Шаг во тьму

Ру сидел на каменной лестнице штаба связи, закинув ноги на ступеньку ниже, и внимательно читал свежий номер газеты. Бумага ещё пахла типографскими чернилами, а в верхнем углу красовалась круглая печать Министерства информации. "СРЕДНЕВОСТОЧНЫЙ СОЮЗ ОТРАЖАЕТ НАСТУПЛЕНИЕ ИМПЕРИИ. ПОБЕДА НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ! СУМЕРУ, ВАЛИ-ВЕЙДЖ И ХИДЗУРУ ПЛАНИРУЮТ КРУПНЕЙШЕЕ НАСТУПЛЕНИЕ" Строгие буквы, уверенные, как шаг воина. Ни капли сомнений. Ни капли страха. — С новой победой нас, — улыбается Ру сам себе, поднимая глаза к небу. Город просыпался. Улицы Хидзуру были чистыми, будто умытыми ночным дождём: свет фонарей растворялся в тумане, вывески чайных домиков мерцали, словно бумажные фонарики перед фестивалем. Архитектура вокруг — традиционные японские крыши, но укреплённые металлическими опорами, а у каждого дома — громкоговоритель пропаганды. Город-смешение: старая культура, прижатая стальной рукой модерна. Ру — всего лишь рядовой пехотинец, призванный два года назад. Он совсем ещё молодой. Шестнадцать, может семнадцать — он и сам уже путается. Его всё ещё называют «мальчиком-солдатом». Он носит шинель на размер больше, ремень затянут, как на манекене. Лицо чистое, детское. Глаза — такие честные, что им можно доверять судьбу государства. Он аккуратно складывает газету и прячет в карман. Ему хочется сохранить этот номер — память о том, как мы победили ещё раз. Он выходит на главную улицу, одной рукой придерживая ремень винтовки, второй — поправляя шарф с символикой Хидзуру: восходящее солнце, обрамлённое рунами. Город живой. Дети бегут в школу. Женщины торопятся к базару, чтобы урвать продукты по талонам. Взрослые, усталые мужчины отправляются на заводы: производить оружие, корабли, машины. Все делают то, что велит долг. И всё же — сегодня воздух как-то легче, чем обычно. Даже туман кажется светлее. Потому что… "Потому что газета сказала, что мы близки к победе." Ру ступает по деревянному мосту через канал и улыбается прохожим. — С новой победой! — в ответ бросает ему мужчина в форменной куртке, не останавливаясь. — С новой победой! — эхом подтверждает кто-то из окна второго этажа. Ру чувствует гордость. Греющую, настоящую. Но чем дальше он идёт, тем чаще взгляд цепляется за чересчур знакомые детали: забинтованный солдат стоит опираясь на стену, асанитарки тащат тележку с простынями, слишком красными по низу и у госпиталя — длинная очередь. Обычная картина в последние два года. Ру останавливается, не собираясь здесь задерживаться, но ноги сами делают шаг в сторону. И ещё один. Газета в кармане жжёт, будто её строки — огонь, который нельзя держать слишком близко к сердцу. Госпиталь представлял из себя здание из дерева и стали. Красные кресты по углам крыши. Но самое страшное — тишина. Госпитали не должны быть тихими. Тишина — это когда кричать уже не могут. Ру подходит ближе. Там пахнет лекарствами и металлом. И чем-то ещё. Горечью? Потерей? Сестра милосердия сидит у входа, закидывая бинты в таз. На её руках — следы засохшей крови. Такая будничная деталь, будто мука на руках пекаря. — Доброе утро, — Ру кланяется. — Что у вас… много раненых после вчерашнего? Она поднимает глаза. Выглядит она старше своего возраста лет на десять. — Каждый день много, юноша. — Но газета… — он хлопает себя по карману. — Мы ведь победили? Сестра улыбается — мягко, но в этой улыбке нет радости. — Конечно. Мы ведь всегда побеждаем, не так ли? Он не сразу понимает. Но чувствует, как что-то тёмное на мгновение прикасается к его спине — холодком, сомнением. — Если хочешь, можешь помочь нам вынести бельё к прачечной. Ты же солдат? Он моментально выпрямляется: — Да! Я помогу. Он носит свернутые простыни. Они — тяжёлые. Слишком тяжёлые для ткани. Как будто впитали в себя боль. Он идёт вглубь коридора, ещё не зная, что это была ошибка. Дверь в операционную приоткрыта. Шаг — и он видит мужчину на столе, без обеих ног и хирурга, делаюшего разрез прямо по кости. Хирург замечает Ру и резким жестом закрывает дверь. Он бредёт дальше, и его взгляд цепляется за койку у стены. На ней лежит мальчик — ровесник. Может младше. У мальчика нет левой руки. На правой — жетон с выгравированной эмблемой Рейнфилда и чужой фамилией. Враг? А выглядит таким же ребёнком… Мальчик смотрит на потолок, будто пытается убедить себя, что ещё жив. Ру хочет уйти. Но не уходит. Он стоит и смотрит на него — на врага. Но не видит врага. Он видит страх обычного