Теория Хаоса

Вдох и выдох. На периферии стоны, крики и вой, разбиваясь на сотки осколков горя, пока капля крови, застывши в последний миг, не срывается с напряженного запястья… И мир взрывается — оживает вновь, ударной волной под ногами, а рядом свистит лезвие вражеского клинка — белое и острое, оно в миллиметрах от грязной от копоти и сажи коже, минует, улетая в другого соплеменника. Джек изворачивается змеей, кувырком назад, благо ветер все ещё слушается, приподнимая его над землей. Рычание подземных тварей и острые ядовитые когти почти задевают глотку, но он опытнее, прогибается в пояснице и на том же выдохе вонзает во врага лезвие стилета по рукоятку, пока обоюдоострый серповидный нож, зажатый в левой, не вспарывает глотку рычащей твари, и холодная болотная кровь не окропляет его лицо и некогда белую броню. Он дышит загнано, откидывая от себя в спешке грузное тело, схлестывает одним взмахом густую кровь с клинков и разворачивается на девяносто градусов, чтобы отразить следующую атаку. Над ухом махает крылом обезумивший дракон с разорванной аортой. Прощай старый друг, — в печали екает душа в глубине его нутра и тут же замолкает. Некогда. Он — сорвавшийся с цепи пёс. Пёс этой Войны и этих уже никому неизвестных и позабытых распрей. Он, придерживающийся стороны Света, уже и позабыл к чему призывал этот Свет. С криком отчаяния молодой парень вонзает вновь и вновь в своих врагов голодную волшебную сталь, видя, как те пузырятся, захлебываясь своей же мерзостью и дохнут. Всё пропахло кровь, вонью, прогнившей землей и прогнившим мясом. От святости, чистоты кристальности магии — здесь в клоаке очередного котла — некогда святой земли — не осталось и следа. Нет ничего благородного с обоих сторон. Он морщится, видя, как уцелевшие зомби, некогда бывшие людьми, чьи души поглотила скверна, раненые, жрут своих же павших, чтобы продержаться еще чутка, выпить последние крохи жизни с умирающих, дабы продлить собственную, хоть на один короткий миг. Он отворачивается и взмахивает рукой: до автоматизма отведённый жест для щита, что выцветает морозными узорами вокруг, когда в него летят чернильные стрелы, напитанные иноземным ядом и магией смерти. Джек трясет головой и уже не обращает внимание на крики очередного поставленного командира под командованием пятого Хранителя — Северянина. Наступать? Этой кучкой оставшихся обезумивших от страха, горя и боли людей, запуганных мощью Тьмы и Безумия? — Да что б вас всех! — рычит себе под нос Ледяной, в секунду перемещаясь в другую часть бойни, где раненый Ник орет басом о наступлении, не желая верить, что они проигрывают. Кидая своей волей и силой магии всё больше своих людей в бой, а те, как пешки под гипнозом, идут безропотно: кидаются, обезумевши на штыки или когти, с маниакальной икрой Чуда в помутневших глазах. — Норт! — рявкает Фрост, подлетая к Хранителю и в миг развеивая безумную надежду у друга, выцепляя его из лап глупой веры и жажды в лучший исход. Его магия Смертельного Холода скидывает пелену с разума седовласого мужчины, и тот словно проснувшись смотрит на него осознано. По лицу казака течет чужая и собственная кровь, пачкая некогда белые волосы и бороду в багрово-черный. Тот морщится от понимания, узнавания и заведомого проигрыша, но даже это промедление настигает волной фаерболов, что рвут пространство и землю как крупнокалиберные снаряды, и обоим приходится уворачиваться, создавая наслоенные на друг друга щиты. — Что ты, черт возьми, блядь, творишь?! — орет Джек, с разворота вонзая очередной, прыгнувшей на них, твари стилет в лицо — прямо меж глаз, заставляя выть и корчится на острой стали, — Мы не выдерживаем по обоим флангам! — Это Его план! — орет в ответ Хранитель некогда прекрасного Чуда, сейчас же ведомый, чтоб его, фанатик Света. — Это могила! — парирует на той же ноте Фрост, и его злость оборачивается против врагов, вымораживая окружение на добрых тридцать метров по периметру: то что замерзают, умирая мгновенно, свои же раненые — ему плевать от слова совсем — и так бы подохли, только более мучительно. — Лунный знает… — пытается Николас, но его сразу перебивают. — Лунный ёбнулся! — не договаривая, опровергает злющий Хранитель Надежды — Бывший Радости. Перед глазами Фроста мелькает воспоминание о разорванном на кровавое тряпье Астере. Какая уж там радость? Война идет четвертое столетие, радости не было почти вечность, а последние слова дебильного Кролика — о передачи своего места и статуса до сих пор дерут сознание и совесть. Никакой он нахрен не Хранитель Надежды или Радости. Он — Ледяной Джек — хорош лишь в том, чтобы убивать смертоносным холодом врагов, вымораживать безумие холодностью и неминуемостью своей стихии. Воин дорвавшегося до своих амбиций Света, и просто жестокий Дух Холода — Бездушная Тварь. Их главный козырь. Ненавистный самим собой… проклятый, но не желающий забывать. Джека мутит от пелены надежды заволокшей глаза Северянина, и он понимает — бесполезно. Вновь. Он в раздрае от этого скалится хлеще антропоморфным тварям, что кидаются на их оборону, и вонзает ледяные колья в прорвавшихся, сверкая сам бешеными светящимися голубыми глазами.

