И тем не менее

Сводка о погоде сегодня была такова: дождь лил с раннего утра, по проверенным данным — с пяти часов. Тогда это были нежные звуки, и в полусонном воображении Вэй Усяня рисовалась прекрасная картинка: тёплые капли, пропуская через себя рассветное солнце, шлёпаются с травы и цветов на землю. Теперь же дождь по-настоящему шипел, словно зверь, и над землёй вздымался пар, создавая обманчивое впечатление, словно от прикосновения можно получить ожог. Вэй Усянь пристроился у окна, чтобы лучше слышать дождь. Капли разбивались о деревянные вставки и обдавали Вэй Усяня холодными брызгами — иногда он становился угрюмым и съёживался, но больше ничего не предпринимал.  Прошло три года с тех пор, как Лань Ванцзы и Вэй Усянь стали супругами и ушли на покой. К сожалению, в этой красивой фразе было мало истины. В самые тихие минуты, когда двум влюблённым должно разомлеть и беззаботно улыбаться, глядя друг на друга, сердце Вэй Усяня одолевала печаль, которая всходила между ними стеной. Вместо нежного трепета Вэй Усянь ощущал тяжесть непрожитых жизней, и от невозможности исправить ошибки минувших дней ему становилось дурно. Сколько бы Вэй Усянь ни бежал, призраки прошлого настигали его снова и снова — главным образом в лице Вэнь Нина. Как следует поступить с ним? Справедливо ли умерщвлять одарённое сознанием существо, лишь бы оно больше не мозолило глаза? Как объяснить самому Вэнь Нину, что теперь он должен — именно должен, по его, Вэй Усяня, решению — умереть навсегда? Этично ли это — сначала дать мертвецу второй шанс, а затем так эгоистично его отобрать? Но Вэй Усянь и не стал бы возвращать Вэнь Нина к жизни, если бы не Вэнь Цин! Имеет ли он тогда право…   — Вэй Ин. Время обеда.   Словно вынырнув из воды, Вэй Усянь резко и шумно вдохнул. На говорившего человека он уронил потерянный, будто не до конца ему принадлежавший, взгляд.    — Лань Чжань…   Короткие передние пряди Лань Ванцзы чуть намокли и прилипли к щекам, что придавало ему ребяческого вида. Это была идея Вэй Усяня — подрезать волосы у лица. Полушутка, полуправда, но Лань Ванцзы согласился не раздумывая.   — Не мучай себя понапрасну, — ровным тоном произнёс Лань Ванцзы, вытирая влажные щёки супруга белым рукавом. — Я рядом. Помни.   — Я знаю, — Вэй Усянь сжал губы в тонкую полоску и отвёл взгляд. — Вэнь Нин хороший человек. Даже если я молча убью его, он подумает: «Должно быть, у молодого господина Вэя была веская причина». Он подумает так, потому что считает меня надёжным товарищем и мудрым наставником, а ещё для того, чтобы я не винил себя. — Вэй Усянь помолчал с минуту, а потом добавил: — Лань Чжань.   Лань Ванцзы вопросительно на него посмотрел.   — Что… Что ты думаешь?   — Я думаю, что помогать людям — это не порок.   — Я знаю человека, который поспорил бы с тобой, — усмехнулся Вэй Усянь, а сердце его болезненно сжалось.   Человек, который поспорил бы с Лань Ванцзы — да и вообще, откровенно говоря, с кем угодно, — давно не радовал уши Вэй Усяня вестями о себе. Эта тишина успокаивала в той же мере, в коей огорчала: с одной стороны, люди начинают судачить лишь в том случае, когда с кем-то случается какая-нибудь беда, а это значит, что Цзян Чэн самое малое жив и здоров. С другой — Вэй Усянь скучал. По сложившейся традиции расстались они в ссоре, поэтому Вэй Усянь даже не думал о том, чтобы увидеться со своим шиди. Их история закончилась. Вэй Усянь хорошо это осознавал, но принять не мог, ошибочно полагая, что Цзян Чэн преуспел в этом больше.  Когда Вэй Усянь вспоминал о Цзян Чэне, глаза его делались тусклыми, хотя воспоминания были полны красок. Лань Ванцзы хорошо читал зарождающуюся тоску в душе супруга и за годы совместной жизни научился предупреждать её последствия. Этот раз не был исключением. Он спросил:    — Ты о чём-то вспоминаешь?   — Да так, — отмахнулся Вэй Усянь. — Неужели тебе ещё не надоело выслушивать мои рассказы о юности? Ты ведь и сам прекрасно знаешь, какого я был нрава и на что был способен, А-Чжань.   — Не прибедняйся. Ты в любом случае начнёшь рассказывать, а я в любом случае выслушаю тебя. И ещё — пора обедать.    