мальчика, такого же, как он. И впившееся в разум слово "победа" начинает ему казаться горьким. "Если это победа… Почему здесь так много боли?" Мальчик медленно поворачивает голову. Их взгляды встречаются. — Ты… из Хидзуру? — шепчет раненый по-имперски, с акцентом. Ру кивает. — Тогда скажи… — мальчик моргает, в глазах уже нет юности, только усталость — …зачем мы воюем? Ру открывает рот — и не находит ответа. В газете есть ответы. Слоганы. Параграфы. Правильные слова. Но здесь, в тишине госпиталя, они звучат фальшиво. Он едва слышно произносит: — Чтобы… победить? Мальчик улыбается — не как воин, а как человек, принявший свою судьбу: — Победить кого? Нас? Для чего... всё это...? Ру не знает. Сестра кладёт руку ему на плечо: — Возвращайся к своим делам. Здесь не место для вопросов. Она забирает простыни — и уносит за угол. Ру остаётся стоять. Газета снова жжёт его грудь. Выйдя из здания Ру сделал глубокий вдох — будто пытаясь выдохнуть всё, что увидел внутри. Но воздух почему-то не становится легче. Привкус лекарств и металла всё ещё стоит в горле. Он отступает на пару шагов… И врезается плечом во что-то твёрдое. — Прости! — автоматически выпаливает он, отступая назад. Перед ним стоит мужчина. Высокий — выше, чем любой из знакомых Ру. Крепкий — даже несмотря на обвисшую, потрёпанную одежду. Одета эта одежда так, словно он прошёл через свалки всех фронтов сразу. Лицо скрыто бинтами — белыми, но в пятнах грязи и старой крови. Лишь один глаз виден — светло-голубой, слишком спокойный, слишком внимательный. На его плечи спадают длинные белые волосы, и среди них — одна синяя прядь, как кусочек неба среди пепла. Вместо правой ноги — культя, грубо перемотанная, и под мышкой — деревянный костыль, поцарапанный и изношенный. Мужчина качается на месте, но стоит уверенно — будто даже потеряв часть тела, остался прочнее многих. — Ничего, — прозвучал приятный, слегка мрачноватый голос. — Это я шатаюсь, где не следует. Ру моргает, пытаясь подобрать слова: — Вы… солдат? — Нет, — последовал короткий ответ. Ру продолжает, чувствуя странное притяжение к незнакомцу: — Вы были в госпитале? Вам нужна помощь? Я могу позвать медсестру… — Не нужно врачей, — перебивает мужчина. — Реабилитация давно закончилась. Осталось привыкнуть и жить с этим. Он произносит слово «жить» как-то странно. Будто это — задание повышенной важности. Ру опускает взгляд на его костыль и бинты. Внутри щемит жалость. — Простите. Я просто… — …видел слишком много боли, — завершает за него фразу мужчина, слегка наклоняя голову. — И теперь не знаешь, куда девать свою. Ру был ошеломлён Незнакомец словно читал его. — Я… — он теряется. — Я просто хотел убедиться, что вы в порядке. — Я в порядке, — последовал тихий смешок, без всякой радости. — А ты? Ру опускает глаза. Пытается вспомнить уверенность, с которой читал газету… но эти строки уже потеряли силу. — Я стараюсь быть. — Это хорошее начало. На мгновение наступает тишина — другая, не такая жуткая, как в госпитале. Скорее тишина, в которой люди начинают понимать друг друга без слов. Мужчина опирается на костыль, достаёт из внутреннего кармана старый, потрёпанный конверт. — У меня есть просьба, солдат. — Ру, — тихо поправляет он. — Меня зовут Ру. — Ру, — повторяет мужчина, словно пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Он протягивает письмо. — Мне нужно, чтобы ты опустил это в почтовый ящик одного дома. В нескольких кварталах отсюда. Я… — он с лёгкой усмешкой смотрит на свою ногу — …не самый быстрый пешеход. Ру берёт конверт. На нём небрежным почерком был выведен адрес. — Командование не будет против? — хлопает Ру себя по карману с газетой, будто там спрятан устав. — Если кто-то спросит — скажи, что помог инвалиду войны. Никто не обвинит тебя в милосердии, правда? Слова были сказаны так мягко, что не за что зацепиться. И в то же время в них была какая-то загадка. — Хорошо, — Ру кивает. — Я сделаю это. Но... как вас зовут? Мужчина склоняет голову: — Благодарю. Меня зовут… Эйстин Шакуэнджи. Фамилия звучит старинно, будто из старых легенд. Но лицо… глаза… в них — хищное терпение того, кто видел слишком много. Ру кладёт письмо во внутренний карман и делает шаг назад. — Я верну вам ответ, если он придёт. — Спасибо. Он разворачивается, уходит, медленно, но уверенно, будто каждая неровность земли ему знакома заранее. Ру ещё долго смотрит ему вслед, чувствуя, что этот человек знает правду о войне. И однажды Ру тоже узнает.

