Шаг во тьму

Наоми проснулся от того, что солнце робко пробивалось сквозь плотные шторы, окрашивая комнату в мягкие золотистые тона. Подушка под его головой была ещё тёплой, но рядом кровать уже остыла. Он машинально протянул руку — пусто. На мгновение сердце сжалось: Нико нет. Он вздохнул и уткнулся лицом в подушку. Разум подсказывал, что ничего страшного не случилось, но всё равно что-то грызло изнутри — лёгкая тревога, знакомая с тех времён, когда приходилось просыпаться одному слишком часто. Пять минут спустя дверь тихо скрипнула, и в комнату вошёл Николас — взъерошенный, но, как всегда, сияющий. В руках он держал чашку кофе, из которой поднимался тонкий ароматный пар. — О, проснулся, — с радостной интонацией сказал Нико и, не теряя ни секунды, поставил чашку на тумбочку. — Я думал, ты будешь дрыхнуть ещё час! — Я и хотел, — буркнул Наоми, прикрывая глаза ладонью. — Но ты слишком громкий даже тогда, когда стараешься быть тихим. — Это врождённое очарование, — ухмыльнулся Нико, подползая ближе. — Его нельзя выключить. Он запрыгнул на кровать и буквально навалился сверху, заставив Наоми недовольно вздохнуть, но не двинуться. Нико обвил его руками, прижимаясь щекой к его груди. — Я скучал, — сказал он почти шёпотом. — Ты ушёл на пять минут, — лениво заметил Наоми, всё же открывая глаза. — Пять минут — это вечность, если рядом нет тебя. Наоми закатил глаза, но уголки губ дрогнули. Он машинально провёл рукой по спутанным волосам Нико, чувствуя, как тот расслабляется под его пальцами. — Ты невыносим, — тихо произнёс он. — А ты всё равно меня любишь, — с наглым довольством ответил Нико. Некоторое время они просто лежали так — утро текло лениво, как густой мёд. Где-то за окном пропел голубь, по стенам пробежал солнечный блик, и Нико вдруг поднял голову, взглянув на Наоми снизу вверх — взглядом, от которого у того в груди что-то кольнуло. — Знаешь, — сказал Нико тихо, почти серьёзно. — Иногда я думаю, что ты слишком красив, чтобы быть реальным. — Опять льстишь, — пробормотал Наоми, но в голосе звучало не раздражение, а усталое тепло. — Это не лесть, — Нико ткнулся носом ему в шею. — Это диагноз. Я зависим от тебя, Нао. Без тебя у меня утро без вкуса. — И кофе не помогает? — Даже кофе не помогает, — со вздохом ответил Нико, всё ещё не отстраняясь. Наоми тихо рассмеялся — коротко, но искренне. Он не привык к тому, как много света несёт в его жизнь этот человек, и иногда от этого света щурился, словно от солнца. — Ты неисправим, — наконец сказал он. — А ты это обожаешь, — ответил Нико и, поймав его взгляд, добавил уже мягче: — А я обожаю тебя. Наоми смутился — не из-за слов, а из-за того, с какой простотой Нико их произносил. Он отвёл взгляд, притворяясь, что изучает потолок, и пробормотал: — Иногда я думаю, что ты специально пытаешься выбить меня из равновесия. — Возможно, — с невинной улыбкой ответил Нико. — Мне нравится, когда ты теряешь хладнокровие. Ты становишься живым. — Я и так живой. — Но тогда ты — настоящий. Без маски, без тени, без титула "секретаря принца". Просто Наоми. Эти слова почему-то задели сильнее, чем ожидалось. Наоми медленно повернул голову к нему, и между ними повисло короткое, тёплое молчание. Потом Нико вдруг хихикнул, ткнул его в бок и сказал: — Ладно, хватит философии, а то ты опять уснёшь. — Если ты не прекратишь болтать — обязательно, — с угрозой произнёс Наоми. Нико рассмеялся, откатился в сторону, но не ушёл далеко — просто разлёгся рядом, закинув ноги ему на колени. — Эй! — возмутился Наоми. — Что "эй"? Я просто удобно устроился. — Ты весишь больше, чем кажешься. — Это всё моя любовь, — с важностью ответил Нико. — Это всё булочки на завтрак, — отрезал Наоми, не удержавшись от улыбки. Нико закатил глаза. — Всё, хватит! Скажи хоть раз что-то приятное. Наоми притворно задумался, подперев подбородок рукой. — Ну… ты не так раздражаешь меня, как вчера. — Это комплимент?! — Для тебя — да. — Хм. Недостаточно. Нико перевернулся на живот, уткнулся подбородком в ладонь и посмотрел прямо в глаза Наоми. — Скажи мне что-то по-настоящему милое, — попросил он с притворной серьёзностью. — А если не скажу? — Тогда я обижусь и уйду… на кухню. И съем твой завтрак. Наоми тихо рассмеялся и покачал головой. — Ладно, ладно. Хочешь комплименты — получай. Он чуть подался вперёд, и его голос стал мягче: — Ты, Нико, похож на солнце после дождя. На шум моря, когда его слушаешь ночью. На беспорядок в доме, который почему-то делает его уютным. Ты раздражаешь, сводишь с ума, но без тебя всё остальное кажется бесцветным. Нико замер. Щёки его вспыхнули румянцем. Он опустил взгляд, пряча улыбку. — Это… — тихо сказал он. — Это было красиво. — Привыкай, — спокойно ответил Наоми, вытягиваясь на кровати. — Я иногда умею быть романтичным. — Иногда? Это преступление — прятать такие слова, — фыркнул Нико, но голос его дрожал от смеха и чего-то более глубокого. Он снова обнял Наоми, прижимаясь к нему. — Ладно. Я прощаю тебя за все утренние издевательства. Но только если вечером ты снова скажешь мне что-нибудь такое. — Не обещаю, — ответил Наоми, закрывая глаза. — Тогда я добьюсь этого. — Сомневаюсь. — Проверим. И они снова рассмеялись — легко, по-домашнему, как два человека, для которых даже тишина становится музыкой. Наоми уже почти начал засыпать, когда Нико снова зашевелился. Он осторожно приподнял голову и посмотрел на него снизу вверх — так, что глаза