Шаг во тьму

Варка сдержал своё обещание — Наоми был полностью свободен, в том числе и в плане передвижения. Весь контроль Варки заканчивался двумя сообщениями в день из разряда "Как ты?", "Где ты?". А сейчас Наоми приехал в Рейн. Он пробыл в Раю всего лишь четыре дня и, если честно, не смог узнать там ничего полезного. Это место было идеальным. Там тепло, но не жарко, всегда светит солнышко, и там в душе Наоми царил абсолютный покой, какой не посещал его душу никогда. Но потом в его идиллию вторгся один архангел. Он и предложил Наоми вернуться в мир смертных. Просто так, без объяснения причин. И Наоми, конечно, согласился. Границу империи ему помог пересечь капитан Альберьих. В прошлый раз он делал это в компании Джошуа и Нико и не обращал внимания на процесс проезда через стену. Наоми видел эти стены лишь трижды: в Ли Юэ в детстве, когда Джошуа вывозил его и Нико и вчера с капитаном. И только вчера он задумался о природе этих стен. Разве могли люди построить что-то столь колоссальное? Стены были сделаны из белого камня, в высоту составляли сорок метров, в толщину — по четыре-пять метров. И эта стена стоит вдоль границ огромной империи, что занимает половину Европы. Определённо — люди не могли это построить. Для подобного пришлось бы как минимум разобрать Эверест. Рейн же был городом аванпостом, выстроенным относительно недавно: примерно тридцать лет назад. Он был построен по приказу императора и долгое время был базой для стенной инженерии — особому корпусу войск, отвечающему за охрану и поддержание стен. Гуляя сейчас по городу, Наоми замечал и новизну и военное влияние. Наоми хватило ума одеть форму Рейниона, чтобы уж точно никто не посмел испортить его прогулку. Как бы то ни было, Рейнион люди и уважают и боятся. Наоми думал, что это связано с тем, что эта армия подчиняется не королеве, а Джошуа. И эта армия достаточно сильна, чтобы периодически в пух и прах разбивать имперские войска. Наоми пережил нападение Рейниона на Белобог в возрасте пятнадцати лет. Его спасло самое настоящее чудо — иначе и не назовёшь. Только потом, уже после трибунала, Кэйа и Варка рассказали ему, что это самое чудо называется Глазом Бога. В древние времена появление этой вещицы объяснялось взором неких Архонтов, но сейчас Наоми сильно в этом сомневался. Он думал, что это дар Господа для человечества, который они должны использовать для борьбы со злом. И его теория имеет одно веское доказательство: после пробуждения Люцифера всё больше людей стали получать Глаза Бога. Перед тем как "умереть", Наоми спрятал свой Глаз Бога. Для него эта вещь была большой тайной, о которой знал лишь он, Кэйа и Варка. Он прятал свой Глаз Бога под одеждой, а когда пришло время умереть, закопал под ивой неподалёку от моря. Вот именно туда он сейчас и держит свой путь. Огромная ива расположилась дальше городского пляжа и порта. Она одиноко стояла на небольшом пригорке и часть её ветвей даже касалась воды. Наоми зашёл под иву и по памяти нашёл то место, где закопал шкатулку со своим сокровищем. Он не прогадал. Слегка раскидав землю руками он наткнулся на маленькую чёрную шкатулку. В ней лежал Глаз Бога. Но он был полностью серый. Наоми это испугало. Он тут же схватил его принялся осматривать со всех сторон. Неужели вместе с ним умер и его Глаз Бога? Нет, Наоми запаниковал раньше времени. Оказавшись в его руках артефакт медленно залился глубоко-синим цветом, поверх которого появилось белое изображение морской волны. Наоми улыбнулся, мысленно обрадовавшись, что худшие опасения не подтвердились, и вышел из под ивы прямо с артефактом в руке. Здесь его не обязательно прятать. Если в империи людей с Глазом Бога можно пересчитать по пальцам одной руки, то здесь их несколько больше. Здесь люди немного знают об этом и не удивляются, если видит адепта стихий. Но Наоми ещё не подозревал, что по пути назад его будет ждать большой сюрприз. Идя вдоль берега, он только и думал, что скажет Нико при встрече. Конечно, они много сказали друг другу, пока он общался с Нико будучи призраком. Но встреча вживую — это совсем другое. Наоми боялся этой встречи. Боялся увидеть другого Нико, изменившегося под влиянием королевы и её двора, ох, и конечно же алкоголя. Но он зря волновался. Наоми заметил его ещё издалека. Такой родной и знакомый силуэт, что у него защемило сердце. Высокий худой юноша с волнистыми волосами светло-пшеничного цвета. А его глаза цвета кофе всегда заставляли сердце Наоми трепетать. И вот он стоит на берегу. Николас Ренд. На нём была простая одежда, как раньше, когда они только-только познакомились. Очевидно, так он одевается, когда сбегает из дворца на прогулки в одиночку. Он стоял на берегу им смотрел вдаль, на закат. Также, как и Наоми недавно, перед тем как Эйс забрал его жизнь. --- Нико сидел на мокром песке, подтянув колени к груди. Перед ним раскидывалось море — спокойное, словно усталое после долгого дня. Закатные лучи окрашивали горизонт в алые и золотые оттенки, отражаясь в воде тонкой дрожащей полоской. Волны тихо накатывали и откатывали, оставляя на берегу холодную пену. Он смотрел вдаль, туда, где небо плавно сходилось с морем, и думал о том, как сильно устал за последнее время: от тревог, от нескончаемых событий, от отсутствия тех, кого он любил. Его мысли снова вернулись к Наоми. Образы мелькали перед глазами: его мягкая улыбка, глубокий взгляд голубых глаз, чуть растрёпанные волосы с синими прядями, тихий голос, в котором всегда было что-то успокаивающее. Нико вспомнил, как недавно они разговаривали, когда Наоми был всего лишь духом. Тогда он не мог прикоснуться к нему, и это причиняло невыносимую боль. — Я больше не выдержу… — шепнул Нико, сжимая ладонями песок, словно ища в нём опору. И тут он услышал шаги. Медленные, но уверенные. Сердце Нико сначала ёкнуло от тревоги — гетто Белобога научило его быть осторожным. Но когда он обернулся, дыхание у него перехватило. По берегу, чуть сутулясь от ветра, шёл высокий парень. Его русые волосы доходили до глаз, а две синие пряди мягко колыхались на ветру. Голубые глаза смотрели прямо на Нико, и в этом взгляде было всё: и удивление, и радость, и какая-то робкая надежда. — На… Наоми?.. — голос Нико дрогнул. Наоми замер на секунду, словно сам не верил, что всё происходит по-настоящему. Потом его губы дрогнули в слабой улыбке. — Нико. Этого слова было достаточно. Нико вскочил на ноги, песок посыпался с его одежды, и он бросился навстречу. Их шаги ускорялись, пока они не столкнулись в крепких объятиях. Нико обвил руками шею Наоми, вцепившись так, словно боялся, что тот снова исчезнет. Наоми в ответ прижал его к себе, сильнее, чем когда-либо мечтал, когда был призраком. — Ты настоящий… — Нико почти всхлипывал, его голос дрожал. — Тёплый… ты снова здесь! Наоми закрыл глаза и уткнулся лицом в плечо Нико, позволяя себе на мгновение осознать: да, он снова в теле, снова может чувствовать, снова может держать его так близко. — Я