***

Большой зал для обучения охотников сильно напоминал университетскую аудиторию. Ряды столов с планшетами, проекционные доски, защищённые витрины с образцами оружия и метками демонов. Только воздух здесь был куда тяжелее, чем в любом институте — он пах страхом, порохом и священными маслами. Кадзуха стоял перед группой молодых охотников — кто-то из них выглядел слишком уверенным, кто-то наоборот дрожал от каждого звука. Он не спешил. Медленно листал свой потертый дневник и Библию рядом с ним. — Хорошо, — произнёс он, закрывая книги. — Вернёмся к основной теме. Как убить демона. По рядам прошёл нервный смешок. Кадзуха поднял взгляд — так, что в зале мгновенно стало тихо. — Есть три способа, — начал он ровным голосом. — Но два из них… для большинства слишком опасны. Он кивнул на витрину, где хранился короткий клинок в огнеупорном стекле. — Первый, простой — огненный клинок. Тот самый, который архангел Михаил использовал против Люцифера, — он коснулся пальцами стекла. — Но получить такой меч могут… единицы. Мы всё ещё изучаем их природу. С нескольких парт тянутся руки, но он поднимает ладонь: — Позже вопросы. Он делает пару шагов, начинает ходить вдоль рядов, как бы оценивая каждого взглядом. — Второй способ — экзорцизм. Сложный, опасный… и не всегда надёжный. Демоны не уходят в ад просто потому, что вы им это приказали, — он постукивает пальцем по Библии. — Нужно быть крепче их. Волей. Верой. Силой. На экране появляется текст латинского заклинания. Новички наклоняются ближе. Кадзуха делает вдох и начинает читать — спокойно, чётко: — «Exorcizamus te, omnis inmundus spiritus…» Воздух в комнате словно становится более тяжёлым. Свет на мгновение меркнет, и по коже у всех пробегает дрожь. Словно кто-то слушает. «…omnis satanica potestas…» Несколько охотников нервно хватаются за серебряные кресты. Кадзуха поднимает руку, собираясь продолжить, когда —... БАХ! Дверь в аудиторию распахивается. Врывается Куникудзуши — взъерошенный, злой, дыхание сбито как после бешеного бега. Ещё мгновение — и все уже хватаются за оружие: на его одежде следы потёртостей и… ожогов? — Кадзуха! — рявкает он. — Срочно. У нас проблемы. Кадзуха мгновенно обрывает чтение, закрывая книгу. — Что случилось? — спокойно спрашивает Каэдэхара, но было видно, что он напрягся. Куникудзуши бросает успокаивающий взгляд на новобранцев, которые в страхе переглядываются: — Это не для детских ушей. — он кивком указал на дверь. — Пошли. Прямо сейчас. Кадзуха осматривает аудиторию: — Продолжим позже. Все — к тренажёрам. И не забывайте: нечисть не ждёт, пока вы подготовитесь. Он шагает к выходу, но перед тем, как дверь закроется за ним, его голос звучит вновь: — Молитесь, чтобы вам никогда не пришлось читать эти строки до конца. Дверь захлопнулась. В аудитории ещё долго стоит тишина. Никто не смеет пошевелиться. За углом стоял Наоми: высокий, уверенный, в пальто с гербом империи на плече. Он выглядел измождённым, но сдержанным — война научила его держать чувства под бронёй. Он осмотрел парней, выждал пару секунд, собираясь с мыслями, и только потом подошёл ближе. — Ты выглядишь так, будто ночуешь здесь, — сказал он тихо. — Почти так и есть. Но что-то мне подсказывает, ты пришёл не за тем, чтобы обсудить мой график. Наоми усмехнулся уголком губ: — У меня две новости. Плохая… и совсем хуёвая. Кадзуха устало потер переносицу: — Начни с плохой. — Дурин получил пиро Глаз Бога. И по неосторожности… сжёг всю тренировочную площадку. Кадзуха прикрыл глаза. Глубокий вдох. Медленный выдох. — Я знал, что он рано или поздно получит Глаз Бога. Но не так же… — Порой мне кажется, что Альбедо сильно поторопился, вживляя в него ДНК Элиаса, — резюмировал Наоми. — Но мы справимся. — А теперь… ещё хуже? Наоми коротко кивнул: — Эйстин. Кадзуха сразу