засверкали, а губы сложились в нарочито трогательную гримасу. — Нааао, — протянул он жалобно, словно ребёнок, у которого отобрали игрушку. — М-м? — отозвался Наоми, не открывая глаз. — Почему ты такой холодный? Я же твой принц. — А я твой секретарь. У нас деловые отношения, — сонно пробормотал он. — Деловые отношения с обнимашками и потрахушками, — не унимался Нико, делая ещё более несчастное лицо. — Ты разбиваешь мне сердце. Он подался ближе, положил подбородок Наоми на грудь и широко распахнул глаза — огромные, сияющие, абсолютно щенячьи. — Только не начинай, — предупредил Наоми, едва сдерживая улыбку. — Начну, — шепнул Нико и сделал взгляд ещё более жалобным, будто вот-вот расплачется. — Ну пожалуйста, Нао… Наоми не выдержал. — Ты даже не представляешь, насколько это нелепо со стороны. — Ага, зато работает! — радостно заявил Нико, мигом сменив выражение лица на довольное. Он засмеялся — звонко, искренне, по-детски, и этот смех будто осветил комнату. Наоми не удержался и, наконец, улыбнулся в ответ. — Ты невозможный человек. — Зато ты меня любишь. — Иногда жалею об этом. — Пиздишь как дышишь, — уверенно сказал Нико, потянулся и ткнулся носом ему в щёку. — Видишь? Даже когда ворчишь, глаза смеются. Наоми вздохнул и, уже не в силах сдержаться, сжал его в коротких, но крепких объятиях. — Ты — катастрофа, — сказал он с усталой нежностью. — Но твоя катастрофа, — с гордостью ответил Нико. Он откинулся на подушки и самодовольно ухмыльнулся: — Знаешь, я должен запатентовать этот взгляд. Щенячий взгляд Нико — новое оружие массового умиления. — Только не показывай его на дипломатических встречах, — проворчал Наоми. — Почему? Вдруг сработает? Представь: Джошуа сдаётся после одного взгляда и дарит мне Рейнион! Наоми рассмеялся. — Я не уверен, что мир готов к такому. Нико театрально вздохнул: — Мир никогда не готов к чудесам. Он посмотрел на Наоми — уже без притворства, спокойно, с тем тёплым выражением, которое бывает только у тех, кто нашёл своё место рядом с нужным человеком. — Знаешь, мне просто нравится видеть, как ты смущаешься. Это… редкое зрелище. — Тогда не привыкай, — ответил Наоми, чувствуя, как от лёгкого жара в груди слова выходят мягче, чем он рассчитывал. — О, я уже привык, — шепнул Нико, прижимаясь к нему. — И не собираюсь отвыкать. Свет лениво скользил по комнате — утренний, мягкий, почти золотой. Он пробивался сквозь тяжёлые шторы и ложился на постель, где Нико всё ещё лежал, раскинувшись рядом с Наоми. Казалось, сам воздух был пропитан уютом. И тут один лучик скользнул прямо на лицо Николаса. — Ты опять пользуешься своим светом, — тихо заметил Нико, прищурившись. Наоми усмехнулся, и в воздухе над ладонью вспыхнула тонкая нить сияния. Она закрутилась спиралью и рассыпалась пыльцой, оставляя после себя тёплое свечение. — Просто проверяю, не заржавел ли, — сказал он с ленивым оттенком в голосе. Нико приподнялся на локтях и посмотрел на него сверху вниз, с хитрым блеском в глазах. — А мне кажется, ты просто дразнишь меня, — протянул он и протянул руку, будто собираясь поймать это сияние. Свет мягко растёкся по его коже, и на секунду показалось, что он сам светится изнутри. — Может, и дразню, — ответил Наоми с лёгкой улыбкой, опуская ладонь. — Ты ведь всегда так мило реагируешь. Нико фыркнул, но уголки его губ тут же дрогнули. Он слегка наклонился ближе, и их лбы почти соприкоснулись. — Мило, говоришь? — прошептал он, будто проверяя, как это звучит из уст ангела. Наоми лишь кивнул, не отводя взгляда. И тогда Нико сделал то, чего Наоми ожидал меньше всего — внезапно навис над ним, прижал его к подушке и тихо рассмеялся, глядя в глаза. — Ты даже не представляешь, как это выглядит со стороны, — сказал он, — вся эта святость, сияние, покой… А потом ты улыбаешься вот так, будто мир перестаёт существовать. Он провёл пальцами по щеке Наоми, и свет отреагировал — тонкие лучи скользнули по их коже, будто живые. — Перестань, — пробормотал Наоми, но улыбка его не исчезла. — Ни за что, — ответил Нико, касаясь его лба губами. — Ты слишком хорош, чтобы тебя не трогать. Воздух между ними потеплел. Свет стал мягче, теплее, будто чувствовал настроение хозяина. Нико поцеловал Наоми. Легко и непринуждённо, как делает это всегда — с теплотой и и искренней любовью. Наоми позволил себе расслабиться и ответил — легко, осторожно, с нежностью, которая всегда была между ними, как дыхание. — Если бы ты знал, — прошептал он, — насколько это всё неправильно. — Неправильно? — переспросил Нико, чуть отстраняясь, но не теряя улыбки. — Тогда мне нравится быть неправым. На секунду они оба рассмеялись, как будто всё остальное исчезло — короны, войны, тьма и свет. Осталась только их утренняя комната, игра света и два сердца, которые, несмотря на всё, нашли друг друга. Наоми мягко смеялся, когда Нико снова изображал тот самый «щенячий взгляд», только теперь куда преувеличеннее: с жалобно сложенными руками и комичным всхлипом. — Перестань, — улыбнулся Наоми, — ты выглядишь как ребёнок, у которого отняли сладкое. — А ты выглядишь как ангел, который это сладкое отнял, — тут же парировал Нико, прижимаясь к нему лбом. Наоми не выдержал и тихо хохотнул. — Ну, может, потому что я и есть ангел. С этими словами он щёлкнул пальцами, и в комнате на миг вспыхнули мягкие золотистые блики — как солнечные зайчики, послушно танцующие по стенам. Нико распахнул глаза. — Вау, ты и так можешь?! — его