И тем не менее

Любой конец — это хорошее начало.

  Язык онемел и распух, во рту было… густо и невыразимо противно. Холодная, вязкая грязь забилась между зубов, сползла под язык и, подрагивая от каждого вдоха и выдоха, гадкостно щекотала глотку. Сквозь эту мерзкую землистую горечь проступал тёплый, солоноватый привкус крови. Из-за ощущения чего-то чужеродного на языке Цзинь Лина тошнило. Жёлчь уже подкатила к горлу, но юноша успел сглотнуть и рвоту, и грязевое месиво — это было похоже на комковатую кашу из жидкой земли, смешанной с ржавчиной.  Сердце стучало быстро-быстро, как у испуганного зайчишки. Стучало в самых висках, не позволяя Цзинь Лину расслышать окружающие его звуки. С трудом разлепив глаза, застланные грязью и кровью, он рассмотрел перед собой белую шерсть, измызганную в чёрной и алой жидкостях, а ещё в чём-то зелёном — должно быть, в траве… Это была Фея. Еле держась на лапах, она отчаянно лаяла и время от времени совершала выпады вперёд-назад, словно пыталась отпугнуть какую-то угрозу.  Точно… Мертвецы. Много мертвецов. Дядя велел ему не вступать с мертвецами в ближний бой, но в какой-то момент их стало слишком много, и это перестало иметь значение. Дальше Цзинь Лин ничего не помнил — только мышцы ныли от длительного напряжения и неправильной позы, в которой он отключился.   — Цзинь Лин! Ты меня слышишь?!   Голос принадлежал Цзян Чэну. Встрепенувшись, Цзинь Лин вытянул шею в попытке расширить свой обзор — сил в изнеможённом теле было крайне мало, а остатка не хватало даже на вес собственной головы, — но никак не мог найти дядю глазами. Впрочем, Цзинь Лин не смог бы увидеть его, даже если бы поляна была абсолютно пуста: Цзян Чэн стоял на небольшой возвышенности.  Запрыгнуть на неё не составляло труда, а вот вскарабкаться было совершенно невозможно. Несмотря на смешную высоту в сорок-пятьдесят цуней выступы взгорья были слишком круты, поэтому всю его окружность облепили копошащиеся мертвецы. Кроме того, нещадно лил дождь, который превращал землю, за которую худо-бедно, но получилось бы ухватиться, в склизкий водопад из слякоти и травы. Одержимые идеей разорвать Цзян Чэна, мертвецы то и дело скатывались вниз, сбивали своих, если, конечно, их можно так назвать, коллег, и никак не могли покорить вершину. Цзян Чэн был залит различным дерьмом по самую шею. Изысканная фиолетовая ткань одежд пропиталась кровью, зловонным гноем, грязью, лужами и потом. Неистовый ливень вдавливал ощутимо потяжелевший халат в кожу — двухслойные наплечья Цзян Чэн скинул с себя ещё полчаса назад, чтобы сделать свои движения более свободными. С серебряных цветов лотоса на его наручах свисали ошмётки чьих-то внутренностей, кожа и волосы. Смываемое дождём, всё это непотребство медленно стекало по ледяным рукам, которые слабо подрагивали не то от холода, не то от усталости. Подмяв под собой траву, «Цзыдянь» уже не брызгал, а только лишь обессиленно капал тускло-фиолетовыми полосами… Чем дольше Цзян Чэн стоял на этой возвышенности, тем больше мертвецов скапливалось у её краёв. Рано или поздно они бездумно начнут топтать друг друга, и эта «живая» лестница позволит им взобраться. Никто не мог помочь Цзян Чэну, как Цзян Чэн не мог помочь своему племяннику: Лань Ванцзы скрылся в глубине леса, намереваясь, вроде как, не подпускать к поляне новых мертвецов, но его гуцинь молчал, а количество тварей продолжало увеличиваться. Лань Сычжуй и Лань Цзинъи были крайне измотаны и уже не сражались, а скорее отчаянно пытались отбиться и уцелеть. Лань Сичэнь, сосредоточенный на поддержании двух барьеров, еле стоял на ногах: когда заклинатели окончательно потеряли контроль в бою, немалая часть мертвецов, у которых наблюдалось парадоксальное отсутствие интереса к людям, принялась за разрушение двух магических куполов — и от целой армии трупов действительно был толк.    — Дядя… — прохрипел Цзинь Лин, но Цзян Чэн не услышал его. Цзинь Лин сам себя не слышал.   — Вэй Усянь, тебе лучше остановить это безумство прямо сейчас, — хриплым голосом взывал Цзян Чэн. — Если ты слышишь меня… Оглянись, посмотри, к чему привело твоё упрямство! Это то, чего ты добиваешься? Это и есть справедливость в твоём извращённом понимании?!    О, этот знакомый вкус безысходности… Вкус юности. Жизнь рушилась, а он наблюдал. Вэй Усянь стремился достичь невозможного, а Цзян Чэн отчаянно пытался не лишиться хотя бы того, что было положено ему как живому человеку. Это были простые вещи, совершенно, что называется, возможные и реальные: семья, мирное небо над головой, покой… Пока Вэй Усянь боролся за абстрактные и сложные понятия, Цзян Чэн тонул в последствиях. Вэй Усянь жил свободно, как шальной ветер, в то время как Цзян Чэн был всего лишь лёгким дуновением от тяжёлых опахал. Что он может сделать против человека, которому всю жизнь дышит в спину?   — Если я выну свой меч из земли, Призрачный Генерал освободится и разорвёт всех нас. Цзинь Лина, Лань Сычжуя, Лань Цзинъи. Твоего Лань Ванцзы, в конце концов, тоже. Если я не сделаю этого… Нас загрызёт толпа твоих безмозглых холуев…    Взгляд Цзян Чэна был направлен в пустоту. На Цзинь Лина он не смотрел: не мог.    — Неужели ты правда хочешь, чтобы всё закончилось так? Да, однажды я отказался от тебя, но моё сердце чисто от ненависти — оно всегда было таким! Я боялся, что ты оставишь меня, и оставил тебя первым. Я виноват. Мне жаль, Вэй Ин, но Цзинь Лин не должен нести ответственность за мои ошибки. Прекрати это хотя бы ради своего племянника…   Мертвец, окоченевшая нога которого застряла в грязи, погнулась и с хрустом сломалась, нелепо свалился в хлябь. Твари, стоявшие рядом, тут же последовали его примеру, как будто давно об этом думали, но никак не могли решиться. Толпа мертвецов, окружившая Цзян Чэна, стала медленно подниматься на возвышенность.   — Вэй Ин… — прошептал Цзян Чэн.   Тёмная энергия, сгустившаяся в непроницаемый алый купол, поглотила Вэй Усяня целиком. Внутри мужчина так и стоял на одном колене, погрузив кровоточащую ладонь в землю. Управление армией о пятисот мертвецах без флейты и любых других специальных атрибутов только поначалу вытягивало огромное количество сил, а теперь — натурально убивало Вэй Усяня. За две жизни Вэй Усянь ещё ни разу не прибегал к столь опасной и агрессивной технике, поэтому спустя какое-то время он просто-напросто перестал понимать происходящее за пределами своего «шатра», а все команды исходили из интуитивных и чувственных идей.  Сознание Вэй Усяня словно отделилось от тела и теперь глуповато билось о красные стены им же созданного купола, и каждый удар ощущался как крик внутреннего голоса. Он умолял остановиться, но Вэй Усянь был глух. По его щеке скатилась одинокая слеза.   — Глава ордена Лань, — позвал Цзян Чэн.   Лань Сичэнь устало приоткрыл покрасневшие глаза.    — Чтобы уничтожить змею, нужно лишить её головы.    «Саньду», гордо претерпевающий штурм мертвецов, словно молодой солдат в броне из серебра, задрожал.   — Прежде чем мы захватим Призрачного Генерала снова, я убью Вэй Усяня.   Сплошная стена из дождя раскололась о яркую сиреневую вспышку. Следуя обратному порядку, барьер мигнул тусклым светом, распался на отдельные чёткие линии и, в конце концов, потух. Призрачный Генерал сбежал без единого звука — Цзян Чэн увидел только тень, прошмыгнувшую в толпе. Словно соскучившись по своей убийственной мощи, меч одним точным и ровным взмахом лишил головы мертвецов, окруживших Цзян Чэна. Тела отрешённо покачнулись и свалились в единую кучу. Когда с засадой наконец было покончено, «Саньду» поддел кожаный пояс на талии Цзинь Лина и унёс юношу в сторону Облачных Глубин.   — Фея, проводи его! — приказал Цзян Чэн.    Прихрамывая задней лапкой, Фея помчалась за своим хозяином. Цзян Чэн снова остался без меча, но это было совершенно неважно. Совсем скоро Цзинь Лин доберётся до Облачных Глубин, где ему обязательно помогут — ни о чём другом Цзян Чэн не переживал. Разве мог человек со злым сердцем любить кого-то настолько сильно? 