обещал, — тихо сказал он, гладя Нико по спине. — Я сказал, что вернусь. И в этот момент слёзы, долго сдерживаемые, всё-таки прорвались. Нико заплакал — тихо, по-детски, как плачут не от горя, а от переполняющего облегчения и счастья. Наоми держал его и сам едва сдерживал эмоции, чувствуя, как внутри всё сжимается и разжимается от долгожданной встречи. — Ты не представляешь, как я ждал этого, — прошептал Нико, прижимаясь лбом к его плечу. — Каждый день, каждую ночь… Я говорил себе, что верю, но… боялся, что никогда больше тебя не увижу. Наоми поднял ладонь, осторожно коснулся его лица, стирая слёзы большим пальцем. — Я знаю, — ответил он мягко. — Я тоже боялся. Но теперь всё иначе. Я вернулся. Ради тебя. Ради нас. Их губы встретились. Сначала осторожно, словно они проверяли, не сон ли это. Но уже через секунду поцелуй стал жадным, горячим, полным накопившихся чувств. Нико целовал Наоми так, будто хотел наверстать все те дни и недели, когда не мог прикоснуться к нему. А Наоми отвечал с той же страстью, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. Когда они отстранились, Нико всё ещё держал его за руку, боясь отпустить. — Ты даже не представляешь, как хорошо чувствовать твою ладонь, — сказал он, смеясь сквозь слёзы. — Настоящую, тёплую. — Поверь, я представляю, — с улыбкой ответил Наоми. — Для меня это тоже… словно новая жизнь. Они снова обнялись, и какое-то время просто стояли так, слушая шум волн. Ветер трепал их волосы, но никому из них не было холодно — тепло их тел было достаточно, чтобы согреться. — Что теперь будет? — наконец спросил Нико, прижимаясь к его груди. — Ты же… ты теперь останешься? Не исчезнешь снова? Наоми задумался. Его лицо на миг стало серьёзным, но затем он кивнул. — Да. Я останусь. Многое впереди ещё не решено, и дорога будет трудной. Но теперь я с тобой, Нико. Всегда. — Всегда, — повторил Нико, словно закрепляя эти слова в памяти. Они снова присели на песок, рядом, не отпуская руки друг друга. Солнце почти скрылось за горизонтом, оставив на небе алую полосу. Нико положил голову на плечо Наоми, а тот обнял его за талию. Время словно остановилось: не существовало ни войны, ни опасностей, ни тревог. Был только этот берег, море и двое, нашедшие друг друга вновь. — Знаешь, — сказал Наоми, глядя на закат, — я понял, что сила, которой я дорожу больше всего… не в ангельских крыльях и не в сражениях. Она здесь. — Он слегка сжал пальцы Нико. — В том, что у нас есть. Нико улыбнулся, прижимаясь крепче. — Тогда давай держаться за неё. Что бы ни случилось. И в этот вечер, среди шёпота волн и уходящего света, они оба знали: какой бы путь ни ждал впереди, этот момент останется с ними навсегда. Небо окончательно потемнело, и на нём одна за другой начали появляться звёзды. Луна, тонкий серп, висела чуть выше горизонта, её отражение дрожало в волнах. Воздух стал прохладнее, но Нико и Наоми сидели так близко друг к другу, что холод им был не страшен. Нико лежал на боку, опершись головой о плечо Наоми. Тот смотрел ввысь, к созвездиям, но руки его были крепко сомкнуты на Нико, словно он боялся снова потерять это тепло. — Помнишь, — заговорил Нико, глядя на звёзды, — как мы когда-то спорили, какая из них ярче? Ты говорил, что эта, — он ткнул пальцем в белёсую точку на небе, — а я утверждал, что та. Наоми усмехнулся. — И каждый из нас упирался, будто от этого зависела жизнь. — Ну, для меня так и было, — Нико повернулся и посмотрел на него снизу вверх. — Если бы я проиграл, я бы больше не мог дразнить тебя. А тогда… это было для меня важнее всего. Наоми опустил взгляд и тихо улыбнулся. Его глаза блестели в свете луны, а выражение лица стало мягким, почти беззащитным. — Я скучал по твоим глупым спорам. Даже по тем, что меня злили. Они оба рассмеялись, и смех их прозвучал легко, как волна, разбивающаяся о берег. Но затем Наоми посерьёзнел. Он убрал руку с плеча Нико, чтобы коснуться его лица — мягко, кончиками пальцев. — Нико… Я должен тебе сказать кое-что. — Что-то плохое? — тут же насторожился Нико, его улыбка чуть угасла. — Не совсем. Просто… новости. — Наоми отвёл взгляд на море, словно собираясь с мыслями. — Мой отец… Кагэхару. Его больше нет. Нико замер. Он помнил, как тяжело Наоми отзывался о своём отце, но всё же новость звучала так, будто рушится целая эпоха. — Прости… — только и выдохнул он. — Не нужно, — покачал головой Наоми. — Я не любил его. Я даже… ненавидел. Но… всё равно. Когда родители уходят, что-то внутри обрывается. Как бы ты к ним ни относился. Нико сжал его руку. — Значит, ты теперь совсем один? — Нет. — Наоми повернулся к нему и улыбнулся уже теплее. — У меня есть братья. Эйстин ушёл в Дикие земли… Кадзуха остался, и за него я больше всего боюсь. Отец втянул его во всё это… слишком опасное. А Кадзуха — он мягче, он может потеряться в этой игре. Нико задумался, прислушиваясь к его голосу. Он видел, как сильно тревога гложет Наоми, и сердце его сжималось. — Ты же сам сказал, — мягко ответил он. — Теперь у него есть друзья. И ты сам. Пусть даже не рядом всегда, но ты его поддерживаешь. Наоми посмотрел на Нико пристально, будто хотел проверить: действительно ли он понимает. В этих карих глазах, освещённых лунным светом, он нашёл ту искру, ради которой стоило возвращаться из мрака. — Ты тоже часть этого, Нико, — тихо сказал он. — Ты не просто мой любимый. Ты… та опора, которая держит меня в этом мире. Нико смутился, покраснел и уткнулся в его грудь, чтобы скрыть улыбку. — Знаешь, ты иногда говоришь такие вещи, что я сам начинаю верить, что я больше, чем просто болтливый мечтатель. Наоми обнял его крепче. — Для меня ты гораздо больше. Некоторое время они молчали, слушая море и дыхание друг друга. В темноте их окружал только шёпот волн да редкие крики ночных птиц. Нико поднял голову и вдруг серьёзно спросил: — Наоми… а что дальше? — В смысле? — Ты вернулся. Но война, демоны, оборотни — всё это же никуда не делось. Мы… мы сможем просто жить? Вместе? Наоми долго смотрел вдаль, потом снова на Нико. Его взгляд был твёрдым, но в нём теплилась и нежность. — Мы будем бороться. Сколько нужно. И как нужно. Но вместе. — Он коснулся губами его лба. — А жить… жить мы будем в каждом мгновении. В каждом вот таком закате. В каждом поцелуе. Нико улыбнулся и закрыл глаза, позволяя этим словам проникнуть глубоко внутрь. Он чувствовал, как тревога отступает, уступая место спокойствию и тихой радости. Они легли на песок рядом, глядя на небо. Нико переплёл пальцы с Наоми. — Смотри, — сказал он, указывая на падающую звезду. — Загадывай желание. Наоми усмехнулся. — А если я его уже загадал? — Тогда скажи. — Нет. — Он покачал головой. — Иначе не сбудется. Нико рассмеялся, а потом, не удержавшись, повернулся и снова поцеловал его — на этот раз мягко, нежно, с благодарностью за то, что судьба всё-таки вернула ему этого человека. И море продолжало хранить их секрет, смывая следы их шагов, пока ночь опускалась всё глубже.