<...>

  — О шпарит! — восторженно охнул Вэй Усянь, растянув рот в широкой улыбке. Он стоял у окна, замотанный в газовую ткань, словно принцесса. На холодном полу приплясывали его голые ноги, готовые унестись в тёплые одеяла без своего хозяина. — А-Чэн, долго мне ещё ждать?   Цзян Чэн, занятый строганием какой-то палки, нахмурился и, не оборачиваясь, спросил:   — Чего? А что я должен сделать?   — Пригласить меня на прогулку под тёплым весенним дождём, конечно же. Или ты думаешь, я нарядился просто так, шутки ради?   Теперь Цзян Чэну всё-таки пришлось посмотреть на Вэй Усяня. Он смерил его осуждающим взглядом и особенно долго задержался на ногах, нелепо выглядывающих из-под роскошной «юбки» пурпурного цвета. Если бы не угрюмость, перешедшая Цзян Чэну по наследству от матери, выражение его лица можно было бы назвать бесстрастным. С холодным «Простудишься» Цзян Чэн отправил в Вэй Усяня пару сапог, и последний едва не вырвал шторы с шикарного отделанного серебром стержня в попытке увернуться.   — Да уж… Тот брат, кто в беде поможет, — обиженно кинул Вэй Усянь, но сапоги всё-таки натянул. — Идёшь со мной или нет?    В ответ Цзян Чэн лишь молча замахнулся на Вэй Усяня палкой. Какое-то время они носились по цзинши; хитростью Вэй Усянь умудрялся умыкнуть «оружие» и тут же потерять его из-за чрезмерного самодовольства, поэтому время от времени мальчишки менялись ролями. Как только азарту стало тесно в помещении, Цзян Чэн и Вэй Усянь удрали на улицу. Высокий хвост Вэй Усяня мгновенно размяк и соскользнул на затылок. Намокшие волосы извивались на красных лицах словно маленькие змейки — бегая друг за другом, юноши измучились убирать пряди, лезущие в глаза и рот. Иногда, потеряв Вэй Усяня из виду, Цзян Чэн останавливался, чтобы перевести дыхание. Закрыв глаза, он запускал пальцы в спутавшиеся волосы, зачёсывая их назад, но тут же получал слабый укол палкой в ягодицы. Следом раздавались громкий хохот и шумный всплеск воды — это Вэй Усянь кидал несчастную деревяшку в лужу, чтобы у Цзян Чэна был шанс вернуть себе светлое имя и отомстить за оскорбление своей чести — то есть ударить противника по заднице в ответ. Не прошло и получаса с начала их баловства, как всю Пристань Лотоса охватил туман, и чем гуще становилась пелена, тем быстрее ослабевал их задор. Всякое желание резвиться пропало после того, как юноши потерялись.    — Вэй Ин! Ты где? Я ничего не вижу!   — Удивил! Успокоит тебя это или нет — но ты не один такой. Махай руками усерднее, чтобы мы столкнулись.    Идея оказалась толковой, хоть и была до смешного глупой: спустя время юноши всё-таки влепили друг другу несколько оплеух и по-дурацки  этому обрадовались. Нащупав руку Цзян Чэна, Вэй Усянь крепко-крепко её сжал.   — Ни зги не видно. Но мы, кажется, на рынке. Я проехался сапогом по чему-то мягкому — должно быть, какой-нибудь гнилой помидор.   — А ты уверен, что это был помидор? — съязвил Цзян Чэн, и Вэй Усянь тут же пихнул его.    Дождь, тем временем, усилился. Капли тарабанили словно маленькие гвозди; они стали тяжёлыми и настойчивыми, как будто пытались прогнать Цзян Чэна и Вэй Усяня с улицы. Усмирив свой пыл, юноши начали замерзать. Холод неприятно кусал их за руки и шею. Зубы стучали в такт дождю. Они шли, прижавшись друг к другу словно воробушки, свалившиеся в лужу. Наконец сквозь серое марево прорезались замысловатые гребни крыши какого-то сооружения. Хорошенько прищурившись, Вэй Усянь сумел разглядеть беседку для отдыха.   — А-Чэн, я вижу беседку.   — И что? Идём дальше. Мы замёрзнем насмерть раньше, чем этот дурацкий ливень прекратится.   — Привереда, — кинул Вэй Усянь и потащил Цзян Чэна за собой. — Любая крыша хороша!   Забравшись в беседку, юноши разбрелись по разным её углам, но даже так расстояние между ними оставалось небольшим: внутри было не очень просторно. Сидели они почему-то молча, но продолжалось это недолго, и первым тишину нарушил, разумеется, Вэй Усянь. Голосом, который от холода сделался тоньше, он сказал:   — А-Чэн, я замёрз.   — Успокоит тебя это или нет, но ты не один такой, — ответил второй голос, принадлежавший, очевидно, Цзян Чэну. Заметив, как нелепо исказился голос шисюна, он намеренно напряг связки, чтобы звучать более мужественно.   В беседке снова стало тихо, но совсем скоро Цзян Чэн услышал шорох, природу которого было тяжело распознать из-за шума дождя. Затем он понял, что к его плечу прижимался Вэй Усянь. Его лицо оставалось невозмутимым, но взгляд юноша на всякий случай — на какой такой случай?... — отвёл. Не успел Цзян Чэн начать противиться, как этот наглец, потеряв остатки стыда, развязал ему пояс и залез руками под нижнюю рубашку! По телу Цзян Чэна пробежала дрожь, а в рёбрах тонкими линиями расцвёл абрис прекрасного ледяного цветка. От неожиданности Цзян Чэн даже забыл выругаться — только вскрикнул. Он задумался: убрать руки этого придурка или лучше сначала отвесить ему затрещину? Но, решив, что месть — это блюдо, которое подают холодным, Цзян Чэн выбрал третий вариант… Из беседки послышался ещё один стон.   — Цзян Ваньинь. Ты что делаешь?   — Вэй Ин. А ты?   Так они и сидели. Промокшие до нитки, трясущиеся от холода. Положение рук возмущало и Цзян Чэна, и Вэй Усяня, но ни один из них не осмеливался сказать об этом вслух, ведь было кое-что ещё: они наконец-то согрелись. От пунцовых щёк исходил ощутимый жар, и кто-то из юношей шумно выдохнул. Цзян Чэн подумал, что они, должно быть, не на шутку простудились, и стал подбирать слова, чтобы как следует отчитать Вэй Усяня, как вдруг с какой-то стороны послышался слабый грохот, а  сразу после воздух раздробило грубым ударом грома. Юноши молча прижались друг к другу от страха. Цзян Чэн почувствовал на своей щеке холодный нос Вэй Усяня; их мокрые волосы переплелись, и, когда Вэй Усянь подался назад, какие-то его пряди остались на щеках Цзян Чэна. Неожиданно для самих себя они задержались взглядами друг на друге. Вэй Усянь заметил, как подбородок Цзян Чэна качается вверх-вниз, повторяя за приподнятыми плечами. В его глазах читалась паника. Ещё в них было требование… Цзян Чэн чего-то стыдился, и Вэй Усянь решил принять удар на себя: сдавив горячую кожу на чужой талии, он подался вперёд, и в ту же секунду приоткрытые створки двух неумелых губ сомкнулись. Цзян Чэн вспыхнул от возбуждения и стыда, а широко открытые от удивления глаза тут же закрылись.  Поняв, что только что произошло, Вэй Усянь резко отпрянул и прикрыл свой развратный рот ладонью. Однако прежде, чем оттуда же хлынул поток извинений и шуточных оправданий, Цзян Чэн схватил его за запястье той руки, которая прикрывала губы, с силой откинул её в сторону и поцеловал Вэй Усяня в ответ. Вскоре развеялся туман и прекратился дождь.  Домой юноши вернулись, укутанные в мокрые одежды по самую шею.  