голос был восторженным, почти детским. Он потянулся к свету, словно хотел поймать его в ладони. — Это просто игра, — спокойно сказал Наоми, — не бойся. — Не боюсь. Это… красиво. Но стоило Наоми шагнуть к нему ближе, словно окружая его мягким сиянием, Нико вдруг вздрогнул. Тот шаг был слишком резким и на мгновение в Нико проснулись старые, давно похороненные чувства. Свет погас. Его пальцы судорожно сжались в кулак. — Эй, — тихо произнёс Наоми, мгновенно уловив перемену. — Всё хорошо? Нико отвёл взгляд. — Всё нормально… просто… Он не смог договорить. Его дыхание стало неровным, словно он вдруг вспомнил что-то — неясное, тягостное. Наоми осторожно коснулся его плеча. — Нико, посмотри на меня. Тот послушно поднял глаза — в них дрожала растерянность, даже страх. — Я не сделаю ничего, чего ты не хочешь, — спокойно произнёс Наоми. — Никогда. — Я знаю, — Нико попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Просто… иногда мне кажется, что если я позволю себе быть слишком близко… всё снова пойдёт не так. — Как «снова»? — мягко спросил Наоми. Нико покачал головой. — Неважно. Просто… дай немного времени. Наоми не стал настаивать. Он обнял его, аккуратно, как будто Нико был сделан из стекла. Некоторое время они просто сидели так, молча, слушая биение друг друга. — Ты же понимаешь, — наконец сказал Наоми, — мне не нужно ничего, кроме того, чтобы ты был рядом. — И ты не уйдёшь? — спросил Нико тихо. — Нет. Наоми чуть сильнее прижал его к себе. — Даже если ты снова запьёшь или утонешь в играх я тебя не оставлю, — добавил он с лёгкой усмешкой, — а если сбежишь, я всё равно тебя найду. Нико хрипло засмеялся и, наконец, расслабился. — Тогда ладно… тогда можно немного побыть просто вот так. Свет, забытый Наоми, снова вернулся — теперь мягкий и почти невидимый, словно отражение их дыхания в воздухе. Наоми сидел, прижимая Нико к себе, и как будто боялся пошевелиться — тонкая нить осторожности тянулась между ними. Пальцы его мягко скользили по светлым кудрям партнёра, и в каждом движении было столько заботы, что казалось: сам воздух вокруг них стал теплее. Нико постепенно расслаблялся, взгляд смягчался, дыхание выравнивалось — маленькие сигналы доверия, которые Наоми умел читать лучше, чем слова. Он смотрел на него и думал. Мысли шли тихо, разложенные по полкам, как вещи в давно обжитом доме: сначала догадка, потом воспоминание, потом план. Нико был как открытая книга — но страницы, где записаны самые тяжёлые строки, он не любил разворачивать. Наоми знал это не с улицы, не по слухам: он видел застывшие тени на лице любимого в те редкие моменты, когда тот позволял себе быть уязвимым. Видел, как глаза Нико менялись, когда разговор случайно скользил к вещи, что раньше причиняла боль. И знал, что одна из линий в той тени — страх. Не абстрактный, не философский, а конкретный: страх слишком близкого, страх потерять контроль, страх повторения чего-то, что было некогда. «И всё же... откуда этот страх?» — думал Наоми, гладя его по голове. «Из прошлого? Из того, что с ним случилось до дворца, до фамильных залов, когда мир был другим? Или это запах множества чужих рук, чужих требований, чужих ожиданий, которые ввалились в жизнь Нико и заставили его закрыться?» Он вспомнил мимолётные фразы, услышанные когда-то: детство в пивнушке, постоянные изнасилования, шрамы, что не видны на коже, но видны в жестах. Не хотелось называть это «травмой» попусту — слова такие тяжёлые — но Наоми знал одно: тот, кто пережил нечто подобное, не теряет страх в одно утро. Он опустил взгляд на Нико — на его распущенные локоны, на губы, которые сейчас дышали спокойно. «Он доверил мне самое ценное», — подумал Наоми и ощутил прилив благодарности и обязанности одновременно. Быть рядом — это не просто радость, это ответственность: не подталкивать, не требовать, не торопить. Это уметь ждать, если надо ждать годами. Это держать руку, когда холодно, и убирать ладонь прежде, чем та привыкнет к теплу. Это помнить, что любви иногда хватает просто на то, чтобы не исчезать. Он провёл ладонью по затылку Нико мягче, нащупал шовчик, где раньше был шрам — может, следствие чего-то ужасного, может, обычная случайность. Не подумав, улыбнулся сквозь эту печаль. «Его смех — мой антидот», — пробежала мысль, и Наоми сам себе удивился тому, как просто и правдиво это прозвучало. Он поцеловал Нико в макушку — не страстно, не показательно, а по-домашнему, как мать ребёнка — и услышал в ответ тот тихий, доверительный вздох. В голове медленно формировался план — не программа лечения, не трёхступенчатая схема, а скорее способ быть рядом: больше разговоров, меньше давления; больше обычных дней, когда ничего не нужно доказывать; больше маленьких ритуалов, которые не требуют от Нико ничего, кроме присутствия. Он решил, что не будет форсировать близость — она придёт сама, если прийти позволит сердце. Но он и не хотел сидеть сложа руки: «Буду учить его, как можно доверять заново», — думал он. «Постепенно. Без ярлыков. С уважением к страху». Музыка мыслей Наоми была тихой. Он представлял, как можно называть вещи по именам — не выпытывать, не копаться, а предлагать: «Хочешь поговорить — я слушаю. Не хочешь — молчу. Хочешь гулять — выйдем. Хочешь просто сидеть дома — я буду рядом». Он понимал, что в таких обещаниях нет пафоса, есть лишь ежедневная работа: быть тем, кто возвращает мир в маленькие уголки души. И ещё он