***

Сумерки спустились на Белобог быстро, словно кто-то опрокинул сосуд с чернилами прямо на небо. Улицы столицы еще жили своим суетным вечером: торговцы сворачивали лавки, трактиры наполнялись шумом и пивом, фонари один за другим вспыхивали тусклым жёлтым светом. Но на вокзале царила особая атмосфера — гулкая, мрачная, настороженная. Поезд, который должен был отправиться в Мондштадт, стоял готовый к отъезду: длинная цепь чёрных вагонов, с красноватыми фонарями на хвосте и тяжёлым, словно зверь в темнице, паровозом. Его трубы выпускали клубы пара, похожие на дыхание гиганта. Колёса постукивали, будто нервно переминались с ноги на ногу. Кадзуха и Куникудзуши шагали по платформе, стараясь не привлекать внимания. — Последний шанс, — глухо сказал Дзуши, поправляя тёмное пальто. — Если слухи верны, завтра этот поезд не доедет до Мондштадта. Кадзуха молчал. Он слышал эти истории и раньше — о людях, исчезающих без следа в пути, о том, что из тёмных окон вагона доносились крики, но состав всегда приезжал пустым. Истории звучали как пугалки, но сейчас, глядя на чёрный силуэт поезда, он чувствовал, что это правда. Гулкий голос кондуктора разнёсся по платформе: — Поезд Белобог—Мондштадт отправляется через пять минут! Толпа пассажиров торопливо двинулась к дверям. Кадзуха и Дзуши переглянулись. — Идём, — сказал Кадзуха. — Пропустим — всё закончится. Они шагнули в последний вагон, едва двери захлопнулись за их спинами. Внутри пахло старым деревом, углём и железом. Коридоры были узкие, освещённые лишь дрожащими лампами. Вагоны оказались на удивление полными: мужчины в плащах, женщины в длинных платьях, дети, прильнувшие к окнам. Все они казались нервными, будто знали, что дорога небезопасна. Кадзуха с Дзуши заняли свободные места ближе к концу. Молчали, слушали. Поезд дёрнулся, колёса заскрежетали, и состав, словно змея, начал ползти в ночь. — Тебе не кажется, — прошептал Кадзуха, — что здесь слишком много напряжения? — Хм, — Дзуши прищурился. — Это не напряжение. Это страх. Через несколько минут к их купе подошёл высокий мужчина. Его шаги были уверенными, а взгляд — цепким. На нём был синий мундир Ордо Фавониус, из-под воротника виднелся серебряный кулон в форме звезды. — Каэдэхара, — произнёс он низким голосом, останавливаясь у их дверей. Кадзуха поднял голову. — Капитан Альберьих. Кэйа Альберьих слегка улыбнулся, и в его глазах блеснуло что-то ироничное. — Не ожидал встретить вас на этом рейсе. Хотя… похоже, мы все охотимся на одну и ту же дичь. — Значит, слухи дошли и до Ордо Фавониус? — спросил Дзуши. — Слухи? — Кэйа усмехнулся. — Когда десятки людей исчезают за одну неделю, это уже не слухи. Магистр поручил мне разобраться. Но, признаюсь, приятно, что у меня будет компания. Он вошёл внутрь, сел напротив и вытянул ноги. Атмосфера купе резко изменилась — с его появлением оно стало казаться меньше, но и безопаснее. Поезд мчался во тьму. За окнами мелькали лишь редкие огоньки деревень, лесные чащи и бесконечные тени. Скрежет колёс отдавался в груди, будто сердце огромного зверя билось в такт рельсам. — Говорят, — начал Кэйа, не сводя взгляда с окна, — что это не просто убийца или шайка бандитов. Что-то забирает пассажиров прямо из их снов. — Снов? — Кадзуха нахмурился. — Да, — подтвердил Альберьих. — Люди засыпают — и больше не просыпаются. Когда поезд приезжает, их тел нет. Остальные пассажиры ничего не помнят. Дзуши фыркнул. — Удобная история, чтобы прикрыть демонскую тварь. Кэйа улыбнулся. — Вот поэтому я рад, что вы здесь. Ваш опыт в охоте на нечисть может пригодиться. Первые часы пути прошли спокойно. Кондуктор проверял билеты, дети плакали и засыпали, мужчины распивали вино. Но чем глубже поезд уходил в ночь, тем тяжелее становился воздух. Лампы начали погасать одна за другой, словно чья-то рука тушила их невидимыми пальцами. Кадзуха почувствовал холод. Он обернулся — и заметил, что пассажиры стали странно затихать. Их головы опускались, глаза закрывались, дыхание становилось ровным. Казалось, весь вагон погрузился в сон. — Это оно, — прошептал Кэйа, положив руку на эфес меча. Дзуши вскочил на ноги. — Кадзуха, держись. Не смей засыпать! Вдруг свет в их купе мигнул и погас. За окнами вместо леса показалась бескрайняя чёрная пустота, а по стеклу скользнула длинная белая рука. Вагон содрогнулся. И тогда они услышали. Шёпот. Сотни голосов, тихо поющих одну и ту же мелодию, убаюкивающую, вязкую. Кадзуха едва не закрыл глаза, но Дзуши резко ударил его по щеке. — Не поддавайся! Альберьих рывком распахнул дверь купе. В коридоре тянулись призрачные фигуры — они скользили по полу, цепляясь длинными когтями за стены. Их лица были пустыми, безглазыми, а из ртов продолжал литься шёпот. — Пассажиры… — хрипло сказал Кэйа. — Они превратились… Кадзуха выхватил клинок Иссин. Дзуши активировал печать экзорцизма на своей руке. — Встаём спина к спине, — коротко приказал Кэйа. — Это не сон, но всё вокруг пытается убедить нас в обратном. Сопротивляйтесь! Коридор заволокло мраком. Призрачные фигуры двинулись на них, тянулись холодными руками. Каждый шаг отдавался звоном рельсов. Кадзуха ударил мечом, и клинок разрезал тень, словно ткань. Дзуши выжег печать прямо в грудь одной из фигур, и та исчезла с шипением. Кэйа двигался легко, почти играючи, его клинок рассекал призраков, как вода рассекает пламя. Но чем больше они их уничтожали, тем больше появлялось новых. Коридор становился всё длиннее, окна показывали всё более искажённые картины: то пылающий лес, то лица мёртвых, то гигантские глаза, следящие за ними. — Это иллюзия! — закричал Кэйа. — Они питаются нашим страхом! Кадзуха чувствовал, что силы покидают его. Голос в голове шептал: «Оставь. Уйди. Засни…» Он видел отца, Кагэхару, протягивающего к нему руку. Но в следующую секунду рядом раздался резкий голос Дзуши: — Это не он! Очнись, Кадзуха! Кадзуха мотнул головой и с новой яростью ударил клинком, рассёк очередную фигуру. Бой длился, казалось, целую вечность. Но вдруг поезд дёрнулся, словно проснулся. Лампы вспыхнули, окна снова показали ночной лес. Призраки рассеялись, оставив лишь холодный запах и тишину. Трое тяжело дышали в пустом коридоре. — Ну что, — хрипло сказал Кэйа, убирая меч в ножны. — Похоже, это только начало. Дзуши провёл рукой по лицу, стирая пот. — Значит, нам предстоит долгая ночь. Кадзуха сжал рукоять меча, глядя в окно на тьму. В его глазах блеснула решимость. — Мы дойдём до конца. Мы должны. И поезд мчался дальше, увозя их в самое сердце кошмара. Поезд мягко покачивался, колёса мерно постукивали по рельсам, убаюкивая и напоминая о долгой дороге впереди. В купе царил редкий для охотников момент тишины. Кадзуха сидел, прислонившись к стенке и задумчиво глядя в окно — за