вскинул голову — внимание обострилось. — С ним то что? — Он поссорился с группой. Сильно. Настолько, что разве что в драке не сцепились. После этого он просто… ушёл. Отказался выполнять поручения вместе с отрядом. Работает в одиночку. Связь держит, но выборочно. Куникудзуши, стоявший рядом, фыркнул: — И по счастливому стечению обстоятельств именно Эйстин Каслана носит в себе Лучезарность и мощь Нибелунга... Прелестно! — Эйстин Шакуэнджи, — сухо поправил Наоми. — Он сам выбрал такую фамилию для прикрытия. Кадзуха сжал кулаки: — Почему он ушёл? Что случилось? — «Они мешают мне работать». Это его точная формулировка, — ответил Наоми. — А ещё он заявил, что хочет сделать в Хидзуру что-то, что другие не поддержат. Между братьями повисло тяжёлое молчание. Наоми чуть тише добавил: — Он хороший разведчик. Лучший из нас. Но если он продолжит так — он погибнет. И не в бою… а от собственной гордости. Кадзуха делает шаг вперёд — глаза пылают решимостью: — Мы поедем за ним. Не чтобы отчитывать. Чтобы вытащить. Ну а потом отчитаем, куда без этого? Куникудзуши кивнул, держа руки в карманах: — Он хоть и идиот, но он наш идиот. Наоми впервые за долгое время позволил себе тёплую улыбку: — Тогда готовьтесь. Отправляемся на рассвете. Кадзуха смотрит в сторону закрытого окна, будто уже видя там туманный горизонт Хидзуру: — Эйс… И почему ты всё время чудишь? Чёрт... Вернётся — жопу надеру! Ночь окутывала штаб охотников тёмно-синим пологом. Лишь лёгкие огни города мерцали где-то внизу, напоминая о том, что жизнь продолжается даже тогда, когда люди спят. Кадзуха и Куникудзуши вышли на крышу, чтобы наконец остаться наедине хотя бы на пару минут. Холодный ветер трепал волосы, но после всего пережитого это ощущалось чем-то домашним. Кадзуха открыл банку энергетика — резкий звук металла прозвучал особенно громко в тишине. Куникудзуши закурил, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, в темноту над крышами. — Помнишь, как мы начинали? — тихо произнёс Кадзуха. — Помню, — выдохнул Куникудзуши, выпуская дым. — Тогда мы думали, что демоны — это максимум пара одержимых в месяц. А теперь… — он посмотрел вниз: — целые фронты. Кадзуха сел на бетонный парапет, раскачивая ногами над пустотой. — Когда-то высших демонов были десятки, — произнёс он задумчиво. — Целая иерархия, целые легионы им подчинялись… Куникудзуши фыркнул: — Да. А теперь осталось всего шестеро. Моракс, Барбатос, Вельзевул… — …Хаборим, Буэр и Мефистофель, — закончил Кадзуха. Они обменялись тяжёлыми взглядами. — Но известно ведь, что над ними есть ещё один, — сказал Кадзуха, голос стал тише. — Люцифер не проиграл. Он просто ждёт. — Ждёт… пока мы допустим ошибку, — бросил Куникудзуши с раздражением. — Пока люди сами не откроют ад настежь. Ветер поднялся, развеял дым, оставив в воздухе резкий запах сигарет. Кадзуха поставил банку рядом и повернулся к своему напарнику: — Но его час придёт, Дзуши. Голова Люцифера падёт к нашим ногам. Куникудзуши ухмыльнулся — уверенно, дерзко. Раньше эта улыбка вообще не сходила с его лица, но за последние годы он растерял былой запал. — И я первым наступлю на горло его тени. Секунда. Другая. Мир вдруг стал очень маленьким — только они и этот ветер. Кадзуха тихо спросил: — Ты ведь знаешь… мы справимся? Куникудзуши затушил сигарету, не отводя взгляда: — Пока ты рядом — справимся. Он подошёл ближе, почти вплотную. Кадзуха не отстранился — напротив, положил руки ему на плечи. Их лбы соприкоснулись на миг… и затем губы встретились. Это был довольно жёсткий, но по-человечески тёплый поцелуй — будто клятва, которую не нужно произносить вслух. Никаких слов. Никаких обещаний. Только ясное, святое: мы в этом вместе. С высоты крыши казалось, что ночь сама укрывает их от всего мира — хотя бы на эти несколько секунд.