продумал, как отвлекать — не спектаклями, а простыми штучками: утренний кофе в постель, маленькие сладости, которые Нико любил, спонтанные нелепые истории про придворные интриги, которые можно пересказывать до смеха. Смех — это было одно из сильнейших лекарств, но не лекарство всесильное; он знал, что важна и неторопливость, и признание страха, и честность — «я боюсь», «я рядом», «я не уйду». Пальцы Наоми продолжали гладить волосы Николаса, и изнутри разливалось тепло. Он позволил себе ещё одну мысль — ту, что иногда казалась запретной: «А если он никогда не сможет полюбить полнотой тела — я приму это. Любовь бывает разной: словесной, бытовой, тихой. Мое счастье — быть с ним, даже если его страхи останутся с нами навсегда». Это признание не было актом поражения, скорее — зрелостью. Он любил не столько идеализированного партнёра, сколько человека в целом, со всеми его крашами и трещинами. Нико повёл пальцами по его запястью, словно отвечая на невысказанное обещание. Сердце Наоми сжалось от теплоты: маленький контакт — и мир вновь встал на место. Он улыбнулся и прошептал: — Я рядом. Пока захочешь — я рядом. Ещё минуту они молча слушали друг друга, как слушают какофонию прибоя: сначала громкие волны, потом — ровный шёпот воды. Наоми нежно обнял Нико за плечи, прижал сильнее — не чтобы удержать, а чтобы дать понять: здесь, в этом пространстве, никто не предаст, никто не потребует. Тут было место для страхов и для смеха, и для долгих, ничего не требующих взглядов. Над ними окно затянуло туманным маревом утра. Шум города был далёким, почти неощутимым. Наоми подумал про себя, что настоящая близость порой как утро: сначала робкая, потом — медленно раскрывающаяся. Он был готов терпеливо ждать, пока Нико откроется, пока его страхи перестанут быть слишком громкими. И в этой мысли было столько спокойной любви, сколько не помещалось в словах.

***

Воздух пах железом и кофе. С потолка тихо капала вода — кондиционер не справлялся с влажностью после ночного шторма. Куникудзуши первым нарушил тишину: — И всё-таки, — его голос был сухим и раздражённым, — может, кто-нибудь наконец объяснит, что, чёрт побери, происходит? Пьеро, стоящий у огромного экрана с картой империи, медленно повернулся. Его взгляд был спокойным, почти отеческим, но от этого становилось только тревожнее. — Происходит то, чего мы ждали много лет, — ответил он тихо. — Люцифер и его приближённые начали действовать открыто. Охота на них становится невозможной в старом формате. Элиас стоял рядом, облокотившись на стол. На нём была чёрная форма полевого агента, на рукаве — капли дождя. — Старшие охотники выбывают, — добавил он, — слишком много смертей. Поэтому мы делаем ставку на новое поколение. На вас. Натаниэль нервно усмехнулся: — На нас? Да вы шутите. После Ли Юэ мы еле живы. Пьеро не ответил сразу. Он нажал кнопку на пульте — экран за его спиной вспыхнул, высвечивая десятки линий, соединяющих разные точки мира. — Это — орден. Его структура, если коротко. Уровни допуска, цепочка командования, распределение охотников. Вы о нём не знали, потому что не должны были. — То есть, — перебил Кай, скрестив руки, — нас держали в неведении? — Именно. — Голос Пьеро был почти мягким. — Орден существует не для славы, а для выживания. Чем меньше людей знают о его истинных целях, тем лучше. Куникудзуши сжал кулаки: — И вы просто… используете нас? Как пешек? Элиас посмотрел на него холодно, но без злобы: — Пешек? Нет. Но ты должен понимать — не каждый достоин знать, как устроен этот мир. Вы прошли испытания, пережили Ли Юэ. Этого достаточно, чтобы открыть вам правду. Кадзуха, всё это время молчавший, вдруг поднял голову. Его голос был спокойным, но глаза — настороженные. — А правда в чём, Элиас? В том, что ты — демон? Так ведь? Иначе я не понимаю, почему ты упоминается в дневнике отца ещё тринадцать лет назад. Воздух в комнате словно стал плотнее. Натаниэль и Кай переглянулись. Элиас посмотрел прямо на Кадзуху и чуть усмехнулся. — Нет. Не демон. — Он сделал паузу, словно смакуя тишину. — Дракон. Все замерли. Даже Пьеро не вмешался. — Что? — первым не выдержал Кай. — Это шутка? — Нет, — Пьеро тихо сказал, подходя ближе. — Элиас — один из двух, кто разрушил северную стену. Если точнее — колоссальный. Куникудзуши побледнел. — Это ты?.. — выдохнул он, — из-за тебя погибло столько людей! Элиас не оправдывался. — Да. Я уничтожил стену. Но это было нужно. Кай сжал зубы: — Нужно? Чтобы показать силу? Чтобы напугать? — Чтобы заставить мир поверить в угрозу, — твёрдо ответил Элиас. — Люди перестали бояться тьмы. Они забыли о существовании демонов и прочей нечисти. Нужна была встряска... Кадзуха встал, глядя прямо в глаза Пьеро: — И вы позволили ему это сделать. — Да, — спокойно ответил тот. — Потому что иногда страх — единственный способ объединить людей. После разрушения стены тысячи семей записались в охотники. Впервые за десятилетия человечество стало действовать вместе. В его голосе не было сожаления — только холодная логика. — А сколько погибло? — спросил Натаниэль. — Сколько вы готовы принести в жертву ради «единства»? Пьеро посмотрел на него внимательно: — Ровно столько, сколько потребуется, чтобы спасти остальных. Тишина повисла тяжело и липко. Снаружи грохнул гром. Кадзуха опустил глаза, потом медленно сел обратно. — Значит, ты… дракон, — повторил он тихо, глядя на Элиаса. — И всё это время сражался рядом с