ним тянулся лес, растворённый в темноте, лишь изредка подсвеченный бледным светом луны. Куникудзуши — Дзуши — устроился напротив, скрестив руки на груди и изредка бросая насмешливые взгляды на брата, словно хотел сказать что-то, но сдерживался. И только Кэйа, казалось, чувствовал себя как дома. Он сидел посередине, улыбаясь, и держался так, будто именно он держит в руках атмосферу всего купе. — Ну что, друзья, — начал он с бодрой интонацией, нарушив тишину, — сегодня вы показали себя на славу. Честное слово, мне даже завидно — у вас хватило смелости и выдержки действовать бок о бок с армией. — Мы не ради армии, — буркнул Дзуши, даже не открыв глаз. — Мы охотники, не солдаты. Кэйа усмехнулся и покачал головой, словно это возражение только развлекало его. — И всё же вы были там, где нужно. Это и есть главное. — Он наклонился вперёд, его голос стал чуть мягче, но в глазах по-прежнему горел тот особенный огонь, от которого веяло уверенностью. — Вы знаете, что такое Глаз Бога? Кадзуха поднял взгляд, настороженный и одновременно заинтересованный. — Слышал… легенды, — ответил он. — Что это дар небес. Но никогда не видел. — Легенды, — повторил Кэйа и рассмеялся, но не с насмешкой, а как человек, который хочет поделиться чем-то важным. — Глаза Бога — не легенда. Это правда. Это то, что позволяет человеку подняться выше своих пределов. Он вынул амулет, висевший у него на груди, и тот тут же засиял холодным голубым светом. В купе стало прохладнее, но этот холод был не страшен, а почти благословляющим. — У меня — крио, — сказал Кэйа с гордостью, и в его улыбке не было ни капли высокомерия, только тепло. — Магистр Варка владеет анемо. А у одного парня, которого вы знаете… — он сделал паузу и посмотрел на Кадзуху, — гидро. Его зовут Наоми. Кадзуха чуть не вскрикнул от удивления. Сердце ёкнуло. — Наоми?.. — он почти прошептал, будто не верил, что услышал правильно. — Ага! — с искренней радостью подтвердил Кэйа. — Твой брат, верно? Я видел, как он держит себя, и я скажу: это парень с большим сердцем. Его сила — в том, что он умеет быть рядом. Кадзуха замер, нахмурился, не зная, что сказать. Мысль о том, что Наоми скрывал это от него, жгла и удивляла одновременно. Кэйа же не дал ему погрузиться в сомнения. Он расправил плечи и с огнём в голосе продолжил: — Но знайте! Я уверен, что и вы когда-нибудь получите свои Глаза Бога! — Он стукнул себя в грудь ладонью, так что даже отозвались стены купе. — Я это чувствую! Я видел сотни бойцов, десятки воинов, но в вас есть то, что редко встречается: дух. Не просто выжить. Не просто убить врага. А идти вперёд — ради тех, кто рядом. Кэйа говорил так искренне, так горячо, что даже скептичный Дзуши открыл глаза и уставился на него, слегка озадаченный. — Ты чересчур оптимист, — пробормотал он. — Мир не такой. — Мир суров, — серьёзно согласился Кэйа, и его голос на мгновение стал твёрдым, как сталь. — Но именно поэтому мы должны гореть! Я хочу, чтобы рядом со мной были люди, которые верят. Люди, готовые смеяться в лицо смерти. Вы двое — именно такие. Его улыбка снова стала яркой, и в этот момент он выглядел почти светящимся. Кадзуха почувствовал, как в груди у него что-то отозвалось. Он не мог объяснить это — смесь тепла, уверенности и вдохновения. Даже в самые мрачные дни такие слова могли поднять его на ноги. — Спасибо, капитан, — тихо сказал он, но в его голосе прозвучала новая твёрдость. — Вот это я люблю слышать! — Кэйа хлопнул ладонью по столу и откинулся на спинку сиденья, громко засмеявшись. — Эй, давайте решим: как только кто-то из вас получит Глаз Бога, отмечаем это вместе. Устроим пир, с песнями, вином и самыми вкусными блюдами! — …Ты неисправим, — хмыкнул Дзуши, но уголки его губ дрогнули, выдавая едва заметную улыбку. Купе снова наполнилось тёплым светом его слов. Даже за окнами, где ночь сгущала тьму, казалось, что чуть ярче светит луна. Вагон постепенно стихал. Проверка билетов прошла — строгий проводник, в старомодной униформе, обошёл каждый ряд и с внимательным видом поставил печати на клочках бумаги, что держали пассажиры. Кадзуха машинально показал свой билет, даже не обратив внимания, как тот исчез в руках проводника. Дзуши протянул свой с ленивой усмешкой, а Кэйа — с привычным шармом и подмигиванием. Когда проводник скрылся в следующем вагоне, в поезде повисла тягучая, сладкая тишина. Монотонный стук колёс по рельсам будто превратился в заклинание. В темноте за окнами мелькали силуэты деревьев, но они становились всё размытее, словно растворялись в мягком тумане. Кадзуха, прислонившись к стеклу, вдруг ощутил, что веки тяжелее обычного. Он пытался сосредоточиться на ритме, держать глаза открытыми, но их словно кто-то закрывал изнутри. Рядом Дзуши откинулся на спинку сиденья и скрестил руки — его взгляд был направлен в потолок, но уже мутнел. Даже он, вечно настороженный, уступал этому странному сну. Кэйа ещё какое-то время сохранял бодрость — он что-то тихо напевал, постукивая пальцами по столу. Но и его голос постепенно затих, слова растворился, и сам капитан едва заметно клевал носом. Поезд мчался сквозь ночь. За окнами сгущалась тьма, а в вагоне царила умиротворяющая дремота. Троица, каждый по-своему сопротивляясь, постепенно погружалась в сон, словно сама стальная махина везла их прямо в объятия сновидений. На том моменте, когда головы всех троих начали склоняться вниз, а дыхание стало ровнее, в поезде воцарилась полная, загадочная тишина. Тёплый ветер мягко скользил по лицу Кадзухи, наполняя лёгкие ароматом солёного моря и свежей зелени. Он стоял на берегу, где золотистый песок был тёплым под ногами, а волны лениво омывали край воды, мерцая в рассветном свете. На горизонте солнце поднималось медленно, окрашивая облака в нежные оттенки розового и янтарного. И в этот момент Кадзуха заметил их — своих родителей и братьев, словно вырванных из самой чистой мечты. Сначала он не мог поверить глазам. Мать, с мягкой улыбкой и тёплыми глазами, протянула к нему руки. Её запах — жасмин с лёгким привкусом моря — мгновенно наполнил воспоминаниями о детстве, которого почти не было. Отец стоял рядом, с прямой спиной и уверенным взглядом, спокойно наблюдая за сыном. Его ладонь лёгко коснулась плеча Кадзухи, и этот жест был полон гордости и заботы. — Кадзуха, — мягко произнесла мать, — мы так долго ждали тебя. — Ты стал сильным, — добавил отец. — Горжусь тобой. Сердце Кадзухи впервые за долгие годы наполнилось теплом. Он чувствовал, что вся тяжесть, которую он носил, исчезла. Что все страхи, боль и лишения растворились в этом мгновении, оставив только радость и лёгкость. Эйстин и Наоми, его младшие братья, играли на берегу, смеясь и гоняясь друг за другом. Эйстин выглядел чуть старше, чем на