<…>

Маленькие лужицы подрагивали в складках дряхлых лохмотьев. Поляна была усеяна одеревенелыми трупами, и даже маленькая травиночка не могла просунуться между ними. Призрачный Генерал сбежал, мертвецов стало меньше. Где-то вдалеке зазвенели струны гуциня, Лань Сичэнь заметно оживился и, понизив защиту барьера, теперь помогал Цзян Чэну зачищать местность от оставшихся тварей, а младшим ученикам было поручено охранять Вэй Усяня, «купол» которого медленно рассеивался, будто вот-вот исчезнет. Впервые за долгое время «Цзыдянь» коснулся земли. Цзян Чэн стоял у скалы, которая словно выросла из ниоткуда — настолько она была прямой. Очередная кучка мертвецов уже подтягивала свои обрубки, но Цзян Чэну было плевать: одного взмаха кнутом будет достаточно, чтобы переломать их всех, а потому короткий отдых не представлял никакой угрозы.  Закрыв глаза, Цзян Чэн набрал полную грудь воздуха, как вдруг… Каменная стена гулко задрожала, а потом — раньше, чем Цзян Чэн успел придать этому значение, — взорвалась на сотни острых обломков! Сила, раздробившая неколебимо господствующую в течение многих тысяч лет гору, оглушила Цзян Чэна и утащила вглубь расщелины. Тусклый свет отчаянно пробивался между складывающихся друг на друга камней, но вот — последний лучик истончал и исчез… Цзян Чэн погрузился в кромешную темноту. Он рефлекторно ударил нападавшего локтём — тот, отлетев на пару метров назад, врезался в стену и с громким всплеском упал в глубокую лужу, которая покрывала всю поверхность земли в пещере. Непроглядная чернь загорелась о вспыхнувшую ярким фиолетовым светом ленту. Эта «лента» кровожадно хлестнула по воде и разошлась неровными молниями, точно как ивовая лоза — листьями. Тогда Цзян Чэн рассмотрел перед собой отвратительное существо, испещрённое ранами и ожогами, которые только-только начали затягиваться, но мерзко и неестественно быстро. Тело этого уродца напоминало работу неумелого ремесленника, который, пытаясь исправить свой безобразный кувшин, просто бросал в него ошмётки глины.   — Как же меня это радует, — усмехнулся Цзян Чэн. — Мне даже не пришлось искать тебя.    Высоко вздёрнув подбородок, Цзян Чэн растянулся в широкой улыбке. Казалось, даже его глаза засверкали лиловыми молниями и теперь в «Цзыдяне» нет никакой нужды: он может испепелить взглядом.   — Призрачный Генерал… — Цзян Чэн медленно зашагал в сторону мертвеца. Переливающаяся сиреневыми огнями змея покорно ползла за ним по воде с тихим шипением, и оно царапало пещерные своды роковым эхом. — Вэй Усянь гениален, но его перфекционизм разрушителен. Ублюдку Вэю не хватило ума позволить тебе хоть немного чувствовать боль, а потому ты никогда не остановишься, ха-ха-ха! — Цзян Чэн залился язвительным хохотом. Этот смех был надрывным и глухим, он бился о стены и резал слух самого Цзян Чэна, голова тут же разболелась, а в горле пересохло. — Но почему он… почему этот… ха-ха… Почему этот проклятый Вэй Усянь никак не может понять, что не больно только тебе?! Может, мне тоже стоило умереть? Вставай, ничтожество, и попробуй убить меня!   С этими словами Цзян Чэн замахнулся кнутом и со всей дури обрушил его на содрогающееся тело Призрачного Генерала. Тварь взвыла, но не сдвинулась с места.    — Я сказал: попробуй убить меня!    После заключения в барьер Призрачный Генерал ослаб, а последние его силы были направлены на разрушение каменной стены. Как бы он ни хотел разорвать Цзян Чэна или хотя бы убежать, его конечности не двигались…  Цзян Чэн снова и снова наносил удары «Цзыдянем», жалея только о том, что за громкими хлопками не слышен хруст костей Призрачного Генерала. Прогремел последний рокот, и кнут упал в воду.  