✧☽✧

Их Мир — живой, пышущий в полную силу магией, пропускал её через свое Ядро или, как чаще употребляется — Сердце мира, фиксируя внутри себя волшебную силу, концентрирует её, накапливая, и вновь отдавая излишки на поверхность, дабы напитать каждого — от люда до божеств и привнести чудо и веру. Изначально — Тьма и Свет дарили покой, вливая в Сердце мира противоположные, но жизнинеобходимые энергии, и все жили мирно дальше, на стыке двух чаш весов, беспроблемно пользуясь благами магии — благами мира… Был Баланс и свобода. Когда же одного из Владык это престало устраивать, чаша сместилась, магия перелилась лишь в одну сторону, Сердце мира начало сбоить, а поверхность дрожать, закручивая всех в один гребаный конфликт. Всё и все вокруг проснувшись однажды поняли, что прежнего покоя более нет и не будет. Баланс для такого мира был важен и нерушим — две стороны, что лишь припираются с друг другом, уравновешивают, но не переходят грань, но в этот раз Баланс был похерен и благополучно всеми забыт. Вся энергия и магия, скопившись в неверных количествах, обострились — ощетинились и поглотили своей мощью вседозволенности, заглушая у каждого бессмертного голос разума, давая силу, но снимая тормоза. И вскоре всё перетекло за край и обрушилось невиданными выплесками сражений.

Никто не знает уже ныне, зачем была нужна это Война. Для чего было херить половину планеты, для чего Свет так повел себя на переговорах, выставляя ультиматум не только Тьме, но и всем другим силам, народам и мирам. Никто и не помнит сейчас, завязнув в этом болоте из крови, безумии и голоде, что было на пороге первой сотни лет. Голод войны — ненасытная хрень, затягивающая каждого кто в неё вошел. Оверланд сжимает пальцы в стальной когтистой перчатке на шее бывшего командира черной Гвардии, пока земля, усеянная трупами под его ногами, выцветает прекрасными, но смертоносными кристаллами льда, убивая всех в радиусе двухсот метров. А говорили этот командир хорош. Ведь именно он положил два месяца назад целый гарнизон Пестрокрылой. Фея тогда чуть печати не разорвала, силясь отомстить со всем искренним желанием сбросить аналог некогда человеческих ядерных на Белый Север. Он ухмыляется жесткой улыбкой и откидывает от себя синюшный труп в тяжелой черной броне. Другие твари, наблюдавшие это с довольно большого расстояния, не желают связывается. Пусть он лишь один стоит центре ледяной розы. Голубые глаза затухают, божественное сияние пропадает, и Джек медленно разминает шею, похрустывая позвонками. Броня, заляпанная вонючей черной кровью, уже не блестит, но как и раньше звенит чешуйками тончайшей магической стали, сталкиваясь друг с другом. Холодный перезвон успокаивает, а студеный ветер помогает взбодрится, пока он хмуро осматривает пиздец, который учинил здесь Свет и Безумие. Безумие — Третья Сторона никогда не была чем-то единым — это многие со своими принципами и фанатизмом, решившие, что их аппетит, сможет выжить хоть одну из противоборствующих сторон. Так и завязалась полномасштабная заварушка за весь мир. Магия, технологии, древние чары, коммуникации, Хранители и Стражи, воины Света, Завоеватели, Боги, Фантатики-алхимики, иномирцы из других миров и… сама Тьма со своей армией Кошмаров — всё смешалось давным-давно. Но общее поглотило — Война поглотила и не может насытить никого из них вот уже пошедший четвертый век. Он устал. Чертовски. Джек не помнит уже как веселил обычным Духом Радости детей на кромке замерзших озер. Как те шушукаясь ночами у горящих каминов по своим домам, рассказывали страшилки о Короле Кошмаров. Как Луноликий, не вмешиваясь в мир смертных, освещал ночь, заведуя нейтралитетом на Луне. Как Северянин и Фея только и делали, что сходил с ума от авралов, составляя списки плохишей или сколько зубиков удалось собрать за ночь на западном полушарии. Это было в другой жизни. Джек прикрывает глаза, но даже не обращает внимание на далекий вой с юга. Стаи Загонщиков — мерзких упырей — рвут и своих, и чужих. Святой