самом деле, его движения были уверенными, а глаза светились умом и решимостью. Наоми бежал рядом, смеясь, и его смех был чистым, искренним. Кадзуха ринулся к ним, и в этот момент волна счастья почти захлестнула его. Он обнял Наоми, чувствуя в руках тепло и живость брата, а потом повернулся к Эйстину и почувствовал ту же крепкую связь, что была между ними в детстве, но никогда не была полностью реализована. Они вместе бежали по берегу, песок мягко хрустел под ногами, волны с шумом откатывались, оставляя за собой серебристую пену. Кадзуха смеялся, его голос сливался с голосами братьев и шумом моря. Всё было идеально, как в фантазии. Но постепенно сон начал меняться. Ветер стал прохладнее, песок — чуть твёрже, а солнечный свет — мягче, почти призрачный. Эйстин замедлил шаги и оглянулся, как будто что-то почувствовал. Его взгляд стал более серьёзным, а плечи напряжёнными. Наоми тоже мельком бросал взгляд на горизонт, где лёгкая тень начинала скользить по песку. Эти маленькие детали, почти незаметные, заставляли Кадзуху ощущать лёгкую тревогу — что-то в этом раю не было полностью настоящим. Кадзуха пытался проигнорировать эти ощущения. Он крепче обнял братьев, смеялся и пытался вернуть прежнюю лёгкость. Но с каждой минутой он всё сильнее ощущал, что сон пытается удержать его, что идеальный мир — лишь оболочка. Они достигли сада за домом, где росли цветущие деревья и яркие, благоухающие цветы. Сливовые и яблоневые деревья свисали ветвями, отражая золотистый свет рассвета. Кадзуха бегал между деревьями, смеялась и играл с братьями. Каждый лепесток казался живым, а лёгкий шелест листвы звучал как музыка, вплетённая в их смех. Но в этих красках вспыхивали тонкие тени: Эйстин, хотя и улыбался, держал меч чуть напряжённо, как будто ожидая опасности. Наоми бежал рядом с ним, но его движения были немного резкими, глаза постоянно скользили к горизонту. Сон пытался скрыть тревогу, но она была ощутима. Кадзуха чувствовал, что за этой идиллией скрывается реальный мир, полный опасностей, с которыми они ещё не столкнулись. Мать наклонилась и протянула руку к Кадзухе, приглашая присесть рядом. Отец сел рядом, положив руку на плечо сына. Они ели вместе простой завтрак: хлеб с медом, свежие фрукты и ароматный чай. Всё было прекрасно, но в каждом жесте родителей проскакивала тихая тревога, которую Кадзуха не мог до конца понять. — Всё будет хорошо, — сказала мать, — если вы будете вместе. Эти слова прозвучали как мантра, но в их спокойствии таилась предостерегающая нотка. Кадзуха чувствовал, что он не просто видит идеальный мир, он ощущает потенциал опасностей, скрытых за горизонтом. Он лёг на мягкую траву, глядя на братьев. Эйстин сидел рядом, держа меч на коленях, а Наоми нежно наклонился к нему. Их смех и разговоры были такими живыми, такими настоящими, что Кадзуха почти забыл, что это сон. Но внутри него росло понимание: радость здесь — лишь часть пути. Реальная жизнь ждёт их за пределами этих иллюзий, и именно она определит, смогут ли они остаться вместе. С каждым вдохом Кадзуха всё больше растворялся в этом раю, ощущая любовь и заботу, но одновременно чувствовал лёгкий страх потерять этот идеальный мир. И всё же он знал, что настоящая семья сильнее любых иллюзий. Эйстин и Наоми, мать и отец — они не просто образы сна, они нити, связывающие его с настоящей жизнью. В глубине сердца Кадзуха понял, что даже если он потеряется во сне, эти связи приведут его обратно. И когда он закрыл глаза, ощущение полного счастья смешалось с тихим предчувствием реальности, которая ждёт его пробуждения. На этом сон достиг своей вершины: Кадзуха находился между идеалом и правдой, между счастьем и будущей борьбой. Он ощущал любовь и поддержку семьи, знал, что они ждут его за пределами сна, и именно это чувство должно было вернуть его к настоящей жизни. Дзуши стоял в холле старинного особняка Райдэн. Мрачные стены, тяжёлые гардины и резные деревянные панели создавали ощущение одновременно уюта и тревоги. Он не сразу понял, что это сон — всё казалось слишком реальным: свет мягко падал через витражи, отражаясь на полированных полах, наполняя комнату золотистым сиянием. На лестнице появилась она — Эи Райдэн, его мать. Дзуши замер. Он не видел её так давно, почти пятнадцать лет. В его памяти остались лишь строгие взгляды, холодная дистанция и редкие вспышки внимания, которые всегда были наполнены строгостью и ожиданием. Но сейчас перед ним стояла совершенно другая женщина. Мать улыбалась. Настоящей, искренней улыбкой, которая освещала всё пространство. Её глаза сияли теплом и радостью, а движения были лёгкими, свободными, не скованные прошлым. Дзуши не мог поверить: он никогда не видел её такой. — Дзуши, — произнесла она мягко, — ты пришёл. Голос её был тихим, но полным любви. Дзуши почувствовал, как его сердце, долгое время сжатое болью и недоверием, вдруг распахнулось. Слова матери проникли прямо в душу. Он подошёл ближе, не веря своим глазам. Каждое движение, каждое прикосновение казалось реальностью. Мать протянула руки, обнимая его. И впервые Дзуши ощутил то, чего никогда не имел: искреннюю, безусловную любовь матери. — Ты так вырос, — прошептала она, гладя его по голове. — Я горжусь тобой. Дзуши, стоя в объятиях матери, чувствовал, как все годы одиночества, борьбы и чувства вины тают. Он понял, что в этом сне ему подарили то, что реальность всегда отказывала: принятие, тепло и любовь. Особняк вокруг начал меняться. Тёмные стены наполнялись светом, коридоры казались живыми, каждый звук — смехом и лёгкой музыкой. В саду за домом распускались цветы, которых Дзуши никогда не видел, но которые ощущались знакомыми, словно он помнил их из детства. Мать взяла его за руку и повела по особняку. Каждый шаг был наполнен мягким теплом, а каждый взгляд — заботой. Дзуши смотрел на неё, стараясь запомнить всё: её счастье, движения, улыбку. Всё это казалось иллюзией, но душа его знала: эта любовь реальна. — Я была слишком строгой, — сказала Эи, слегка смутившись, — но теперь всё иначе. Я хочу, чтобы ты знал: твоя жизнь важна для меня, и я всегда буду рядом, даже если не всегда смогу показать это. Слова разлетались в пространстве особняка, заполняя его теплом. Дзуши почувствовал, как его грудь наполняется облегчением, а в сердце пробуждается надежда. Он позволил себе впервые за годы расслабиться, плакать, смеяться и быть просто сыном. Сад, в который они вышли, был наполнен мягким светом рассвета. Птицы пели, ветер шептал через листья, а цветы колыхались, будто приветствуя их. Дзуши почувствовал гармонию, которой никогда не испытывал в реальной жизни. Мать держала его за руку, их шаги были синхронны, дыхание ровное. В глубине сна Дзуши понял, что это не просто воспоминание