нами. Элиас слегка кивнул. — Да. И не жалею. Я выбрал сторону людей. Но помни, Кадзуха, между светом и тьмой нет чистой границы. Иногда ты сам не замечаешь, как переходишь на другую сторону. Пьеро одобрительно посмотрел на него, потом перевёл взгляд на всех четверых: — Поэтому я и собрал вас. Вы не просто охотники. Вы — звенья в цепи, которая должна удержать этот мир от окончательного распада. Куникудзуши хмыкнул: — Звучит пафосно. — Может быть, — согласился Пьеро. — Но пафос не отменяет правды. Элиас поднялся, обвёл всех взглядом и сказал спокойно: — Примите это как есть. Мир меняется. Люцифер собирает силы, а охотники — последняя преграда. Он направился к двери, но остановился и, не оборачиваясь, добавил: — А если вы сомневаетесь — можете уйти. Никто не станет удерживать. Никто не ушёл. Пьеро улыбнулся почти по-отечески: — Я и не сомневался. Снаружи снова ударил гром, и вспышка молнии на миг осветила их лица — четырёх юных охотников, которые впервые поняли, насколько мала человеческая жизнь в игре, где ставки — само существование мира. Однако Пьеро больше ничего не сказал. Он просто позволил всем уйти, заявив, что ещё позовёт всех позже. Ночь была холодной, хотя в городе не должно было быть ветра. Но в штабе охотников, за этими толстыми бетонными стенами, всегда будто бы гулял сквозняк — как напоминание о том, что даже здесь, среди тех, кто борется с тьмой, воздух пропитан чем-то чужим. Кадзуха стоял у окна, глядя на редкие огни города. Внизу проходила патрульная машина — фары на мгновение ослепили стекло, и в этом отражении он увидел себя: усталого, с кругами под глазами и тенью сомнения, которая в последние дни стала почти постоянной. — Ты ведь понимаешь, что теперь всё будет иначе, — голос Элиаса прозвучал позади. Тихо, но достаточно, чтобы заставить Кадзуху обернуться. Элиас стоял, опершись плечом о стену. В полумраке он казался выше, чем обычно. Его глаза — светло-серые, холодные, но без злобы — напоминали сталь, из которой выковывают клинки для ангелов и демонов одновременно. — С момента, как ты узнал правду, — продолжил он, — ты уже не просто охотник. Ты стал частью чего-то гораздо большего. Кадзуха молчал. Слова будто оседали в воздухе и медленно тонули в гулком эхо. — Ты ведь слышал, что сказал Пьеро? — спросил он наконец. — Что ты — один из драконов, разрушивших стену. — Слышал, — спокойно ответил Элиас. — И? Ты не собираешься ничего объяснить? Элиас отвёл взгляд в сторону окна, будто не к Кадзухе обращались, а к тем самым далёким огням за стеклом. — Объяснение не изменит сути. Да, я был одним из тех, кто разрушил стену. Я исполнил приказ. — Приказ? — повторил Кадзуха. — Разрушить город, уничтожить сотни жизней — это был приказ? Элиас чуть прищурился, но не из злости — скорее от горечи. — А ты думаешь, что кто-то из нас тогда знал всю правду? Нам сказали, что за стеной прячется источник скверны. Что мы должны показать людям, насколько они уязвимы, если не будут слушаться орден. — И ты просто… согласился? Элиас медленно подошёл ближе. Его шаги были бесшумны, но тяжесть их ощущалась. — Когда ты служишь ордену, тебе не оставляют выбора, Кадзуха. Особенно если ты не человек. Эти слова задели. Кадзуха на миг опустил взгляд. — Не человек… значит, ты всё же… дракон? Элиас кивнул. — Полукровка. Когда-то. Сейчас — нечто иное. Пьеро называет нас “оружием”. Я бы сказал — последствиями. — Последствиями чего? — Человеческой жадности, — тихо ответил он. — Они хотели использовать силу древних существ, чтобы защититься от демонов. Но сила не различает добро и зло, она просто существует. Кадзуха подошёл к столу, на котором валялись документы, старые карты, отчёты о пропавших отрядах. — Ты ведь знал, что Мико сказала правду? Что демоны и охотники давно потеряли грань между добром и злом? — Знал, — признался Элиас. — Но я всё равно остался здесь. Потому что если не я, кто-нибудь другой сделает хуже. Кадзуха усмехнулся. — Это звучит как оправдание. — Возможно. — Элиас сел в кресло напротив. — Но иногда оправдание — единственное, что удерживает тебя от безумия. Молчание затянулось. Только гул вентиляции нарушал тишину. Кадзуха опёрся руками на подоконник. — Когда я смотрю на Пьеро, мне кажется, что он не человек. Не просто руководитель. Что-то в нём… неестественное. Элиас вздохнул. — Он не человек, Кадзуха. Он уже давно не человек. — Что ты имеешь в виду? — Пьеро живёт на этом свете уже пятьсот лет. Он родом из одного падшего по воле Люцифера королевства. Его не интересует охота на нечисть сама по себе. Его интересует лишь месть. И предотвращение повторения того, что он когда-то увидел. Кадзуха медленно обернулся. — И ты… всё это время служишь ему? — Нет, — коротко ответил Элиас. — Я служу не ему. Я служу цели. — Какой? Элиас улыбнулся уголками губ. — Чтобы человечество не повторило ошибок небожителей. Эта фраза прозвучала как приговор. — Ты говоришь, будто видел их, — осторожно произнёс Кадзуха. — Видел, — ответил Элиас. — И знаешь, что я понял? Они ничем не отличаются от нас. Только последствия их ошибок — глобальнее. Кадзуха посмотрел на него с непониманием, но в душе начало зарождаться странное чувство — смесь страха и уважения. — Значит, всё, что происходит… — начал он. — Демоны, орден, разрушенные города — всё это часть чьего-то плана? Элиас покачал головой. — Нет, Кадзуха. Это — отсутствие плана. Эта мысль пробила в сознании парня брешь. Он вдруг