Es macht mehr Spaß, zusammen zu wohnen

      С нашего похода в торгово-развлекательный центр прошло два дня, а отголоски этого события до сих пор согревали нас своим теплом. Немцы ещё долго вспоминали тот февральский денёк и, не скупясь на слова благодарности, осыпали меня ими, словно весенним дождем. Купленный в ТРЦ гладиолус, словно символ новой жизни, Генрих водрузил на подоконник в общей спальне, превратив ее в маленький оазис. Никто и не думал возражать против такого облагораживания нашего скромного жилища, тем более, цветочек пришелся ко двору, идеально вписавшись в интерьер. Гиммлер, словно ревностный садовник, никого не подпускал к своему «мечу», лично заботясь о его благополучии. Это было нам только на руку, ведь агроном, пусть и бывший, знал все тонкости ухода за растениями лучше нас всех. Герман же, забыв обо всем на свете, с головой ушёл в сборку конструктора. Конечно, на десять тысяч «богатый» в представлении Геринга набор не купишь, но бывший летчик понемногу учился довольствоваться малым. Самое главное, что в наборе был самолет, причем весьма детально проработанный, а бывшему рейхсмаршалу большего и не надо. Мы посмеивались, наблюдая, как Геринг, высунув от усердия кончик языка, клеит свой самолётик. Лётчик, естественно, дулся, но мужественно старался не обращать на нас внимания. Закончить дело было важнее. Адольф же, тем временем, уже успел опробовать новые кисточки и остался в полном восторге. А вот аквагрим, словно неприступная крепость, лежал в тумбочке нетронутый, ожидая своего звёздного часа. Хоть я по просьбе фюрера и перевела инструкцию на упаковке, а потом ещё и дополнила ее парочкой интернетных статей про создание и правильное использование этих необычных красок, Гитлер все никак не решался за них браться. Основной принцип австриец понял, но вот от теории перейти к практике никак не мог. Страх сделать что-нибудь не так, словно злой рок, перевешивал все остальное. Нам было очень интересно испытать все прелести аквагрима на себе, но Адольфа мы не торопили. Он был из тех людей, кто до всего доходит медленно, со скрипом, словно старая телега. В его представлении захватить власть сначала в партии, а потом и в целой стране было проще, чем испробовать аквагрим. Как по мне, такая позиция была слегка странной, но с другой стороны, у всех нас свои причуды. Так бы фюрерская покупка и пылилась в тумбочке, всеми брошенная и забытая, но в один из холодных февральских вечеров от Йозефа поступило неожиданное предложение.       — Ади, хватит уже страшиться неизбежного, — провозгласил Геббельс, входя в общую гостиную. Мы удивленно посмотрели на пропагандиста, ожидая продолжения. Тот подхромал к бывшему фюреру и проникновенно заглянул тому в глаза.       — Этот аквагрим лежит без дела уже четвёртый день, — пояснил Йозеф. — Ты же видишь, как мы сгораем от любопытства. Основной принцип рисования на коже ты же всё равно понял, вот и попробуй. Не понравится — смоем всё водой и ты попробуешь ещё раз. Я очень тебя прошу, любовь моя, перестань игнорировать неизбежное и измени слегка наш, так сказать, имидж. Геббельс перевел дыхание и с мольбой посмотрел в голубые глаза напротив. Хайни, Рейни, Гера и я зашушукались. Из рассказов ребят я знала, что Гитлеру очень трудно отказать хоть в чем-либо своему воробушку. Он может отнекиваться сколько угодно, но в конце концов все равно выполняет все прихоти и просьбы пропагандиста. Все-таки любовь — великая сила!       — Душа моя, я буду впервые рисовать не по бумаге, а по живому человеку, — максимально мягко сказал австриец. — Мне страшно не столько за результат своих художеств, сколько, а вдруг я причиню кому-нибудь из вас дискомфорт? А что, если у кого-то есть аллергия на эти краски и из-за меня ему придется страдать? Я закатила глаза. Что-то восемьдесят лет назад Адольф не слишком задумывался о чьём-либо комфорте, а теперь… Хотя, возможно, с близкими людьми он всегда вёл себя так бережно.       — Мой фюрер, хватит ломаться, — вдруг влез Рейнхард. — Мы всё стерпим и переживем. Такого же в двадцатом веке точно не было и мне уже не терпится, если честно, опробовать современные новшества на себе. Так что прекращайте ломаться, а лучше думайте, что такого интересного вы могли бы нам нарисовать. Гитлер закатил глаза. Гейдрих был в жизни прост и прям, словно шпала, а весь свой ум и хитрость он тратил на работу. Но если честно, такими были чуть ли не все нацисты.       — Рейнхард, вас с Генрихом можно хоть сейчас под танк… — начал было фюрер, но осекся. — В смысле, ну если народ просит… — мы активно закивали. — Что же, как хороший руководитель я не могу отказать. Думайте пока, что вы бы хотели, а я пошел за принадлежностями. Йозеф радостно пискнул и полез к возлюбленному с поцелуями. Я с Гиммлером дала пять подошедшему Гейдриху. Долго сопротивляться коллективному напору австриец не мог. То ли он всегда был таким, то ли приобрел эту черту во время правления Германией. Один только Герман не обратил на возню вокруг себя никакого внимания, продолжая дособирать конструктор.       Спустя пять минут все было готово. Адольф чуть ли не посекундно проверял краски, кисточки и стакан с водой, приготовленный на всякий случай. Бывшему фюреру было волнительно, но он уже успел заразиться нашим энтузиазмом и ждал начала с нетерпением. Мы же впятером никак не могли решить, что именно хотим, чтобы австриец нам нарисовал. Геринг наконец отложил конструктор в сторону и присоединился к бурному обсуждению. Вариантов было множество и каждый ратовал за свой. Гитлер терпеливо ждал хоть какого-то решения. Он всего лишь исполнитель, и ему все равно, что рисовать.       — А может, цветы? — вдруг предложил Генрих. Мы на секунду замолчали, обдумывая этот вариант. Было перебрано все от звезд и облаков до рун, но вот цветы никому еще не пришли в голову.       — А что, это мысль, — оживился Рейнхард. — И красиво, и рисуется, в принципе, не сложно.       — Не скажите, — встрял Адольф. — Пейзажи — один из самых сложных видов изобразительного искусства. Но цветы мне всегда хорошо удавались. Ну что ж, раз мы определились с темой, так сказать, то теперь мне нужен доброволец. Кто первый? Йозеф был торжественно вытолкан вперёд. Раз он уговорил Гитлера на этот эксперимент, то пусть и будет первым «подопытным». Геббельс засмущался, стоя перед любимым и отводя глаза. Художник пару секунд пристально рассматривал лицо своего пропагандиста, потом кивнул сам себе и открыл краски.       — Закрой глаза и не подглядывай, — скомандовал Ади. Затем он зафиксировал голову Йозефа, что-то прикинул на глаз и приступил к делу. Воробушек периодически хихикал из-за щекотки, но стойко терпел. Видно было, что ему не терпится подсмотреть в большое зеркало на противоположной стене, но он сдерживался.       Спустя десять минут Адольф убрал кисть от лица возлюбленного. Рукава геббельсовской рубашки были закатаны чуть ли не до плеча, и на худых руках пропагандиста тоже были рисунки. Он последний раз придирчиво посмотрел на результат своих трудов и довольно кивнул.       — Смотри, — обратился австриец к Геббельсу. Тот подошёл к зеркалу и недоверчиво замер. На лице и руках мужчины алели маки. Большие красные бутоны смотрелись невероятно на бледной коже. Запястья же и дальше вся рука до плеча была увита стеблями, а бутоны же были нарисованы на лице. Йозеф хотел было прикоснуться к одному из бутонов, но Гитлер его одернул.       — Не высохло ещё, — сказал он. Пропагандист широко улыбнулся и аккуратно обнял любимого.       — Спасибо, — прошептал он фюреру куда-то в плечо. Австриец потрепал любовника по волосам.       — А почему именно маки? — не удержалась я от вопроса. — Это духовный цветочек, как гладиолус у Рейни? Йозеф отлип от возлюбленного и весело сверкнул глазами.       — Нет, он мне просто нравится, — ответил пропагандист. — Да и Ади мне постоянно дарил именно их, вот я и полюбил. Я кивнула, тут же представив щуплого министра пропаганды с шикарным букетом алых маков. Они идеально ему подходили.       — Всегда пожалуйста, — ответил мужчина с легкой улыбкой. — Кто следующий? — обратился он к нам. Мы недолго пошушукались и вытолкали Рейнхарда. Блондин не сопротивлялся.       — Только нарисуйте мне что-то посимпатичнее, — попросил он. Гитлер хмыкнул и стал перебирать краски. Все здесь отлично знали, какой именно цветок будет красоваться у Гейдриха на лице. И сам обергруппенфюрер не был исключением.       — Принимайте работу, — спустя очередные пять минут провозгласил наш художник. Блондин неторопливо подошёл к зеркалу и улыбнулся. Как мы и думали — гладиолусы.       — Идеально, — вынес свой вердикт блондин. Затем он встал рядом с Йозефом и стал ждать, пока краска не высохнет.       Я вызвалась сама. Моим цветком был василек, о чем я и уведомила фюрера. Тот кивнул и принялся искать голубые и синие краски.       — Ну вот, а ты боялся, — обратился к любимому Геббельс пока австриец колдовал над моим лицом. Очки я сняла, и поэтому при всем желании не могла бы подсмотреть за адольфоской работой.       — Главное начать, — откликнулся тот, ловко орудуя кисточкой. — Как выяснилось, это не так уж и страшно. Я промычала что-то одобрительное. Да и навыка бывший фюрер не утратил, хотя я была уверена в обратном. Даже возглавляя целую страну, мужчина находил время на любимое дело и рисовал чуть ли не каждый день. Одних только портретов Йозефа у него накопилось достаточно, не говоря уже о пейзажах и натюрмортах.       — Готово, — сказал Адольф, и я почувствовала, что тоненькие волосинки перестали щекотать нос. Я надела очки и подошла все к тому же зеркалу. Нежно-голубые и синие васильки обрамляли лицо и смотрелись весьма органично.       — Спасибо, — поблагодарила я и встала рядом с пропагандой и рейхспротектором. Те принялись восхищенно меня рассматривать, а я гордо задрала голову и принялась всячески красоваться.       Генриху австриец нарисовал ромашки. Все знали, что это были его цветы и что рейхсфюрер часто использовал их не только в колдовских ритуалах, но и для заварки чая. Хайни долго и придирчиво рассматривал себя, но в конце концов удовлетворенно кивнул.       — Годится, — изрек магистр черного ордена, словно вынося приговор.       — Что значит «годится»?! — вскипел фюрер. — Я душу вкладывал, а вы…       Гиммлер расхохотался, довольный произведенным эффектом.       — Да ладно тебе, — махнул он рукой. — Ты же знаешь, для меня это наивысшая похвала. Пора бы привыкнуть.       Адольф закатил глаза. Хайни был неисправим, как старый граммофон, заездивший       любимую пластинку.       — Герман, теперь твоя очередь, — обратился Гитлер к Герингу, бывшему асу-летчику. Тот словно вынырнул из густого тумана собственных мыслей и удивленно вскинул брови. Сегодня герой Первой мировой был непривычно тих, что даже слегка настораживало.       — Уже моя очередь? — спросил он, словно опасаясь подвоха. В ответ получил лишь утвердительные кивки.       — Нарисуйте ему кактусы, — ехидно предложил Гейдрих. — Это прямо его тема.       Геринг лишь закатил глаза, не желая раздувать пламя бессмысленной перепалки.       — Лучше крапиву или чертополох, — поддержал мужа Генрих. Геринг устало вздохнул. ЭССовцы были верны себе, не упуская случая вставить шпильку.       — Мне, вообще-то, всегда нравились одуванчики, — тихо промолвил летчик, поднимаясь навстречу Гитлеру. Тот уже вовсю рылся в палитре, отыскивая желтую и белую краски.       — А ведь это сорняк… — многозначительно протянул Гиммлер, сочувственно глядя на рейхсмаршала. — Впрочем, чему удивляться? Каков человек, таков и цветок.       Геринг стойко проигнорировал выпад, привыкнув к ядовитым уколам неразлучной парочки. Он и в прошлой жизни наслушался вдоволь.       — Зато с их помощью можно загадывать желания, — неожиданно парировал Геббельс. — В детстве я только и делал, что дул на одуванчики, загадывая всякую всячину.       — И что, сбывалось? — скептически приподнял бровь саксонец.       Пропагандист пожал плечами.       — Когда как, — уклончиво ответил он. — Главное, вера в чудо.       Мы дружно рассмеялись. В душе Геббельс оставался неисправимым романтиком.       — Я тоже любил загадывать желания, — признался Геринг, пока фюрер ловко выводил зеленые стебли на его руках. — Каждый раз, как будто возвращался в детство…       — …из которого ты так и не выбрался, — съязвил Рейнхард. — Лично я во все эти сказки не верю. Человек сам кузнец своего счастья, и никакие желания на судьбу не повлияют.       — Генрих, как ты с ним живешь вообще? — возмутился Геббельс. — Он же абсолютно бесчувственный чурбан!       — Зато верный, — пожал плечами черный иезуит. — А для меня это важнее. Я тоже не любитель всей этой слащавой ерунды.       Я лукаво прищурилась. Неужели Хайни не любит нежности? Да никогда не поверю!       — Ну да, конечно, — хихикнула я. — Герр Гиммлер, ну хоть мне-то не надо врать. Я же прекрасно вижу, как вы с Рейни любите миловаться и обниматься.       Рейхсфюрер смущённо покраснел и отвел взгляд. От меня такие вещи скрыть было невозможно.       — Готово! — триумфально объявил Ади. За разговорами мы и не заметили, как он закончил. Геринг принялся разглядывать своё новое «украшение» со всех сторон и в итоге остался невероятно доволен.       — А как же ты? — спросила я, обращаясь к фюреру. — Себе ты ничего не нарисуешь?       — Как? — удивился мужчина. — Рисовать на собственном лице гораздо сложнее, чем на чужом.       — А ты попробуй, — предложил Геббельс. — Времени у нас вагон, краски остались, так что дерзай. Не попробуешь — не узнаешь.       Ади лишь покачал головой. Отказать своему «воробью» он не мог.       — Ладно, — сдался он. — Попытка, как говорится, не пытка. Хотя в случае многоуважаемых господ Гиммлера и Гейдриха…       Супруги фыркнули.       — И Берии тоже, — добавила я, вступаясь за друзей. — Так, герр Гитлер, хватит демагогии. Мне не терпится увидеть тебя в аквагриме, так что меньше слов, больше дела.       Австриец картинно поморщился, но все же направился к большому зеркалу. В его случае это было необходимо.       — Какие цветы предпочитаешь? — решила сменить тему я. Фюрер сейчас не мог ответить, и слово взял Йозеф.       — По классике — розы. У нас дома всегда стояла ваза с алыми бутонами. Они, во-первых, красивые, а во-вторых, приятно пахнут. Хотя последнее можно сказать обо всех цветах…       Пропагандист бросил взгляд на Генриха, но тот молчал, словно воды в рот набрал.       — Плюс, они хорошо подходят к любому костюму, — подал голос Гитлер. — Роза в петлице всегда смотрится уместно. Дорогой и роскошный цветок.       Мужчина не стал рисовать стебли на руках, так как был правшой, и орудовать левой рукой попросту не умел.       Спустя пару минут мы снова были в сборе. Адольфу потребовалось больше времени, чтобы разрисовать себя, но счастливая улыбка на его лице говорила, что он ни капельки не жалеет о потраченном времени.       — Предлагаю сфотографироваться, — предложил Геббельс, когда мы вдоволь налюбовались друг другом. Выглядели мы, конечно, необычно, но цветы определенно всем шли.       — Отличная мысль, — поддержала я. — Я за телефоном.       С этими словами я умчалась к себе. Немцы всё ещё дружно вздыхали и крутились друг перед другом, желая все получше рассмотреть.       Мы бодрствовали почти до полуночи. Я нащелкала множество фотографий: групповых, парных и одиночных. Плевать, что завтра рано в институт. Один день пропуска ничего не решит. Ади клятвенно пообещал, что потом нарисует нам что-нибудь ещё, когда эти рисунки сотрутся. Мы всё ещё пребывали в детском восторге и горячо благодарили нашего художника. Узнав, что я тоже рисую, фюрер пообещал дать мне пару уроков, чему я была несказанно рада. Вечер получился чудесным, и всё благодаря Адольфу и пачке аквагрима. Вот бы такие вечера случались почаще.