или иллюзия: ему дали возможность пережить то, чего ему не хватало всю жизнь — любовь, принятие и чувство безопасности рядом с матерью. И в этом моменте его душа наполнилась теплом, которого не было ни в одном бою, ни в одной победе, ни в одной долгой ночи одиночества. Он пытался запомнить каждую деталь: как она улыбается, как её глаза сияют, как её голос звучит в пространстве особняка. Всё это он хотел забрать с собой, чтобы сохранить навсегда. И вот, когда сон достиг апогея, Дзуши почувствовал лёгкое дуновение ветра, которое, казалось, вытягивало его из этого рая. Он посмотрел на мать ещё раз, запомнив каждый миг. Её тепло, любовь и счастье оставили неизгладимый след в его сердце, который навсегда станет для него опорой и силой в настоящей жизни. Сон постепенно растворялся, оставляя за собой лишь ощущение глубокой благодарности и впервые обретённого покоя. Даже когда мрак реальности вернётся, Дзуши знал: где-то внутри него всегда живёт эта любовь, которую он видел и почувствовал во сне. Кэйа оказался в тёплом и приглушённо освещённом баре. Мягкий свет свечей отражался в полированных деревянных поверхностях, создавая ощущение уюта и спокойствия. Воздух был наполнен ароматами пряностей и виноградного вина, смешанными с лёгкой сладостью карамели, словно сам бар дышал теплом. За барной стойкой стоял Дилюк — высокий, с длинными алыми волосами, собранными в аккуратный хвост. В реальности их отношения после смерти отца всегда были натянутыми: тяжесть обязанностей, горечь непонимания и упрямство обоих создавали между ними невидимую стену. Но сейчас, в этом сне, всё было иначе. Дилюк улыбался, слегка устало, но по-настоящему, глядя на Кэйю. Его глаза, обычно строгие и внимательные, сияли теплом и безмятежностью. — Так давно я хотел, чтобы мы могли просто поговорить… — сказал Дилюк, протягивая Кэйе бокал с вином. Кэйа, удивлённый неожиданной мягкостью брата, взял бокал и сделал небольшой глоток. Вкус был глубокий, насыщенный, как будто каждая капля несла воспоминания о детстве и совместных приключениях, которых у них почти не было. — Я тоже хотел этого, — ответил Кэйа, чувствуя, как напряжение, которое он носил в сердце долгие годы, постепенно растворяется. — Просто быть с тобой, как раньше… если бы… если бы всё было иначе. Дилюк кивнул, не прерывая взгляда. Он поставил бокал на стойку и тихо сказал: — Сейчас всё иначе. Здесь и сейчас мы можем быть просто братьями. Кэйа чувствовал тепло, исходящее от него, ощущал искренность этих слов, и впервые за много лет смог позволить себе расслабиться. Он сел на высокий стул у стойки, и Дилюк присел рядом, так что их плечи почти соприкасались. Между ними не было ни напряжения, ни скрытых обид — только тихая, крепкая связь, которую давала родственная кровь. Они говорили о прошлом, вспоминали детство, смеялись над мелочами, которые раньше казались неважными. Кэйа чувствовал, как внутри него растёт чувство защищённости, которое он всегда ждал от старшего брата. В этот момент бар и весь мир вокруг него будто растворились, оставив только двоих братьев, сидящих рядом, делящихся мгновениями простого человеческого счастья. — Помнишь, как мы спорили о тренировках в саду? — спросил Дилюк, улыбаясь. — Никогда не думал, что ты окажешься таким упрямым. Кэйа рассмеялся. — И ты тоже, старший брат. Всегда знаешь, как меня вывести из себя. Смех наполнял бар, смешиваясь с мягкой музыкой фоновой трубы, создавая атмосферу абсолютного спокойствия. Кэйа почувствовал, что в этом сне он получил то, чего так долго не хватало: не только братскую близость, но и чувство, что его слышат, понимают и принимают таким, какой он есть. Дилюк наклонился ближе, кладя руку на плечо Кэйи, и сказал тихо: — Ты сильнее, чем думаешь. И я горжусь тобой. Эти слова, простые и ясные, словно прогоняли тень сомнений и усталости. Кэйа почувствовал, как его сердце наполняется решимостью, теплом и уверенностью, что он может справиться со всем, что ждёт его в реальном мире. Сон постепенно растворялся, оставляя Кэйю с этим ощущением силы и поддержки. Он знал: даже когда он проснётся, память о братской близости и искренней любви Дилюка станет для него опорой, которую ничто не сможет разрушить.

***

Темнота сгущалась вокруг безымянного коридора, наполненного лёгким, едва слышимым шепотом. На стенах мерцали странные, словно живые тени, и сквозь них можно было различить силуэт демона. Он стоял спокойно, почти безмятежно, с длинными чёрными волосами, развевавшимися в невидимом ветре, и горящими глазами, окрашенными в холодный фиолетовый свет. Его фигура была грациозна, но каждая линия излучала опасность, словно за каждым движением скрывалась ловушка. Перед ним лежал проверяющий билетов — усталый человечек в форме, с дрожью в голосе, докладывавший о завершении своей работы. — Всё выполнено, господин Бельфегор… — дрожал он, глядя на демона. Бельфегор медленно поднял руку, его движения были плавными и величественными. Ни звука, ни слова — но уже через мгновение человек упал на пол без признаков жизни. Его глаза широко раскрылись в немом ужасе, а затем навсегда потемнели. Демон опустил взгляд на тело, улыбнувшись едва заметно, и тихо заговорил, словно обращаясь к невидимой аудитории: — Пора… — сказал он, протягивая длинные пальцы, — внести в сны охотников щепотку кошмара. Пусть иллюзии их не отпускают, пусть радость переплетается с тенью. В их покоях, в их сознании, пусть рождаются страхи, которые они никогда не забудут. Его голос звучал одновременно мягко и угрожающе, от него веяло холодом и дразнящей интригой, как будто каждый звук проникал прямо в подсознание. Бельфегор шагнул вперёд, и пространство вокруг него исказилось: стены коридора растянулись, потолок опустился, а пол покрылся тёмной вязкой тенью, словно сам воздух превратился в кошмар. — Сны… — продолжил он, и его глаза сияли всё ярче, — должны быть вкусом страха и сладостью иллюзий. Только так их разум познает истинную слабость, и только так можно направить их судьбы. Он протянул руки, и из его ладоней засияли тонкие, сверкающие нити — они начали вплетаться в невидимые сны охотников, подмешивая в их воспоминания и ощущения нечто тревожное, что готово было обернуться кошмаром. Бельфегор повернулся в сторону темноты, словно внимая шепоту собственного замысла, и с холодной усмешкой произнёс: — Пора. Пора смотреть, как страх будет пробуждать их потенциал, как тень формирует их пути. Пусть кошмар станет уроком, а урок — началом. И пространство вокруг него вновь растворилось в темноте, оставив только ощущение присутствия — величественного, пугающего, неотвратимого. Бельфегор исчез так же внезапно, как и появился, но в сознании охотников уже шевелились новые тени, новые страхи, новые кошмары.