Орден — люди, обезумевшие от своей выдуманной, во втором веке Войны, религии, модернизировали себя с помощью жутких экспериментов и алхимии, и теперь борются со всей остальной магией, включая Свет и Тьму. Новый их рейд на Кошмаров? Дураки. — Жесткая довольная ухмылка чертит юношеское бледное лицо, не обращая никакого внимания на начавшуюся очередную порцию боли при этих мыслях, что начинает колоть железом левую руку. Джек просто стоически — как и тысячи раз «до» — продолжает свою паскудную мысль. — Соваться в дремучие леса отрядом из двух сотен выдрессированных воинов? Самоубийцы… — последнее слово Ледяной чеканит по буквам открывая глаза, и понимающе ухмыляется, видя вдалеке, на кромке запустелого леса, в темноте чащобы, блеснувшие оранжевым и золотым хищные глаза. Всего пятеро. Пятеро Кошмаров против двухсот лучших бойцов. Решил накормить верных Кошмариков, да? Очередная молния адской боли вонзается разрядом в мясо, бежит по костям, почти закономерно сковывая тело. Но вместо того, чтобы снять длинную стальную перчатку с руки и полить на незаживающую кожу обезболивающий эликсир, парень только разминает плечи, одним слитным движение засовывает кортики в ножны и ленным шагом идет в сторону леса и тех самых бойцов. Впрочем, он не задумывается над маршрутом, зачищая место сражений и оставшихся на кровавых опушках тварей. Вымораживая всё и всех, кого видит, Джек уставши бредет просто прямо, потому что честно — он настолько заебался, что не понимает уже ничего. Давно перестал. Единственное, что с недавних пор ему отчасти понятно с пометкой на похвалу — он стал сильнее. Едва ли это может порадовать, но возможно бы льстило себе недоумку времен своего становления… Аж самому противно. Ему, замешанному в межрасовой и межвидовой планетарной Войне, сложно оценить вообще сколько у кого сил, и кто как эволюционировал, приспосабливаясь за это время, — делать всё, чтобы лучше убивать. Но он яро чувствует на дне своей души — стал иным. Сильнее, быстрее, матерей, сила сравнимая с силой Богов. И если бы это имело хоть какой-то плюс лично для него, но он тупой мелкий звереныш, и с такими силами не может буквально ничего, что искренне бы хотел. Вразумить соратников или вправить мозги самому Лунному — ни силой, ни терпением, ни доводами — невозможно. Вытянуть эти бои в одиночку, пытаясь закончить всё за минимальный срок — фатальная ошибка на которую он угрохал второй свой век жизни и более пяти ста тысяч очень справедливых и сильных душ — людей, бессмертных и духов, что поверили запальному мальчишке и пошли за ним в мясорубку. Он тот ещё губитель, как бы не косился с этим же презренным в сторону Третьей Стороны или самого Луноликого. Ублюдочного, хитрожопого Светоча, который каждого из Хранителей подцепил на свой крючок, и как замшелых наживок водит по дну давно загнившего пруда, пытаясь там ещё что-то выловить. А они ведомые или просто дураки, в свое время каждый развесивши уши о благородстве, чести, силе, добре и мире сделали шаг к нему на встречу. Ныне, каждый платит свою цену и будет платить до скончание своей души. Ну или до безумия, или до потери памяти… — вбивает кол в сознание очередная злая мысль. Цинизм — да, преувеличение ли о том, как он ошибся, пологая, что все можно исправить, отрекаясь от себя во благо Света — нет. Всего лишь некогда малолетний долбаеб, решивший в свои же первые часы после воскрешения из лап ледяной смерти на озере, что Свет и его представители — все что ему нужно в жизни. Вспыхнувшие воспоминания ведут по душе ржавым тупым когтем, и он почти слышит этот эфемерный срежет и как лопается его хрупкое мясо внутри. Больно? А какая уже разница? Джек вымотано шагает дальше, едва ли замечая что-то перед собой, но и не пытаясь в передышке меж боями сбежать от себя и от своих паршивых зациклившихся по спирали мыслей. Что до силы — и даром она ему не нужна, равно ответственности. Но она наслаивалась из боя в бой, из ночи в день, и так годами, десятилетиями, сотнями лет… Ныне он — повелитель Ледяной Смерти, один из Пяти Хранителей… Один из троих Сильнейший Владык. Только вот Джек чертовски устал быть таким и тянуть, тянуть до победного лямку глашатого Света. Сильнейшего их козыря, — пусть фраза не просто стоит у него в глотке, а уже значительно так процарапала трахею и копошится где-то в легких, не давая свободно вздохнуть. Ирония лишь в том, что одновременно с ненавистностью своего положения, статуса и даже силы — он не может стать прежним. Порой задумавшись, ему страшно, что когда-то эта война закончится. Если вообще закончится. Но все же, если предположить, то... что с ним будет после, когда начнётся время без неё? Что он тогда будет делать? Чем он будет заниматься, как пытаться жить по-простому, да и… Чем ты будешь глушить свое безумие и голод, Оверланд Фрост? — резонный и такой знакомый внутренний вопрос, что стопорит все представления о даже маломальском мирном будущем. Джек стопроцентно знает — не будет извечных стычек, не будет фарша и бойни, где он может пусть на минуту или на десять часов забыться — и он сдохнет. Загнется или от непрерывающейся боли, которая накроет в то же мгновение затишья, или того хуже — забудет. Забудет единственное, что важно ему в этой проклятой жизни. Ледяной скидывает илистую муть со своего разума, резко мотает головой, будто в подлинном страхе, и запирает всю эту дурость в глубину; не поддается — делает всё, чтобы не поддаться, не признаваться, не вспоминать, не… Желать? Скрежет зубов от того, как парень резко сводит челюсти, сжимая с силой, и выдыхает через плотно сжатые зубы. Плевать! Не ново. Справится. Он лишь хитро уводит мысль, едва заботясь о других своих переживаниях. В том числе, о нынешней своей ипостаси воина и бойца. Вот она ему нравится, кажись больше всего на свете. А изначально-то был мальчиком — Духом Радости. Но всё верно. Фросту действительно нравится, за столько-то веков, чувствовать, как под его стилетом, ломая ребра, протыкаются легкие или сердце, как по рукам стекает вонючая, но обжигающая кровь… Нравится зачищать поле боя одним слитным движением руки, чертя руны и усиливая ледяной поток игл, пронзающий врагов. Ему нравится быть здесь — как рыба в воде, пользуясь Северным Ветром, магией Холода и льда. Нравится ломать и побеждать, чувствуя власть и силу над проигравшими, сломанными, умирающими. Боятся себя после каждого такого боя? А куда ему хуже, с учетом того, какое уже проклятие у него имеется. Джек мрачно хмыкает и принципиально кидает взгляд на свою левую руку, но мысль не прерывает, заново уводя на уровень проблем войны. Ледяной Дух понимает, что следующая стадия по пути Света, коль не смерть на поле боя, то определённо — фанатизм. Такой же какой и поглотил почти всех Хранителей. Северянин в своей иллюзии солдата Света зашел слишком далеко. Чертов Генерал неумирающей армии. Сэнди, что готовит через сны даже семилеток, гипнотизируя тех, наделяя золотой броней и посылая в стан противника — все подохнут, но время выиграем — таков его девиз. Астер был не лучше, — шипит ядовито внутри. И он соглашается, глотая комок желчи и отгоняя картинки прошлого. Лишь Фея твердо оценивает положение и не уходит в зыбку романтики войны и тщеславия; она похожа на него в этом. Они лишь оба признают свою зависимость боем и войной. Они псы этой войны и это их море, в котором они акулы. Война — воздух которым они дышат. Фея просто адекватно понимает, что им, в конечном итоге, всем пизда и смело наслаждается последними годами. Предчувствует это. Ведь мир не выдержит. Свет не выдержит. Тьма… или все вместе. Но что-то произойдёт. Что-то, что может быть сильнее всех их вместе взятых. Джек вздрагивает от влетевшего в него заклинания, но руны, выгравированные на его броне, защищают и загораются, создавая щит в двадцати сантиметрах от тела. Слишком задумался, дебил! Он резко оборачивается влево, чтобы узреть Фанатиков. Отряд, заходящий в угрюмый лес не ожидал, что рядом будет прогуливаться один из Командиров Света. Они, ебнувшиеся