Цзян Чэн неспеша приблизился к Призрачному Генералу. Фиолетовый блеск в его глазах погас, а от хищного оскала остались лишь две полосы чёрной крови, которые застыли в мимических морщинках.  Взгляд Призрачного Генерала был устремлён вниз. Тварь не знала боли и страха, но понимала: её конец близок. Судорожно выдохнув, Цзян Чэн нагнулся и поднял голову Призрачного Генерала за волосы.    — Я хочу запомнить твоё лицо.    Друг на друга посмотрели два монстра, созданные Вэй Усянем.   — А ты запомни моё.   Где-то у самых ног заскрежетал глухой звук, вслед за которым на поверхность воды всплыла сероватая муть… Тварь тихо заскулила и затряслась, но прежде чем Цзян Чэн успел заподозрить неладное, непроглядная лужа взорвалась о резкий выпад руки Призрачного Генерала, и Цзян Чэна окатило ледяным месивом! Мужчина отпрянул и тут же принялся смывать грязь с лица, как вдруг его ладони опалило чем-то очень горячим. От страха Цзян Чэн попытался открыть глаза, но ощущение чего-то инородного остановило его… Он принялся ощупывать свои щёки, нос, подбородок, губы, лоб и брови — всё, кроме глаз. Задержав дыхание, Цзян Чэн всё-таки провёл дрожащими пальцами по своим векам. …И тогда Цзян Чэн замер. Тепло, которое он ощущал, оказалось кровью из пробитой глазницы.    — Что ты…   Цзян Чэн с трудом открыл левый глаз — он был цел, но пострадал от мелких каменных крошек. Судорожно выдохнув, мужчина осторожно обхватил предмет, торчащий из глаза, и резко выдернул его. На алую ладонь упала почерневшая палочка с множественными трещинами, она была обвита тонкими сухими нитями и местами обёрнута в какое-то старое тряпьё с зеленоватым подтоном…  Это была кость одного из пальцев Призрачного Генерала.   — Мразь… — прошептал Цзян Чэн, прижав ладонь к правой части лица.   Импульсивное, а потому крайне опасное решение вытащить кость из глаза неизбежно привело к обильному кровотечению. Цзян Чэн не знал ни одного другого выхода из этого места, сил раздробить стену у него не оставалось, кто-то извне вряд ли услышит его зов о помощи, а счёт теперь шёл на минуты.   Как ни посмотри, ситуация была безвыходной. Цзян Чэн собирался на время остановить кровотечение при помощи своей духовной силы, но кое-что привлекло его внимание. Что-то было не так… Своды пещеры дышали непрерывным, глубоким гулом. Сломанная переносица заныла, а грудную клетку захватила колотящаяся дрожь; он застыл в замешательстве и нервно прислушивался к звукам расщелины. Со всех сторон раздавались странные шуршания, словно стены осыпáлись грудами мелких камней. Неужели это…  Где-то о воду громко разбился валун, обдав Цзян Чэна холодными брызгами, затем второй, третий — они падали с потолка один за другим, и за вздымающимися волнами со временем стало невозможно видеть даже на расстоянии собственной руки!    — Вот дерьмо, — выругался Цзян Чэн.    Пещера обваливалась.  Сделав магический пасс рукой, Цзян Чэн создал щит, который, однако, был лишь временным решением проблемы. В отличие от Лань Сичэня Цзян Чэн редко работал над совершенствованием щита: в этом попросту не было нужды, поскольку его стиль боя был слишком агрессивным. Теперь же у Цзян Чэна не было при себе меча, с помощью которого он смог бы создать достаточно прочный барьер и выжить…   — Цзян Чэн!    