***

Сон Кадзухи начал искажаться. Первоначальная гармония и свет, что он ощущал ранее, растворились, как дым, оставляя после себя холод и гнетущую тревогу. Пространство вокруг него менялось с тревожной скоростью: стены больницы растянулись, потолок будто опустился, а воздух стал вязким, тяжёлым, наполненным запахом гару и железа. Вдруг перед ним возникли ошмётки его матери, её образ был разорван, как будто её присутствие пытались уничтожить. Кадзуха едва мог смотреть, сердце сжималось от ужаса, и он сделал шаг назад, но воздух словно приковал его на месте. На полу, перед его глазами, лежал сгоревший труп отца, Кагэхару. Пламенные языки все ещё, словно из прошлого, охватывали его тело, оставляя едкий запах гари и серы. Кадзуха почувствовал, как его лёгкость мгновенно испарилась, сменившись густой тяжестью ужаса и вины. И тут перед ним появился Наоми. Но это был не тот Наоми, которого он знал, а ангелический образ: белые крылья, сияющий нимб, глаза, холодные и далекие. Он стоял, словно наблюдая, и его присутствие было одновременно прекрасным и невыносимым. Кадзуха ощутил, что Наоми забыл человеческую жизнь, забыв даже тот мир, к которому они оба когда-то принадлежали. Образы психиатрической больницы мелькали перед глазами, как вспышки из кошмарного сна: тёмные коридоры, крики, плач, металлические кровати, исписанные стены и длинные тени, ползущие из углов. Всё это смешалось в хаос, отражая память и страхи Кадзухи, извлекая самые болезненные моменты, с которыми он когда-либо сталкивался. И в этот момент появился Эйстин. Его образ был наложен на весь хаос: глаза полны гнева, голос резок и обвинителен. — Это всё твоя вина! — прозвучало в его устах, и слова ударили по Кадзухе, словно кулаком. — Если бы ты был сильнее, если бы ты видел, если бы… Кадзуха пытался возразить, открыть рот, сказать, что это несправедливо, но слова не доходили. Эйстин повторял, обвинял снова и снова, и его голос нарастал, смешиваясь с криками матери и отца, с шёпотом Наоми, с эхо психбольницы. Пространство вокруг сжималось, и Кадзуха почувствовал, как лёгкость и радость полностью исчезли. Он стоял один среди разорванных воспоминаний, страха и вины, его собственное тело будто таяло в этом кошмаре. Образы сливались, кидались перед его глазами в хаотичном порядке, пока сон не стал спиралью ужаса, которую он не мог остановить. И в этот момент, когда он уже готов был кричать от бессилия, пространство вокруг затихло на мгновение. Тишина была тяжёлой, почти осязаемой. Кадзуха почувствовал, что его разум полностью находится под контролем чего-то чуждого и могущественного, что наблюдает и направляет этот кошмар. Он впервые понял, что это не просто случайные страхи — кто-то сознательно вмешивается в его сны. Именно в этот момент в уголках его сознания проблеснула тень Бельфегора: высокий, величественный, с холодным фиолетовым сиянием глаз. Его присутствие было неуловимо, но отчетливо ощущалось в каждой боли, в каждом страхе, в каждой обиде. — Время внести щепотку кошмара, — раздался шепот в его разуме. — Пусть они познают страх… пусть они учатся на боли. Кадзуха осознал: это не просто сон. Это испытание, испытание души, которое заставляет его столкнуться с самыми тяжёлыми воспоминаниями, с виной, с потерей и с невозможностью спасти тех, кого он любит. Сцена окончательно замерла в его сознании: перед глазами стояли одновременно мать, отец, Наоми и Эйстин — каждый из них обвинял, страдал, исчезал и появлялся вновь, переплетаясь в хаосе, который Бельфегор создал специально для него. Кадзуха стоял на грани между реальностью и иллюзией, пытаясь удержаться, и в этот момент он впервые осознал, что его собственные силы и решимость будут проверены самым жестоким образом — в глубинах сна, где каждый страх становится живым, а каждая слабость — оружием. Сон Дзуши изменился тихо, почти незаметно. Сначала он видел знакомые контуры родного дома Райдэн, но всё было искажено: стены сгибались, потолки давили, а свет будто поглощался тенью. Атмосфера наполнялась холодом и гнетущей тишиной. Вдруг перед ним возникла она — его мать, Эи Райдэн. Но это была не та мать, которую он помнил; её глаза стали чёрными, бездушными, демоническими, а улыбка растянулась до ужасающей кривой. Она смотрела на него с презрением и обвинением. — Ты слабый! — раздался её голос, режущий, как сталь. — Ты — причина всей моей гибели. Из тебя никогда не выйдет охотник, каким я хотела тебя видеть. Дзуши пытался ответить, слова застревали в горле. Внутри него всё сжималось: страх, вина, стыд. Каждое слово матери звучало как удар молотом, вбивающий в его сознание чувство неполноценности. И тут кошмар приобрёл новую, ещё более тяжёлую грань. Перед ним появился Кадзуха. Его взгляд был ледяным, голос хриплым и холодным. — Ты ничтожество, — произнёс он, приближаясь, — ничтожное мясо для ёбли. Слова ударяли по Дзуши, смешиваясь с обвинениями матери, переплетаясь в безумный калейдоскоп боли и страха. Он пытался отступить, но пространство вокруг него сжималось, коридоры сновидения закручивались, превращаясь в лабиринт ужаса. Дзуши видел, как фигуры его матери и любимого повторяли его страхи, словно ожившие образы его самой глубокой неуверенности. Каждое движение Кадзухи, каждое слово матери проникало в его сознание, делая сон реальностью — местом, где невозможно спрятаться, невозможно сопротивляться. Он кричал, но звук глотался темнотой, оставляя только внутреннее эхо боли и отчаяния. Каждое мгновение усиливало чувство бессилия, и Дзуши понял: этот кошмар создан для того, чтобы испытать его дух, заставить почувствовать, что его слабость и ошибки — оружие против него самого. Кошмар Кэйи начался с густого, давящего мрака. Воздух был тяжёлым, словно наполненным пеплом, а стены вокруг сжимались, искажаясь в бесконечные, темные коридоры. Его шаги звучали глухо, хотя он едва касался пола. Внезапно перед ним возник образ отца — отчима. Тот лежал на земле в судорогах, кожа бледная, глаза широко раскрыты от боли, а его руки дрожали, словно не могли удержать невидимую силу. Из тела исходил поток энергии, напоминавший Глаз Порчи, который он неконтролируемо использовал. Рядом лежал убитый дракон — его величественное тело было изуродовано, кровь смешалась с углями и пеплом. — Чёртов предатель! — кричал отец, и голос его был глухим, но пронзал сознание Кэйи. — Ты предал свою страну! Присягнул на верность падшему королевству! Всё это приведёт к катастрофе... Кэйа пытался что-то сказать, но слова терялись в гулкой тьме. Его тело замерло, сердце сжималось от ужаса и вины. Тени вокруг сгущались, каждый уголок вагона становился орудием страха, отражая его собственные сомнения и чувство ответственности. И тут подошёл Дилюк, с глазами, полными отчаяния и гнева: — Это из-за тебя! — его голос дрожал, но был твёрдым, — если бы ты пришёл вовремя, всё могло быть иначе! Ты слишком медлил! Кэйа почувствовал, как мир вокруг него сжимается до невозможности, как всё, что он любил и защищал, превращается в хаос и боль. Отчаяние нарастало до предела — он видел смерть отца, кровь дракона, обвинения Дилюка, и всё это словно стекало в одну точку внутри его души, сжимая её в железный кулак. В безысходности Кэйа внезапно поднял руку, и движение было решительным и страшным одновременно. Он почувствовал ледяную пустоту, когда сознательно перерезал себе горло. Сон поглотил его, и всё вокруг стало темнотой. Затем резко свет изменился — он очнулся. Тело его было живым, дыхание учащённым, глаза открылись на реальность. Вокруг вагона сонного поезда сплошная тишина, но его взгляд сразу упал на других — Кадзуху и Дзуши — они стонали и ворочались в своих кошмарах, каждый погружённый в собственные ужасы. А над всем вагоном нависла тень. Она не имела точных очертаний, но чувствовалась осязаемо, словно холодная и властная рука, протянувшаяся над всеми их снами одновременно. Её присутствие было пугающим и одновременно притягательным — это был Бельфегор, мастер кошмаров, наблюдавший за результатом своих манипуляций, проверяя, как герои сталкиваются с внутренними страхами и виной. Кэйа замер, дыхание ещё дрожало, сердце билось слишком быстро. Он понял: это не просто сон — это испытание, устроенное существом, способным вторгаться в сознание и вытаскивать самые тёмные уголки души. Он огляделся вокруг, понимая, что испытание касается не только его, а всех охотников в этом вагоне. Тень Бельфегора оставалась над ними, неподвижная, наблюдающая. Казалось, что с каждым его движением кошмары усиливаются, а реальность и иллюзия начинают переплетаться, создавая лабиринт, из которого нет простого выхода. Кэйа, хотя ещё осознавал своё тело и дыхание, почувствовал груз ответственности: теперь он видел, насколько сильно испытание затронуло всех его товарищей, и понял, что впереди их ждёт ещё более сложная проверка, где страх и реальность будут бороться за власть над их разумом.