на своей религии, видят в нем еретика и колдуна. Ему же на них стоически похрен. Джеку не причиняют вреда такие слабые атаки и заклинания на расстоянии, потому он лишь скалится белоснежными клычками и показывает новейшему тридцать пятому Крестовому «фак», когда первого из их командиров начинают рвать на куски Кошмары. Отряд забывает про него мгновенно, начинают слышаться их выкрики о построении в щитовых, пока Джек шагает параллельно приблизившейся кромки черного леса. Дикие теневые лошади его чуют, проскальзывают матовой чернотой совсем близко, но не трогают за компанию, лишь фыркая капризно в узнавании. У них пир из свежего, под алхимическим соусом, человеческого мяса. Они тоже голодны и охочи до мягкой тридцатилетней плоти. Решил побаловать своих любимцев? — промелькивает ехидное в мыслях, и Джек, со всей силы сцепив зубы от ставшей невыносимой боли, всё равно салютует выскочившему на него неожиданно Комарику. А тот, сверкнув глазами-янтарями и громко отбив острым копытом промерзлую землю, кидается вновь во мрак чащобы. Звук разорванной человеческой артерии и рычание самой Тьмы. А Оверланд проходит дальше, оставляя пирушку позади. Ему уже нечего терять этой ночью — боль его верный зловещий спутник, поэтому парень не собирается юлить в своем сознании, возможно слишком вымотанный, потому продолжая размышлять о том, что творится вокруг и в принципе. На дикость понимает патовость Войны и её окончания, кроме самого Фроста и Туф — их Древний Враг. Не глава Света — Лунный, что в своих чертогах ушел в интриги и грязь гордыни. А, черт возьми, Тёмный. И только в редчайшие встречи на поле боя с Королем Кошмаров дают горькое понимание Джеку — Фея права. Миру пиздец в самом ближайшем будущем. Владыка Тьмы чует приближающийся Конец Света для всех так же яро, как и свою Тьму, скопившуюся на кончиках острых когтей. На иронию и прошедшие четыре века абсурда, их Враг дальновиден и равно не хочет такой финал для этой планеты. Он хочет покоя и жизни. Обыденности и стабильности. Он, по правде сказать, заебался не меньше, чем сам Джек. Это читается в его безразличных приказах своей армии, в сухом игнорировании выпадов Лунного, в золотых пронзительных глазах, когда сталкиваются на поле боя... Когда, не сговариваясь, они создают одну совместную атаку — переплетенные две смерти — Холод и Тьма, уничтожающие всё и всех на своем пути. Всего одна такая атака и тысячные скопления безумцев и фанатиков Третьей Стороны уходят за грань миров, где их встречает Белая Госпожа. Всего раз бы Лунный такое увидел и честно бы охренел, понимая всю мощь и дурь. Но как, спрашивается, нужно было довести всю изначальную концепцию Света и Баланса в полнейшую деградацию, что заклятые враги ведут себя на Войне таким образом? Порой даже завидя друг друга безразлично переключаются на иных врагов, игнорируя факт, что почти сражаются друг к другу спиной. Это неверно и неправильно, правда?.. Оверланд останавливается посреди очередного кровавого кратера, и не обращая внимания на дикие крики, оставшиеся позади, глупо смотрит на свою когтистую перчатку. Он терпит это четвертый век. Снять перчатку, чтобы вновь увидеть, что с рукой и убедится в правильности своего решения на сегодняшнюю ночь — у него нет никаких сил. Он и так знает. Сталь скрепит жалобно, когда он сжимает кулак, заставляя пластины тереться о друг друга. Смотрит пристально, но уже не видит свою руку или же кровавый снег под ногами; пустота поглощает, а Ледяной Дух всё ещё дает себе надеется, что его Присяга и есть то благо, которое может на что-либо повлиять. Он ведь и вправду хотел… как лучше? Но разве всё не велось изначально сюда, в кровавый хладный ад, где схлестнулись все, и где не будет победителей, какие бы жертвы ты не приносил? — коварство этой мысли рвет сознание, а это значит ему заново пора возвращаться в бой, чтобы забыть обо всем и, как минимум, не сойти с ума. Максимум — не потерять свою память и частицу того единственного сохраненного в душе.