осознал: в мире нет большой схемы, нет доброго бога и злого демона. Есть только хаос, которому люди отчаянно пытаются придать форму. Элиас продолжил: — Ты ищешь смысл. Все вы ищете. Но смысл не существует сам по себе. Его создают. Иногда кровью. Иногда ложью. Кадзуха усмехнулся, хотя смех звучал устало. — Тогда зачем всё это? Орден, охота, война с демонами… Элиас встал и подошёл ближе. — Потому что без войны мы не знаем, кто мы есть. Он положил руку Кадзухе на плечо. — И я вижу, как ты меняешься. Ты не тот, кто стоял передо мной несколько недель назад. Тогда ты искал врага. Сейчас — ответ. Кадзуха вздохнул. — А если ответа нет? — Тогда придумай его, — мягко сказал Элиас. — Это всё, что делает человек. Город за окном мерцал, как будто живой организм. Где-то далеко пронёсся звук сирены. Кадзуха опустил взгляд. — Скажи… ты жалеешь о ращрушении стены? Элиас долго не отвечал. — Каждый день, — наконец сказал он. — Но сожаление — не искупление. Кадзуха понял, что в этих словах — всё. Всё, что нужно знать об Элиасе, об ордене, о мире, где свет и тьма давно потеряли названия. — Спасибо, что сказал. Элиас слегка кивнул. — Не благодари. Скоро ты сам встанешь перед выбором, за который никто не поблагодарит. — Каким выбором? Элиас улыбнулся едва заметно. — Тем, что решит, кем ты хочешь быть: охотником… или человеком. И с этими словами он вышел, оставив Кадзуху одного. Парень долго стоял у окна, глядя на город. И впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно — не от демонов, не от тьмы, а от мысли, что, возможно, Элиас прав. Что, может быть, спасение — не в том, чтобы побеждать зло, а в том, чтобы научиться жить с ним. Ну а к вечеру штаб опустел. Большинство охотников уже разошлись по своим комнатам, кто-то ушёл на задания, кто-то — просто напиться в ближайшем баре, чтобы хоть немного забыть, чем они занимаются по ночам. В коридорах стояла тихая вибрация неоновых ламп, а за окнами мокрый асфальт отражал городские огни. Куникудзуши сидел в комнате отдыха, закинув ноги на стол. В зубах у него болталась леденцовая палочка, а рядом стояла открытая банка энергетика. На коленях лежал планшет — он лениво листал новости. Когда дверь открылась, он даже не поднял головы. — Опять читаешь всякую чушь? — раздался знакомый голос. — Ага, — ответил Куникудзуши, щёлкнув пальцем по экрану. — Вот, смотри: очередной политик вляпался в скандал. А все думали — святой. — Люди любят святых, пока не узнают, что у тех тоже есть скелеты в шкафу, — усмехнулся Натаниэль, входя в комнату. Он выглядел, как обычно: аккуратный, собранный, чуть уставший. Но в его взгляде было что-то странное — лёгкое, почти незаметное расфокусирование, как будто он смотрел не на Куникудзуши, а сквозь него. — Ты не спишь? — спросил он, усаживаясь рядом. — Не могу, — пожал плечами Куникудзуши. — После этой истории с Мико… как-то не по себе. Всё это про Люцифера, дары, охоту… ощущается, будто мы влезли в чужую игру. Натаниэль тихо усмехнулся. — А ты думал, в чью? В свою, что ли? — Не знаю, — зевнул Куникудзуши. — Хочу просто задание попроще. Типа — выследи упыря, сожги логово, напейся в баре. А не вот это вот: «судьбы мира», «ангельские дары», «падшие». — Привыкай, — мягко сказал Натаниэль. — Чем дальше, тем меньше будет простых заданий. Он говорил спокойно, но в голосе звучала какая-то нота, не свойственная ему раньше — как будто усталость, сплетённая с чем-то гораздо более тёмным. Куникудзуши повернулся к нему: — Слушай, а тебя не напрягает всё это? Я видел, как ты на Моракса смотрел. Как будто… узнал его. — Может, и узнал, — спокойно ответил Натаниэль. — Мы все кого-то узнаём в демонах. Иногда — самих себя. Куникудзуши хмыкнул, не придавая словам особого значения. — Ну пиздец ты философ. — Я просто наблюдаю, — сказал Натаниэль и слегка улыбнулся. — Когда слишком долго смотришь в бездну, она перестаёт тебя пугать. Он говорил это тихо, глядя куда-то в пол, и в этот момент его глаза чуть дрогнули — алый свет внутри них вспыхнул и погас. Но Куникудзуши этого не заметил. — Слушай, — продолжил Куникудзуши, наклоняясь ближе. — А ты ведь раньше работал в других отрядах, да? — Было дело. — И все они… пропадали. — Куникудзуши сказал это почти шутливо, но в его голосе проскользнула тень сомнения. Натаниэль не отреагировал сразу. Затем медленно повернулся к нему, улыбаясь. — Да. Все пропадали. Странное совпадение, правда? Куникудзуши фыркнул, решив, что тот подыгрывает. — У тебя юмор, как у трупа. — Так и надо, если работаешь с мертвецами, — отозвался Натаниэль, взяв со стола банку и сделав глоток. В воздухе повис запах железа — лёгкий, едва уловимый, будто бы из вентиляции. Натаниэль смотрел прямо вперёд, не мигая. В уголках губ тлела улыбка — спокойная, почти нежная. — Дзуши, — произнёс он вдруг. — А ты когда-нибудь задумывался, почему мы на самом деле убиваем? — В смысле? — Ну… все говорят: «во имя человечества», «во имя света». А на деле? Разве это не просто инстинкт? Мы убиваем, потому что можем. Потому что кто-то должен. Куникудзуши пожал плечами. — Может быть. Но я стараюсь не копать. От этого с ума сходят. — Умные всегда сходят с ума первыми, — тихо сказал Натаниэль. — Знаешь, я видел, как человек, убивший демона, через день убивает собственную семью, потому что перестал различать. — Вот именно поэтому я стараюсь не думать, — усмехнулся Куникудзуши. — Мысли вредны для здоровья. Натаниэль засмеялся. И