Он встрепенулся. Голос абсолютно точно принадлежал Вэй Усяню, но откуда ему здесь взяться? Этому придурку следует как можно скорее убираться отсюда, если он не хочет быть погребённым заживо!   — Вэй Усянь? Проваливай, здесь опасно!    — Цзян Чэн, иди ко мне, — позвал голос.    — Я ничего не вижу!   — Успокоит тебя это или нет, но ты не один такой! Здесь есть выход, просто поспеши!   Фыркнув, Цзян Чэн побрёл на звук, то и дело спотыкаясь и уворачиваясь от падающих камней. Через какое-то время он действительно увидел проход в другой пещерный зал, и в его сердце вспыхнул огонёк надежды…   — Что с Цзинь Лином? Он уже добрался до Облачных Глубин?   Вэй Усянь молчал.   — Где Лань Ванцзы? Почему он не с тобой?   Ответа снова не было.   — Ты язык проглотил?!   — Цзян Чэн, скорее! Цзян Чэн! Цзян Чэн!

< … >

— Цзян Чэн!   По тёплым щекам скатывались холодные капли, маленькие, словно детские слёзы. Свежая прохлада плясала над порозовевшим лицом, сдувая остатки сонной пыли. Воздух был чист и сладок — Цзян Чэн дышал с наслаждением, он жил этим воздухом, он чувствовал, что хотел жить.  Где-то там, на поверхности, существовал голос. Настойчивый, но ласковый, он пробирался к запутавшемуся сознанию Цзян Чэна через непроходимую муть сна. Стоило только Цзян Чэну попытаться открыть глаза, как его тут же затягивало обратно в пучину тёмного озера, и грёзы крупицами ила застилали лучи реальности, которые слабо пробивались сквозь толщу воды.  И вдруг, набрав полную грудь воздуха, Цзян Чэн широко распахнул глаза и почти беззвучно ахнул. Откуда-то раздался лёгкий перезвон металла — Цзян Чэн нервно дёрнулся на звук и увидел размытую пару колокольчиков. Они слабо колыхались на ветру, припорошённые снегом.   — Цзян Чэн, я теряю терпение, — требовал человек, стоявший за дверью. — Убери свою собаку, чтобы я вошёл. Мне нужно передать тебе кое-что важное, а потом делай что хочешь.   Собака? Только теперь Цзян Чэн заметил, что кто-то лежал с ним на одной кровати и тихо-тихо сопел. Опустив взгляд, он с удивлением обнаружил белошёрстного щенка, который прижался к его груди и сладко спал. Треугольные ушки подрагивали, а густая шерсть, поглотившая руки Цзян Чэна, застыла маленькими кремовыми комочками. Ничего не понимая, Цзян Чэн бережно потормошил своего друга. Пёс зевнул и, нехотя спрыгнув с тёплой постели, спрятался где-то в комнате.   — Входи… — сказал Цзян Чэн.   — Да неужели!   В комнату вошёл Вэй Усянь, и Цзян Чэн ахнул снова. Вэй Усяню никак нельзя было дать больше двадцати пяти лет. Это абсолютно точно был он, Вэй Усянь, но Цзян Чэн как будто не узнал его: под загоревшей кожей вальсировала молодая кровь, отчего щёки горели здоровым румянцем; в глазах поместилось синее-синее небо, в нём кружились снежинки и отражался целый мир, а из-под неряшливо затянутых одежд выглядывало крепкое тело. Но ведь к этому возрасту веки Вэй Усяня растянулись под весом двух тёмных куполов, а кожа, обтягивающая исхудавшее тело, была бледной, как у мертвеца! На лице этого Вэй Усяня не было и тени того горя, что выпало на их судьбу. И на его поясе висел «Суйбянь». Цзян Чэн нахмурился. Подозрение застыло на его лице, когда он осмотрелся. Невозможно. Цзян Чэн не мог поверить своим глазам! Он находился в цзинши, которая давным-давно была предана огню уродами из ордена Вэнь! Конечно, во время реконструкции Пристани Лотоса Цзян Чэн стремился воссоздать все строения один к одному, но это было неосуществимой задачей. Так как же он оказался в той самой цзинши?   — Ты даже проснуться не успел, что с настроением-то? — спросил Вэй Усянь, положив на одеяло сложенную в несколько слоёв пушистую ткань. — Это твоя праздничная шубка на сегодня. Шицзе сама вышивала индивидуальный узор, так что не забудь её поблагодарить!   — Сестра?..   — Это ты мне? — Вэй Усянь засмеялся. — Во сколько ты лёг, А-Инь? Я попрошу слуг принести тебе таз для умывания. Ну что ты взглядом меня сверлишь?    Он свесил голову набок, постоял так с минуту, а потом, встрепенувшись, улыбнулся от уха до уха и сказал:   — А… Я понял.   Плюхнувшись на кровать, Вэй Усянь свободно, совершенно не задумываясь, словно так у них было принято и все с этим были согласны, оттянул краешек ночной рубашки Цзян Чэна и, проскользнув рукой по оголённому торсу, задержался ею на щеке, а после не спеша спустился к мокрому затылку.    — У тебя, кажется, сосуд в глазу лопнул, — прошептал Вэй Усянь.   Тёплая ладонь — не горячая, а именно приятно тёплая, — лёгкое прикосновение тонких пальцев, юркнувших между волос и… Внезапный поцелуй, опустившийся на губы Цзян Чэна. Когда Вэй Усянь отстранился, Цзян Чэн так и остался лежать с разинутым ртом. Широко раскрытые глаза Ваньиня заставили Вэй Усяня расхохотаться, и пока последний пытался унять приступ смеха, в груди Цзян Чэна с громким треском таял и раскалывался ледяной монолит, долгие годы хранивший жизнь в маленьком-маленьком цветке. Многолетняя зима сменилась обетованной весной всего за несколько биений взволнованного сердца! Его стук сдувал с зелёных лепестков снежную пыль и растапливал высокие сугробы, в проталинах тут же прорастали новые цветы, и совсем скоро сад, забытый и заброшенный, вернул свою прежнюю красоту.   — Где… Где Лань Ванцзы? — выдавил Цзян Чэн.   — Кто? А, ты про того несмеяна из Гусу. Готовится к Новой Весне с братом, наверное, я не знаю. А что? Ты разве хотел его пригласить?   — Нет…   — Ты странный, — улыбнулся Вэй Усянь. — Ладно, соня, собирайся, я пойду, чтобы тебе не мешать. Будем ждать тебя на кухне, но ты сильно не спеши: так и так придётся ждать этого петуха. Обязательно промой глаз, ладно?    Хлопнув по колену, Вэй Усянь встал и покинул цзинши. Цзян Чэн ещё долго не мог встать с постели. Рукой он бессознательно поглаживал самого себя, пытаясь вспомнить ощущения от касания Вэй Усяня, и эти странные движения прекратились только после того, как слуга принёс в его комнату таз с чистой водой. Умываясь, Цзян Чэн вдруг осознал: его кожа на груди была абсолютно чиста! Уродливые шрамы от дисциплинарного кнута исчезли, будто их никогда и не было.   — Но как… Как такое возможно? — вслух изумился Цзян Чэн, смотря на своё отражение в зеркале.   Цзян Чэн… Цзян Чэн! Встревоженно обернувшись на зов, Цзян Чэн увидел перед собой всего лишь маленького, звонко тявкающего щенка. Ещё секунду назад Ваньинь был готов защищаться — пусть и не знал от кого, — но пушистое очарование мгновенно смягчило его недоверчивое сердце.   — Иди сюда, — позвал он. — Как тебя зовут? Может… Облачко?   Щенок погавкал с довольной мордой, и Цзян Чэн воспринял это как знак согласия.   — Облачко… Знаешь, а ведь в моей жизни были одни только тучи. Хочешь… почухаю тебя?   