И тем не менее

Хитростью Вэй Усяню удалось заставить каждого вкусить хотя бы один пельмешек, слепленный его руками. Прежде чем с горящего языка Мадам Юй сорвалась угроза никогда больше не позволять Вэй Усяню прикасаться к мясу и тесту, небо озарилось яркими вспышками фейерверков, и две семьи с восторженными возгласами высыпали на улицу. Вскоре на кухне погас свет, во внутреннем дворике в последний раз прозвучали громкие поздравления, и все стали не спеша расходиться: Мадам Юй не жаловала долгие застолья. Прихватив парочку кувшинов с вином, Вэй Усянь и Цзян Чэн уединились на балконе, чтобы полюбоваться фейерверками. На хмуром лице Цзян Ваньиня отплясывали разноцветные отблески фейерверков. Он сидел съёжившись, словно уличный кот, проникший в чужой и тёплый дом. Ему было хорошо и странно. Хозяева не обижали его, но и своим он тоже себя не чувствовал… — Всё хорошо? — внезапно спросил Вэй Усянь. Он развалился на кушетке, положив ноги на колени Цзян Чэна. В мягкую подушку упирался наполовину опустошённый кувшин — остался последний, а ведь из них двоих пил только Вэй Усянь. — Да, всё хорошо, — подтвердил Цзян Чэн. Немного помолчав, он зачем-то повторил: — Всё хорошо… — Ты сегодня сам не свой. Имею в виду, ты всегда угрюмый, но… Теперь что-то не так. Ты как будто прожил целую жизнь, пока спал. Как-то лирично сейчас прозвучало, да? — Вэй Ин втянул шею в плечи и, зажмурившись, помотал головой, как бы пытаясь стряхнуть с себя эту нелепость. — Забудь. Просто я переживаю. — Мне правда снился плохой сон. — Что в нём было? Какое-то время Цзян Чэн не отвечал. — Неважно… Главное — в нём не было нас. — Бред, — бросил Вэй Усянь, откинув голову назад. Его шея оголилась, смуглая кожа натянулась на кадык и по-настоящему манила. — Всё-таки кошмар — это просто кошмар. Во всём мире не существует такой напасти, которая способна разделить двух Героев Юньмэна. — Ты прав, — сказал Цзян Чэн, но в его голосе не было искренности. — Конечно, я прав. Последние всполохи фейерверков угасли, и небо затянуло пороховой пылью. Ночной ветер стал бережно сдувать образовавшуюся дымку, обнажая глянец одиноких звёзд. Силуэты уединившихся мужчин растаяли в темноте: день подходил к концу. В наступившей тишине был слышен лишь шорох одежд Вэй Ина. Он шумно ворочался на кушетке, словно никак не мог принять удобное положение, но на самом деле его шебуршания служили нехитрым способом нарушить затянувшееся молчание. И вдруг — бам! Кувшин стукнулся о деревянный подлокотник. Цзян Ваньинь вздрогнул и, резко повернув голову, ахнул от неожиданности: без единого звука Вэй Усянь принял сидячее положение и теперь пристально смотрел на него с заигрывающей ухмылкой. — Эй, А-Чэн… — прошептал Вэй Усянь и тут же потянул Цзян Чэна на себя. Уже в следующее мгновение Цзян Чэн нависал над Вэй Усянем, сжимая пальцами складки подушек. Всего один цунь между их лицами. Сердце Ваньиня пустилось в бешеный галоп, вышибая из груди рваный стук, а телом завладела трепетная дрожь. Словно этого было мало, Вэй Усянь, согнув ногу в колене так, чтобы та оказалась аккурат у паха Цзян Чэна, крепко сжал чужие бёдра своими. Это возымело ожидаемый эффект: алые от холода и вина щёки Вэй Усяня опалило тихим стоном, который смутил Цзян Чэна настолько, что он едва не проглотил собственный язык. Сознание Цзян Чэна поплыло. Где-то вдалеке лилась ровная мелодия циня, но в состоянии такого сильного возбуждения Ваньинь не мог — и не хотел — придавать этому звуку значение. — Знаешь, мне даже нравится, — проворковал Вэй Усянь. — Ты смотришь на меня по-особенному. Мелодия циня нарастала. Голос, нежный и влюблённый, утягивал Цзян Чэна на дно. Дно было тёплым и