✧☽✧

Цугцванг. Для мира, для Света или лично для него? Джек не понимает, сплевывая кровь на землю и оборачивается с бешеной кровавой улыбкой к бездушному гомункулусу, что считается одним из сильнейших в армии Красных Герцогов. Тварь, владеющая и скоростными атаками двуручного меча, и магией огня да дурмана. Неплохое сочетание для того, кто живет на этом свете меньше нескольких месяцев, а думает уже лучше среднестатистического человека и сильнее быка по силе. В выносливости и чарах, наверное, и того лучше. — Вот скотство!.. — шипит Ледяной, уворачиваясь от очередной атаки и чуть ли не напарываясь с другой стороны на когти ещё одного такого же выращено из пробирки уродца. Более сильного и раскаченного по габаритам. Белоснежный сжимает челюсти до боли и чувствует, как руны от какого-то мимо пролетающего заклинания разрываются равно и их защите: щиты спадают с его брони, магическая сталь накаляется, и Фрост закусывает до крови нижнюю губу, чтобы не заорать от раскалённого метала, что прожигает синюю тунику под ней и саму кожу, оставляя кровоточащие ожоги. Холод не в дружбе со всем огненным, и тварь Третьей Стороны это прекрасно знает. Джек дергается влево, и ветер острым потоком откидывает его ещё дальше, уводя из-под обширной атаки огнем разгоревшегося двуручника. Пока он, приложив руку к раскалённому металлу, замораживает чужую магию, и вцепившись стальной перчаткой вырывает из нагрудника пять покорёженных черных пластин, почти обнажая сердце перед врагом в самом пылу сражения. За спиной свистят зачарованные стрелы с разрывными наконечниками, и лишь выученная горьким опытом реакция помогает сохранить ресурсы кучки своих соратников, прикрывая воинов белыми снежными щитами, что гасят всю инерционную волну от взрывов врезавшихся в щиты стрел. Да треклятым проклятьем перебись! — в голове окриком, когда пацаненка — юркого чародея — разрубает пополам тем же горящим двуруком, и тот, не успев даже испугаться боли, располовинивается на его глазах. Глазах, которые заволакивает ледяное свечение первобытной ярости и злобы, и Оверланд, скинув предупредительный голос интуиции, кидается на урода перед собой, хоть и понимает, что его кортик-стилет и еще более короткий по выпаду клинок, против радиуса двуручного меча — последнее разумное. Джек не думает головой, уступивши не холодному расчету, а взбешенному общему безумию. Парень уворачивается от прямого размашистого удара, призывая ветер, отбивает попутно вторую атаку ещё одного гомункулуса, уходя от стальных зачарованных болтов арбалета, но не успевает парировать следующий удар, обрушивающийся в считаные микросекунды. Огненный меч, который наверняка пропорол бы ему грудину, врезается в непроглядно черный щит. Выдох рушит очередной страшный миг и реальность бежит с утроенной скоростью, так что разум не успевает обдумать какого черта произошло. Джек поддаётся интуитивно, уходя в сторону клубящейся справа от него темноты, разрешая себе дышать на два лишних вздоха, растянуть миг и пришедшую моментально острую боль, пока человеческих уродцев разрывает всколыхнувшее всё пространство Тьма. Неумолимая высшая стихия — как отдельная суть мирозданья, — разумна по-своему и одновременно первобытно прекрасна в своем голоде и жадности чужой смерти и страха. Верно. Его ад повторяется. Боль оглушает так, что рвёт под броней уже не просто руку, а перемещается дальше на тело, задевая огненными крюками сердце, но времени чтобы это принять или вновь обращать внимание у Фроста нет. И… он привык. Свет не то спятив окончательно, не то не поняв, что за заварушка и кто в её центре, посылает заклятие испепеления, которые летят уже приличными снарядами, и Джек, кинувшись выставить щит, хотя бы для части полувыживших или эгоистически защитить себя, не ожидает грубого нарушения безумной, всё ещё длящейся, минуты. Ледяной не успевает моргнуть, как его дергают с силой за руку назад, почти зашвыривая за стену из темноты, и лишь мазком парень успевает уследить за темной фигурой в черном плаще, и тут же зажмуриться от взрывов в черноту разъедающей белой магией. Ему хочется выматериться от ударной волны и яркой вспышки, но даже этого он не успевает, лишь опустить низко голову и зажать руками уши от визга и звуковой волны. Первая