хотя смех звучал естественно, глаза его оставались холодными. Он наклонился чуть ближе. — И всё же… если однажды ты поймёшь, что твой враг — не демон, а человек, ты сможешь выстрелить? — Зависит от человека, — отозвался Куникудзуши. — А ты? — Я уже стрелял, — сказал Натаниэль так спокойно, будто говорил о завтраке. Куникудзуши не понял, шутит тот или нет. Он хмыкнул, снова отвлёкшись на экран. — Ты всё время говоришь загадками, брат. — Просто рассказываю правду в форме, которую люди готовы слушать. Он поднялся, потянулся, будто разговор был пустяковым, и направился к выходу. — Эй, — окликнул его Куникудзуши. — Завтра пойдёшь с нами на проверку оружия? — Конечно, — кивнул Натаниэль, не оборачиваясь. — Я ведь должен убедиться, что всё работает. Когда дверь за ним закрылась, Куникудзуши остался один. В комнате стало странно холодно. Он вздохнул, потянулся и выключил планшет. А в коридоре Натаниэль шёл, глядя прямо перед собой. Его отражение в окне на миг исказилось — глаза сверкнули багряным огнём. Он усмехнулся про себя. «Никто и не догадывается», — подумал он. «И пусть так. Ведь в этом и есть настоящее равновесие — когда добро спит рядом со злом, не зная, кто из них кто.» Ночь в штаб-квартире охотников была всегда слишком тихой. Не просто тихой, а гулом пустоты, в котором даже дыхание казалось звуком, нарушающим что-то древнее. Натаниэль вышел на балкон верхнего этажа. Внизу город мерцал миллионами огней — казалось, будто звёзды спустились на землю и теперь горят там, где живут люди, верящие, что контролируют свою жизнь. Он достал из кармана сигарету, щёлкнул зажигалкой. Огонь на секунду высветил его лицо — спокойное, холодное, с идеальной улыбкой, которая не доходила до глаз. — Тебе нельзя курить, — раздался голос из темноты. Натаниэль не вздрогнул. Он не оборачивался — просто выдохнул дым и ответил: — Ты ведь знаешь, я ненавижу, когда кто-то подкрадывается. — А я ненавижу, когда мне лгут, — отозвался голос. Из воздуха будто вырезали тень. Сначала — лёгкое колебание пространства, потом — фигура, сотканная из дыма, в которой проступили человеческие очертания. Хаборим выглядел иначе, чем обычно: не монстр, не огненный демон. Наоборот — высокий мужчина в длинном чёрном пальто, волосы цвета пламени, глаза — оранжевые, будто свет костра. Вокруг него не было жара, но воздух дрожал, как над огнём. В этот раз он выбрал небоевое обличье, чтобы отпугнуть внимание или потому что боится кого-то из охотников? — Ты стал слишком часто появляться, — произнёс Натаниэль, глядя вдаль. — Неужели я настолько интересен твоему хозяину? — Люцифер интересуется результатом, — ответил Хаборим спокойно. — А не оправданиями. Он подошёл ближе, опершись на перила рядом. — Ты говорил, что доверие завоёвано. Что эти мальчишки — слепы. — Так и есть, — пожал плечами Натаниэль. — Куникудзуши верит мне. Кай — любит. Кадзуха… тот слишком занят собой, чтобы сомневаться во мне. — А твоя совесть? — спросил Хаборим мягко. — Всё ещё пытается шептать? Натаниэль усмехнулся. — Я задушил её давным-давно. — Ты учишься, — произнёс демон почти одобрительно. — Люцифер ценит учеников, которые понимают цену молчания. Между ними повисла пауза. Город светился под ногами, дождь тихо шёл, как будто хотел смыть сам факт их разговора. — Что дальше? — спросил Натаниэль. — Мне продолжать играть роль добросовестного охотника? — Да, — ответил Хаборим. — Пока. Люцифер скоро начнёт собирать всех, кто способен мыслить, а не просто резать. Когда охотники сами приведут к нему дар предвидения, ты откроешь ворота. — И тогда что? — холодно спросил Натаниэль. — Мы всех вырежем? Хаборим посмотрел на него долгим, почти человеческим взглядом. — Нет. Мы дадим им шанс сделать выбор. Люцифер не убивает без смысла. Он предлагает альтернативу. — А если откажутся? — Тогда — очищение. Натаниэль затушил сигарету о перила. — Ты называешь «очищением» массовое убийство? — Я называю это эволюцией, — ответил демон без эмоций. — Люди — дефектные создания. Они были сшиты слишком поспешно. Бог спешил, боялся скуки. Натаниэль усмехнулся. — Забавно. Когда я был ребёнком, я молился, чтобы Бог услышал меня. Теперь я молюсь, чтобы он не услышал. — Он давно не слушает, — произнёс Хаборим. — И в этом — наш шанс. Он протянул руку, на ладони вспыхнул крошечный символ — будто печать из света и тени одновременно. — Люцифер передаёт тебе новый приказ. — Какой? — Следи за Кадзухой. Скоро он начнёт видеть больше, чем должен. Если он догадается, кто ты на самом деле, уничтожь его. Без колебаний. Натаниэль молчал долго. Потом медленно поднял взгляд. — А если я решу, что он может пригодиться? — Тогда убедись, что он готов продать душу добровольно. — Уголки губ Хаборима дрогнули. — Люцифер любит сделки. — Он всегда любил театр, — хмыкнул Натаниэль. — Как и ты, — мягко ответил демон. — Ты играешь роль слишком хорошо. Иногда даже забываешь, кто режиссёр. Натаниэль повернулся к нему, и впервые в его голосе прорезался холод. — Не забывай, кто из нас человек, Хаборим. — О, я никогда не забываю, — ответил демон. — Именно это делает тебя полезным. Он отступил, растворяясь в воздухе. Последние слова прозвучали уже издалека, шепотом, но слышно было отчётливо: — Когда всё начнётся, ты должен выбрать сторону. И не ошибись, Натаниэль. В следующий раз я приду не говорить. Оставшись один, Натаниэль ещё долго стоял на балконе. Сигарета в пальцах догорела