***

Рынок Келдрэта был словно живой организм. Звуки — от выкриков торговцев до стука копыт у проезжающих повозок — смешивались с запахами специй, жареного мяса, пряной рыбы и солёной морской воды. Пыль вздымалась с каменной мостовой, а воздух трепетал от разноцветных флагов и тканевых навесов. Эйстин шагал среди рядов, глаза блестели от восхищения, а Хэйдзо шел рядом, слегка ухмыляясь, наблюдая за младшим братом. — Посмотри на эти подвески! — взволнованно сказал Эйс, останавливаясь у лавки с хрупкими амулетами из янтаря и серебра. — Они все разные, смотри, как сияет камень! — Не бери всё подряд, — улыбаясь, напомнил Хэйдзо. — Не всё, что блестит, защищает. Эйс лишь покачал головой и продолжил идти дальше, трогая странные магические предметы, изучая маленькие руны, необычные травы и крошечных механических существ, которые, казалось, шевелились сами по себе. Он спрашивал торговцев о свойствах каждого предмета, задавал десятки вопросов, иногда смешных, иногда наивных. Прошло полдня. Они уже собирались покинуть рынок, когда взгляд Эйса привлёк странный силуэт у дальнего угла — худенькая старуха с горбатой спиной, седыми торчащими волосами и глазами, которые светились неестественным холодным светом. На её столике лежали амулеты, подвески и рунические камни. Она внимательно изучала Эйса, словно видя его насквозь. — Лучезарный, — хрипло произнесла она, когда Эйс подошёл ближе. — Ты пришёл сюда не случайно. Эйстин нахмурился. — Как вас зовут? — спросил он осторожно, не отпуская Хэйдзо за руку. Старуха слегка наклонила голову, изучая его лицо. — Имя… не важно. Главное — я знаю тебя. Ты… особенный, хотя сам этого ещё не понял. Эйс нахмурился: — Особенный? Я? — он не понимал, что именно имела в виду старуха. — Я просто… просто гуляю по рынку. Старуха усмехнулась, почти по-доброму, хотя её глаза оставались пронзительно холодными. — Ты много видишь и мало понимаешь. Твои глаза открыты, но душа ещё не готова к тому, что придёт. Я вижу свет в тебе, поэтому называю тебя Лучезарным. Не смей забывать это имя. Эйс испытал странное чувство: одновременно страх, любопытство и лёгкую дрожь от неизвестности. — Почему Лучезарный? — спросил он. — Это… что-то значит? — Значит больше, чем ты думаешь, — старуха склонилась ближе, опуская голос. — Ты ощущаешь вещи, которые другие не замечают. Ты чувствуешь судьбу, хотя и не знаешь её имени. Ты держишь ключи, но дверь пока закрыта. Эйстин попробовал улыбнуться, чтобы разрядить напряжение: — Всё это звучит слишком мистически. Я всего лишь… — Молчание не спасёт тебя, — перебила старуха, не поднимая глаз с Эйса. — Ты должен слушать. Судьба подталкивает тебя, а ты всё ещё сомневаешься. Я вижу силы внутри тебя, которые могут быть разрушительными, а могут — защитными. Но если не направишь их, они сожгут тебя. — Сожгут меня? — Эйстин слегка отшатнулся. — Я не понимаю… — И не должен пока, — сказала старуха. — Время придёт. Я вижу твои страхи, твою решимость и твою привязанность к тем, кто дорог. Всё это — инструменты и оружие. Ты не простой человек, Лучезарный. Эйстин почувствовал странное тепло в груди, но одновременно внутри будто закололо ледяным шипом. — Что вы хотите от меня? — спросил он осторожно. Старуха вынула из-за пояса маленькое серебряное кольцо. Оно было простым, но на нём была сложная руна — переплетение линий и символов, которые казались живыми. — Это — не просто украшение, — сказала она, протягивая кольцо Эйстину. — Оно хранит твой свет и твою тьму. Не снимай его, ни при каких обстоятельствах. Оно защитит тебя от того, чего ты ещё не видишь. Эйс взял кольцо, ощутив лёгкое тепло, будто оно впитывало его собственное дыхание и энергию. — Почему я должен доверять вам? — тихо спросил он. — Доверие — это не то, что просят, — ответила старуха спокойно. — Это то, что ты чувствуешь. Если почувствуешь, что оно нужно, то примешь. А кольцо не спрашивает о твоём желании. Оно просто будет рядом. Хэйдзо, наблюдавший за всей сценой сдержанно, наконец сказал: — Спасибо вам. Мы оценим вашу помощь. Старуха кивнула, не улыбаясь, но в её взгляде было что-то почти человеческое. — Берегите его. Он нужен миру. А больше я не скажу. Судьба сама раскроет путь. Эйстин, всё ещё держа кольцо, почувствовал легкую дрожь. Оно словно впитало его решимость и внимание. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я сохраню его. Старуха слегка кивнула и вернулась к своим амулетам, не прерывая своих дел, но взгляд её оставался на Эйсе даже после того, как они отошли. Эйс и Хэйдзо вновь вошли в толпу рынка. Вокруг шум был привычным, но внутри Эйса оставалось ощущение странного ожидания. Он смотрел на кольцо и ощутил, как оно слегка вибрирует в руке, будто подсказывая, что это лишь начало пути. Хэйдзо положил руку на плечо Эйса: — Не переживай. Мы разберёмся. Но смотри за собой. Эйс кивнул, чувствуя необычную тяжесть и одновременно удивительную уверенность. Он понимал, что кольцо не просто украшение — оно часть чего-то большего, чего он пока не осознавал. Они ушли с рынка, и шум улицы постепенно растворился в вечернем воздухе. Но Эйстин ощущал, что этот день станет поворотным, что впереди ждут события, о которых он ещё даже не подозревал.