< … >

  — Шицзе потом це-е-елый вечер охала, суетилась и не спускала с нас глаз, словно стоит ей отвернуться, как мы тут же слиняем обратно! О, как она ошибалась… Меня взял страшный озноб. К тому же, шицзе сготовила чудеснейший суп со свиными рёбрышками… Да я даже под угрозой смерти не покинул бы комнату только из-за аромата! Не говорю уже о том, что мне никак нельзя было допустить, чтобы Цзян Чэн съел больше меня.   Вэй Усянь тоскливо покивал головой и окинул взглядом их обеденный стол. Принимая пищу, он беспорядочно раскидывал чашки, но сейчас они были расставлены с такой аккуратностью, словно в этом был какой-то тайный смысл. Вэй Усянь позволил себе увлечься рассказом слишком сильно и даже не заметил, что Лань Ванцзы всё это время молча передвигал посуду. Побоявшись нарушить установленный супругом порядок на столе, Вэй Усянь положил маленькую миску из-под нарезанных овощей себе на колени.   — Нелегко представить Цзян Чэна мальчишкой, который махает палкой под дождём и шутит про всякие непотребства из отхожих мест, да?   Лань Ванцзы кивнул в ответ, смотря Вэй Усяню прямо в глаза. Лицо его оставалось невозмутимым, но Вэй Усянь ощущал лёгкую неловкость. Во-первых, Лань Ванцзы, конечно, не был в восторге от историй, так или иначе связанных с Цзян Чэном. В конце концов, общих обид у Вэй Усяня и Цзян Чэна было не меньше, чем хороших воспоминаний. Во-вторых, Вэй Усянь предусмотрительно укоротил свой рассказ, но в моменте расслабился и допустил ошибку — замялся. Лань Ванцзы не терпел тайн, однако в этот раз его негодование выражалось едва заметно: через молчание, больше похожее на упрёк, и свербящий взгляд.  Тогда Вэй Усянь немедленно прислушался к самому себе. Теперь он в полной мере осознал краску, которая только-только начинала сходить с лица, и эффект припухших губ, которые наверняка заметно порозовели. Над его душой выросла горбатая и тяжёлая тень стыда — он явственно представил уколы совести на кончиках пальцев и тут же принялся со всем усердием растирать их. Вэй Усянь почувствовал себя мерзким предателем, но собственные ощущения невозможно ни перебороть, ни обмануть. Его чувства к Лань Ванцзы были искренни — Вэй Усянь никогда не изменил бы ему в верности. Но ведь это, в конце концов, первый его поцелуй! Такое не забывается за всю жизнь, а значит, реакция тела — явление оправданное. Найдя произошедшему удачное объяснение, Вэй Усянь вновь обрёл спокойствие и расслабился.   — Ты скучаешь по нему? — вдруг спросил Лань Ванцзы, и улыбка на лице Вэй Усяня дрогнула.    Вэй Усяню понадобилось время. На то, чтобы собраться и придумать грамотный ответ, в котором лжи столько же, сколько и правды.   — Как по всем тем, кого я потерял, — лицо Вэй Усяня сделалось мрачным: он вспомнил о Вэнь Нине. — В том смысле, что нам больше не суждено пересечься и я не тешу себя пустыми надеждами на воссоединение.   На этом их обеденная беседа была завершена.  Дождь, тем временем, усилился.