почти до фильтра. Он смотрел на город, где, возможно, через несколько недель вспыхнет новая война — не между людьми и демонами, а между теми, кто ещё верит, и теми, кто уже понял. Ветер шевелил волосы, а в его глазах мерцал слабый отблеск огня — огня, что не отражался ни в одном окне. Он улыбнулся, едва заметно, и прошептал: — Люцифер любит театр… а я — хороший актёр. Ночь уже почти угасла. Над штабом тянулся рассвет — серый, медный, промозглый. Туман стелился между крыш, словно сам город не хотел просыпаться. Натаниэль шёл по коридору, не включая свет. Он выучил этот путь наизусть. Три шага до поворота, ещё пять — и дверь справа, за которой тепло. Его собственная комната. Точнее — их. Он толкнул дверь плечом. В комнате было темно, только свет улицы пробивался сквозь жалюзи, полосами ложась на спину Кая. Тот спал, повернувшись к стене, укрывшись до пояса одеялом. Его дыхание было ровным, но слабым — будто даже во сне он не отпускал тревогу. Натаниэль замер у порога. Долго смотрел. Потом тихо закрыл дверь и опустился на край кровати. Он снял перчатки, провёл ладонью по лицу, словно стирал с него чужую маску. — Ты опять поздно, — прозвучал голос из-под одеяла. Кай не открыл глаз, просто выдохнул это — спокойно, без упрёка. — Не спишь? — тихо спросил Нат. — Как спать, когда тебя нет. — Кай перевернулся на спину. Его глаза — тёмные, глубокие, чуть блестящие в слабом свете. — Я слышал, как ты выходил. Куда ты ходил, Нат? Тот не ответил сразу. Снял куртку, бросил на кресло. На руке — свежие царапины, как следы когтей. Кай заметил, нахмурился, но ничего не сказал. — Ты не поверишь, — тихо произнёс Натаниэль. — Даже если захочешь. — Попробуй, — отозвался Кай. — Ты же знаешь, я привык слушать. Нат вздохнул, глядя в окно. — Сегодня я снова встречался с ним. Кай напрягся. — С кем? — С Хаборимом. Посланником Люцифера. Повисла тишина. Только дождь барабанил по стеклу. — То есть… — медленно произнёс Кай. — Всё, что ты говорил… правда? Ты действительно работаешь… на них? — Нет, — резко ответил Натаниэль. — Наоборот. Я против них. Он поднял взгляд, и впервые в голосе не было ни насмешки, ни холодной отстранённости — только усталость. — Я шпионю в их рядах. Для Варки. Кай моргнул, не сразу понимая. — Варка?.. Как он вообще мог тебя в это засунуть? Это же твой отец. — Да. — Нат кивнул. — Он поручил мне это три года назад. После того, как демоны начали проникать в Совет и армию. Он сказал, что нужен человек, которому они поверят. Кто сможет стать частью их тьмы, не потеряв света. Он усмехнулся — горько, почти с отчаянием. — Только вот он не сказал, как с этим жить. Кай сел, потянулся ближе. — Ты мог бы рассказать мне раньше. — Не мог, — тихо сказал Нат. — Любой, кто знает правду, становится уязвим. Если Хаборим почувствует ложь — он убьёт и меня, и тебя. Он закрыл лицо руками. — Каждый раз, когда я с ними, я чувствую, будто тону. Я должен улыбаться, соглашаться, слушать, как они говорят об «очищении» человечества… и кивать, будто это благо. — Нат… — Кай осторожно коснулся его плеча. — Почему ты не сказал Варке, что больше не можешь? — Потому что если я уйду — не будет никого, кто знает их изнутри. Они готовят что-то огромное, Кай. Хаборим говорил… о сборе охотников, о «даре предвидения». Всё ведёт к Кадзухе. Кай нахмурился. — Значит, Люцифер хочет его силу? — Да. — Нат кивнул. — И если мы не остановим их… всё рухнет. Некоторое время они просто сидели рядом. Дождь стихал, и в комнате становилось тише. Только дыхание обоих нарушало покой. Кай аккуратно положил ладонь на руку Ната. — Ты не один, понял? — Я не хочу втягивать тебя, — хрипло ответил тот. — Если узнают, что ты… что ты близок ко мне… тебя убьют. — Пусть попробуют, — тихо сказал Кай. — Я воин, Нат. Не мальчик из школы. Натаниэль посмотрел на него — долго, будто хотел что-то сказать, но не решался. Потом прошептал: — Ты не представляешь, как я устал лгать. Каждый день — новая роль. Я уже сам не знаю, где я заканчиваюсь, а где начинается маска. Кай прижал его к себе, не говоря ни слова. Долгое время они просто сидели, слушая, как капли стекают по стеклу. — Всё это закончится, — наконец произнёс Кай. — Я клянусь, Нат. Мы найдём способ. — Да, — отозвался тот. — Только боюсь, закончится это вместе со мной. Кай крепче сжал его плечо. — Не смей так говорить. — Тогда просто пообещай… — Натаниэль поднял глаза. — Если со мной что-то случится, не мсти. Просто передай Варке: я сделал всё, что мог. Кай отвёл взгляд. Его голос прозвучал глухо: — Я не смогу. — Сможешь, — мягко ответил Нат. — Потому что ты сильнее, чем я. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла блеклой. — Хочешь знать, что самое страшное? Не демоны. Не Хаборим. А то, что я начинаю понимать их логику. Они уверены, что спасают мир — просто другим способом. И иногда я ловлю себя на мысли, что часть меня им верит. Кай тихо вздохнул. — Ты не демон, Натаниэль. Ты просто человек, который слишком долго жил в аду. Позже, когда Кай уснул, Нат долго сидел у кровати, глядя на него. Его лицо было спокойным, дыхание ровным. Натаниэль провёл пальцами по его щеке — едва, почти невесомо. — Ты не должен был любить меня, — прошептал он. — Это опаснее, чем любить дьявола. За окном окончательно рассвело. С первыми лучами солнца Натаниэль почувствовал, как внутри него медленно поднимается новая волна страха. Сегодня он должен был снова встретиться с Хаборимом.