секунда новой минуты ложится затихающим гулом под ногами и въедливой слишком пугающей тишиной посреди раскуроченного поля, где нет ни одного живого существа. Себя живым он давно не считает. Даром что идет кровь и заполошно бьется сердце. И эта нескончаемая звенящая боль, нарастающая по всему телу. Как закономерно, вашу мать… Того, кто разворачивается в его сторону, окидывая яростным золотым взглядом так же живым называть — равно что оскорблять. Презрения и брезгливости в этом взгляде на сей раз больше, нежели полгода назад. Золото и всполохи неразбавленного ничем черного безумия так и говорят «Не позорь себя…», и словно в насмешку мужчина добавляет уже в слух властным голосом: — …И тот бой, что ты дал мне полвека назад. Под хладными ребрами ёкает так больно, что будто спицу в сердце живьем загнали, но Ледяной игнорирует свое адово проклятие и лишь сжимает челюсти до скрежета зубов. — К черту иди. Прямо в Тартар, — цедит Джек и опускает палец вниз, показывая на землю, — Прям туда. Он смотрит не менее мрачно на спасшего его, по своей сути, Короля Кошмаров. Зная, что, не смотря на факт их ненормальных «отношений» по разные стороны баррикад, сейчас не настроен на нейтралитет. Ярость от схватки и уязвимость после атаки своих же сказывается, клокоча холодной ненавистью где-то под грудиной. Равно и продержатся бравым воином он долго не сможет, едва ли стоя на ногах от боли, что теперь рвет все тело, заглушая какие-либо другие ощущения. Его проклятие нескончаемо, умно — змеей травит, зная, что тело –первый этап, есть и душа, которую через пару минут будут рвать еще страшнее и больнее. И Владыка Тьмы словно понимает это, читает его, как пятилетку наивного; взгляд желтых проницательных глаз опускается чуть ниже лица, и тяжелеет. Дыра, в доспехах, которую тщетно пытается прикрыть Джек рукой — такое себе репутационное пятно на одном из Троих Сильнейших. Простой тяжелый вздох мужчины в студеной тишине кровавого вечера, кажется ещё более унизительным, нежели если бы он усмехнулся или начал унижать. Питч ничего не говорит, только вскидывает пальцами, делая взмах в мальчишескую сторону, но от этого паршивей, потому что дыра в броне покрывается переплетением точно таких же чешуек, только эти матово-черные. Первородная Тьма латает броню воина Света, а Джеку хочется заржать от этого в голос и показаться последним умалишённым безумцем. Но шок мешается с беспомощностью и одновременно очередной ожившей эмоцией. Он каким-то оленёнком изумленно хлопая ресницами смотрит на статного мужчину в черной броне и не может понять, что делать дальше. Не правильно, черт возьми, слишком патово. Рискованно. Ад в своем соблазне разъедает душу, и ему страшно, что будет дальше. Страшно и от того, что начнется после того, как останется наедине с самим собой. И боль — она напоминает о себе. Стальной обруч неумолимо добирается до головы, пронзая огненными гвоздями. И Джеку не удается ничего кроме как отвернувшись, зажмурится, перебарывая себя, давая приказ измученному телу продержаться ещё чутка. Пожалуйста… Хоть чуть, на секунду больше. Но боль диктует свое, и у него почти не остается времени. Однако, когда Фрост берет себя в руки, и открывает глаза, Короля Кошмаров уже нет. Тот исчезает в тенях так же быстро, как и появился, не оставляя и следа своего присутствия. Разве что… Джек опускает голову, рассматривая матовую Тьму и хмыкает себе под нос. Ноги подкашиваются, метал неприятно заскрежетав об пластины друг друга складывается, и Дух Холода падает на колени, вовсе обессилев, едва удерживая сознание от новой оглушительной волны боли, убивающей его. Вновь… Однако, вместо того, чтобы уничтожить к чертовой матери чужеродную опасную магию, Фрост лишь маскирует черные чешуйки, покрывая их слоем блестящего инея, который на удивление всему его Холоду идеально ведет себя с Тьмой, словно на протяжении тысячелетий находился в симбиозе. Верно. Так ведь и должно было быть с самого начала? Да? Только вот… Шаг назад ты уже не сделаешь. Не изменишь ничего, как бы не рвал себе жилы и душу. Прекрасная агония твоего голода и безумия. — Вторит эгоистичное сердце и мысли, пока боль медленно наказывает его, давая право на жизнь ещё какое-то время, но окончательно забирая сознание и разум себе.