Облачко послушно упало перед своим хозяином, сложив лапки на брюшке, как это делают все горячо любимые собаки. Почесав Облачко, Цзян Чэн вспомнил о шубке, которую принёс Вэй Усянь. Аккуратно встряхнув её за плечики, он внимательно рассмотрел изысканный орнамент в виде источника среди персиковых деревьев. Сестра, должно быть, очень старалась: узор содержал множество мелких деталей, которые требовали долгих часов кропотливой работы, а тонкие нити наверняка исцарапали её нежные пальцы до крови… По её венам всё ещё лилась живая кровь. Но как? Затянув белый пояс на шубке, Цзян Чэн выпустил Облачко из цзинши, чтобы тот не скучал в одиночестве, а сам побрёл вдоль длинной галереи клуатра, куда выходили двери спален четы Цзян, кухни, гардеробной, трапезной и прочие помещения. Цзян Чэн часто останавливался, чтобы посмотреть на рельефную резьбу сандаловых перил, роспись стен, бронзовые вазы, сделанные по заказу отца, изысканные фонари и древние картины, которые очень любила Цзян Яньли. Все эти предметы должны были развеяться прахом над скорбящей землёй Юньмэна, но сейчас Цзян Чэн видел их собственными глазами, ощущал текстуры подушечками пальцев и слышал запахи… Двор припорошило снегом. Было немного холодно. Туда-сюда сновали суетливые слуги, занятые украшением дома к празднику Новой Весны. Цзян Чэн раздвинул двери, которые вели на кухню. На столе были равномерно разложены небольшие лепёшки из сырого теста, на отдалённом столе ожидали глубокие миски со смесью из мяса и овощей. Всё выглядело так, словно кто-то готовился к лепке пельменей, причём весьма ответственно, с крайней степенью внимания.   — А-Чэн, ты проснулся. Сегодня ты спал долго, но я попросила А-Сяня дать тебе отдохнуть.   Сердце Цзян Чэна пропустило удар, когда он услышал этот голос. От благоговейного страха руки задрожали, а тело не соглашалось двигаться: вдруг он посмотрит, а её там не будет?  Неизвестно, как долго могло длиться его оцепенение, если бы она не подошла первой.   — Сестра, — прохрипел Цзян Чэн.   Цзян Яньли была прекрасна. Её большие карие глаза переняли умиротворение отца, отчего взгляд сделался глубоким, а лицо мудрым. Счастье сделало из неё счастливую женщину, и Цзян Чэн не мог насмотреться на свою сестру.   — Ты не простыл?    С обеспокоенным видом Цзян Яньли прикоснулась ладонью ко лбу брата.    — Волосы мокрые, ты вспотел ночью? А-Чэн, я ведь так много раз просила тебя: если чувствуешь себя дурно — сразу иди ко мне.    Невыразимая тоска выдавила из покрасневших глаз Цзян Чэна влагу, он долгое время смотрел на Цзян Яньли молча, пытаясь проглотить вставший в горле ком. Странное поведение брата встревожило Цзян Яньли только сильнее, поэтому Цзян Чэн поспешил взять себя в руки:   — Не волнуйся попусту, сестра, я торопился и плохо просушил волосы после умывания.   Он положил ладонь на тонкое запястье Цзян Яньли и надавил на мягкую кожу пальцами — еле ощутимо, только чтобы почувствовать её тепло.   — Ещё лучше! — причитала Цзян Яньли. — Хорошее ли это дело — встречать Новую Весну с сопливым носом? Тебе и А-Сяню вот-вот исполнится двадцать шесть, но вы оба такие мальчишки!   Только Цзян Чэн открыл рот для ответа, как кто-то маленький прижался к его ноге. Плечи вздрогнули от неожиданности. Ожидая увидеть своего щенка, Цзян Чэн приготовился позвать его по имени, как вдруг услышал детский голосок:   — Дядя! Дя-дя!    Пунцовая щёчка Жуланя прильнула к ноге «дя-ди», а две маленькие ручки вцепились в штанину. Цзян Чэн озабоченно охнул и, двигаясь нервно, точно какой-то взвинченный, присел или, скорее, упал на колени.    — А-Чэн, что такое? Что с А-Ланем?   