мягким. — Может, тебе стоило меня потерять? — Не говори так… — выдавил из себя Цзян Чэн. — Шучу ведь, — с растроганным выражением лица ответил Вэй Ин. Положив ладони на щёки Цзян Ваньиня, он прошептал: — Расслабься, А-Чэн. Цзян Чэн судорожно ловил ртом воздух, но в лёгкие словно не попало и капли кислорода — только густой, опьяняющий пар от пылающих щёк. Его тело, слабое и непослушное, рывками опускалось вниз. Исходившее от Вэй Ина тепло было таким чужим, таким пугающим и желанным, что Цзян Чэну оставалось только беспомощно вздрагивать… Его голос сорвался на придушенный хрип: — Вэй Усянь… Взгляд Цзян Ваньиня метался как ошпаренный, выхватывая из темноты расплывчатые детали: влажный блеск глаз, плавная линия скулы, тонкая шейка и приоткрытые губы… Желание, дикое и позабытое, накатывало волной, смывая остатки здравомыслия. Теперь Цзян Чэном управляла лишь слепая страсть. Зажмурившись, словно перед прыжком в пустоту, он приник губами к губам Вэй Усяня. Это был не поцелуй, а жест отчаяния, неумелый и жадный… Ваньинь ластился к нему, словно кот — к своему хозяину, прижимался к его телу подтянутым от напряжения животом и упоённо выхватывал горячий воздух, выдыхаемый Вэй Усянем. — А… А-Чэн, А-Чэн, постой, — защебетал Вэй Усянь, и Цзян Чэн нехотя отстранился. — Такой… странный вкус у вина. Разве мы не взяли два одинаковых? — Я не пил вино, — удивился Цзян Чэн. Он приподнялся на ватных руках и растерянно уставился на Вэй Усяня. Что это? Ничего не подозревающий Вэй Усянь растёр вино по подбородку и, взглянув на пальцы, увидел тёмную, чересчур густую жидкость. В его мыслях промелькнула дурная догадка — он поднял взгляд и, мгновенно изменившись в лице, воскликнул: — У тебя кровь из носа! Мягко, но настойчиво Вэй Усянь оттолкнул Цзян Чэна и помог ему присесть. Он вынул из рукава белый платок и прижал его к кровоточащему носу. — Возьми и держи так. Что с тобой, А-Чэн? Ты плохо себя чувствуешь? Неужели так разволновался?… — Я не знаю… — отрешённо ответил Цзян Чэн. Его рука еле справлялась с собственным весом, поэтому вскоре Вэй Усяню пришлось придерживать её за запястье. — Не знаю… — Я позову шицзе, потерпи немного, ладно? — Не уходи, — тут же остановил Цзян Чэн. Мелодия циня становилась громче. — Ты слышишь?… — Что слышу? — Цинь… Кто-то играет на цине… — Я не понимаю, о чём ты говоришь… Мелодия циня, невесомая и мягкая, оплела собой всё пространство. Она не звенела в ушах. Она убивала, въедаясь в самую душу. Любые мысли беспомощно таяли в голове под её натиском — растекающиеся лужицы обжигали кожу Цзян Чэна изнутри словно растопленный воск. В отчаянии, нет, в агонии, он попытался закрыть уши ладонями, но руки не слушались… Неведомая сила вырывала Ваньиня из этого прекрасного, странного мира, ломая рёбра и перекрывая дыхание; кости трещали под тонким натиском струн, обвивающих его тело стальным обручем. Из глаз, рта и ушей ручьём полилась алая кровь — он начал захлёбываться, выхаркивая сгустки крови один за другим. Цзян Чэн ещё слышал приглушённые крики Вэй Усяня, видел, как его смазанная фигура, перегнувшись через перила балкона, отчаянно махала обеими руками, а потом и вовсе бросилась к двери. И последнее, на что хватило сил Цзян Ваньиня — ухватиться за стремительно холодеющую руку Вэй Усяня и прошептать: — Спасибо…

< … >

Мёртвую тишину нарушило перестукивание камней. Беспорядочная груда валунов тряслась и осыпалась, обнажая возвышающуюся над ней спину, чёрную от крови и пыли. Выбравшееся из-под завала тело ослабленно заколотилось от надрывного кровавого кашля, и это было сродни крику новорождённого, ведь мёртвым не за чем отхаркивать грязь, а значит… …К сожалению, Цзян Чэн был жив.