — Я должен поблагодарить тебя, — выдавил он сухо, — как это принято среди людей. Спасибо за то, что ты спас мою дочь, не угробив её по дороге, как обычно. — Ещё чуть-чуть, и я подумаю, что вы по мне скучали, Орочимару-сан. Какаши подошёл к выходу. Скосил взгляд на Аматерасу — она тихо сопела, щека на подушке, ресницы дрожат во сне. Хатаке на миг стал серьёзен. — Спит как ангел. И так мило… Не орёт, не бросается чем-то тяжелым, не обвиняет… Такая маленькая, — пробормотал он. — Такая уставшая… — Таблетки, — пояснил Орочимару. — Успокоительные. Засыпает быстро, просыпается тяжело. Побочные эффекты, увы. Какаши кивнул, уже готов был уйти, когда Орочимару окликнул его. — Она тебя любит, — произнёс Орочимару тихо, не глядя на бывшего зятя. Хатаке застыл. Несколько секунд молчал. Потом медленно повернул голову, прищурился. Улыбка у него была невеселой, мрачной. — Любит, говорите? Ага… Ну, если измена — это новая форма любви, то я, видимо, был самым горячо любимым мужем года, — он хмыкнул, прошел в коридор. — Доброй ночи, Орочимару-сан. Постарайтесь не звонить мне по ночам, если только не соскучитесь по бессмысленным разговорам с вашим любимым бывшим дочери. — Пошёл к чёрту, — отозвался Орочимару буднично. — Уже иду, — бросил Какаши через плечо и вышел, негромко хлопнув входной дверью. Орочимару остался в тишине. Несколько секунд смотрел на спящую дочь. Сел рядом. Провёл пальцами по её темным волосам. И пробормотал тихо, почти себе: — Глупая. Такая глупая, Ама…

***