В одну из зим, когда Цзян Чэн не успевал прожевать больше двух ложек риса, Цзинь Лин провёл на улице слишком много времени — вместо человеческого ребёнка в дом закатился заснеженный персик. Тогда Цзян Чэн не знал, как быстро начинают болеть дети, и вскоре его племянника взял страшный жар, который не сходил в течение семи суток! Молодой глава ордена бросил все свои дела, а когда Цзинь Лин выздоровел, ещё долго не мог найти себе места из-за чувства вины. С тех пор стоило Жуланю совсем немного покраснеть на холоде, как душа Цзян Чэна тут же становилась неспокойной, и он спешил согреть своего племянника.   — Он замёрз, — ответил Цзян Чэн, прижав ладони к щекам Жуланя. — Надо хорошенько растереть, а иначе он может заболеть…   Какой же это был очаровательный ребёнок! До сегодняшнего странного дня Цзян Чэн даже не осознавал, как сильно его сердце тосковало по временам, когда маленькие ножки Цзинь Лина ступали по земле неуверенно, а сам он едва дотягивался до пояса своего дяди… Когда они были так нужны друг другу.  Растирая щёчки племянника, Цзян Чэн залюбовался, и из потока мыслей и воспоминаний его вырвал тихий скрежет двери. В тёплую кухню ворвалась прохлада. Обернувшись, Цзян Чэн вновь замер в оцепенении: на пороге стояли его родители! На их волосах рассыпалась редкая седина, а лицо покрылось первыми мимическими морщинами. Цзян Чэн вдруг осознал, что никогда не видел матушку и отца старыми… Цзян Яньли и Цзян Чэн согнулись в уважительном поклоне.   — Ведь я не ошибусь, если скажу, что его всё ещё нет? — резко бросила Мадам Юй. Она хотела стряхнуть со своих плеч снег, но Цзян Фэнмянь опередил её, не получив, однако, и слова в качестве благодарности. — Твой муж собирается присоединиться к лепке пельменей?   Так значит, Цзинь Цзысюань тоже жив, подумал Цзян Чэн.   — Да, матушка, А-Сюань придёт с минуты на минуту. Пока присядьте и согрейтесь за пиалой чая. В такой мороз он будет ещё вкуснее.   — Боюсь увидеть разочарование на лице этого баловня, когда он оскорбится тем, что чаепитие началось без него.    Вскоре на кухню один за другим подтянулись Вэй Усянь и Цзинь Цзысюань. Всё это время Цзян Яньли суетилась подле окна, а потому увидела, что они шли вместе, пока Цзинь Цзысюань демонстративно не остановился в двух шагах от двери, лишь бы не переступать порог одновременно с этим человеком. В результате оба получили лёгкий хлопок ладонью по лбу, однако сразу после этого Цзян Яньли расцеловала их в щёки. Мужчины довольно заулыбались, а на уме у них было одно: «Меня точно целовали с большей любовью, чем этого придурка!» С наступлением ночи семья приступила к традиционной лепке пельменей. Цзян Яньли, не присаживаясь и на секунду, старалась всем угодить и упала на топчан только после мягкой просьбы мужа отдохнуть. Все занимались одним делом, но у каждого был свой подход: Цзинь Цзысюань со всем усердием наставлял Цзинь Жуланя, объясняя тонкости формовки, а Цзян Яньли, махая руками, шуточно поругивала супруга за педантизм и просила не утомлять сына. Мадам Юй ставила рекорды по скорости и точности, тогда как Цзян Фэнмянь с философским видом уделял каждому пельменю не менее пяти минут. Вэй Усянь же превзошёл всех в искусстве абсурда: его пельмени обещали выйти самыми уродливыми и острыми, но этот повеса с белыми от муки щеками  по-настоящему сиял от счастья и лепил свои неказистые шедевры с вдохновением истинного творца. Наблюдая за ними, Цзян Чэн осознал: он впервые проводил время в кругу семьи так, что с его лица не спадала улыбка.  Разве когда-то у него было подобное? Никогда. Чем бы ни было это место… Цзян Чэн не хотел покидать его.