✧☽✧

Они не могут изменить судьбу этого мира, ровно и не могут остановить то что грядет. Они — те, кто сильнее остальных и не раз переходил за Грань, видят смерть всего мира, её неумолимость и приближение. И от этого ещё страшнее чувствовать себя беспомощным. Джек уливает древние скалы кровью всех, кого видит. Казалось мир обезумел полностью и в этой схватке, новой, разгоревшейся со всех сторон, каждый решил бросить все силы, все свои ресурсы, это Ад в полной уродливой красе и ублюдстве. Ни люди, ни духи, ни другие магические существа или пришлые иномирцы — никто уже не различает, где чья сторона — война ради войны, смерть ради смерти и ничего более. Его броня, заляпанная красной и черной кровью, его новые серповидные заклейменные рунами и самим Холодом клинки разрезают очередную мягкую чужую глотку, а стяг Света рядом с захлебывающимся, не играет более для него никакого значения. Джек уливается кровью и видит, как каждый здесь пытается сделать так же: забрать под конец столько, сколько успеет, переиграв сей же и ведущий внутренний счет. Броня едва отблескивает в ровно кровавом солнце, в нескольких местах не бликуя истиной сталью: иней крошится от удара зачарованной булавы, но чернота под ним выдерживает, Фрост даже не отшатывается, устояв на ногах. Острые иглы льда пронизывают слишком медленную дымчатую тварь, что перекачена заклинаниями и алхимией, пока щиты за спиной автоматически закрывают его от нескольких сверхскоростных пуль. Джек вымотанный и уставший, он дышит через раз и рычит все ниже, злее, предчувствуя страшную угрозу, как истинный зверь чувствует природную катастрофу десятибалльного землетрясения. Чует, но не знает откуда это придет. Ледяной пригибается и уворачивается с легкостью и грацией изящного танцора от пяти выпущенных в его сторону арбалетных болтов, не смотря, что дерется уже не первый и даже не пятый час подряд. Замечая в стороне фиолетовые всполохи, он перекидывается туда, использую свою силу почти по максимуму, и закрывая взбешённую Пёстрокрылую от столба напалма, глуша магией Льда и оружие, и его носителя. В почерневших глазах Туф пляшут ныне черти, которые поняли, что дорвались до всего, а в её тонких пальчиках фиолетовые фаерболы с разрядами молнии или тока, что все равно является одним, и коготочки ни хрена нельзя назвать обычными. Темная суть Феи берет свое, и она тот же зверь, что чует конец. Она наслаждает и тщетно в глубине души желает все прекратить, убить вот последнего здесь и тогда чувство опасности и тревоги пропадет, все станет нормально. Затихнет! Не станет. Не убьют они эту орду; охваченный безумием мир гибнет, все охваченные безумием и жаждой смертей, и не остановятся. А они против всех как последние адекватных хищники, у которых равно нет выхода. По земле идут волны от разрывающихся вдали снарядов, вспышки заклинаний и щитов, отбивших такие же магические атаки, ослепляют чувствительное зрение, сливаются в тошнотворный калейдоскоп цветов, и запах крови, гнили и сладости от алхимических эликсиров мутит так, что впору блевать, правда нечем. Он забыл, когда ел в последний раз, да и пил тоже. Духу не требуется, но подпитка была бы уместна, но и такого базового он не помнит уже давно. Туф за его спиной шипит похуже Кошмаров-змей, и создает небольшой по радиусу купол над ними, закрывая от взрывающихся в воздухе боеголовок — смесь идиотской науки здешних и допотопной магии фанатиков. Рычат драконы уже без наездников над ними, а южные леса полумесяцем окружающие скалистое плато пламенеют красным живым огнем, стонут деревья-великаны и стражи тех лесов, ощущая, как всё живое в лесах умирает в страшных муках. Ревет от этого и, природная по сути, Фея, которая сейчас меньше всего на таковую походит. Она бьет ладонью по земле, звенят монетки-руны на подоле ее черной кольчуги, и волна с нарастающим гулом идет косой от них, взламывая даже твердый камень, шипами впиваясь в каждого, кто стоит на пути этой мощи. У Фроста нет сил телепортироваться ближе к лесу и затушить хотя бы часть обширного пожара. Нет уже выносливости что-то пытаться остановить, и исправлять. Он смаргивает чужую кровь с лица, с глаз, скидывает и пришедшие в негодность и облитые чьим-то едким ядом стальные перчатки с пальцев. Делая один глубокий медленный вдох, Оверланд открывает слипшиеся глаза, что загораются смертоносной лазурью. Ладони обжигает холодом, он, чувствуя трансформацию, лишь едко улыбается двадцатке вурдалаков, что мутировали в более прогрессирующих жрущих всё на своем пути тварей, и его руки, медленно покрываются колкими шипами инея; со светящимися голубым холодом вырастают и когти, изменяясь окончательно. — Вызывай блокирующих, Пёстрая. И да… — когда Туф реагирует, он оборачивается с ухмылкой Ледяной Смерти, а не Духа Радости, — Просыпайся, Глубинная, время поджимает и надобно показать себя во всей красе! Туф понимает, хоть её вымученное злое лицо и идет трещинами ужаса, обреченности и одновременно истерического довольства. Однако это их конечная; Фея кивает, обличая себя в черно-фиолетовую дымку, словно на черное полотно высыпали аметисты и бриллианты в мелкой крошке. Красиво. Только время. Время их сжирает, и боль поглощает на пятой минуте его трансформации, когда от третьей сотни мяса вокруг образовывается красивый, почти ровный круг. Это продолжается вечность или более не тянется и секунды, — никто уже не может дать ответ, сходя с ума и заходя на последний рубеж бойни. И когда вибрация от гула самой земли внезапно и повсеместно глушит рев войны, Оверланд не ищет спасения, но и сориентироваться не успевает, дабы прикрыть соратницу. Дух Холода затаенным кусочком своей души ощущает запоздало тот неподдельный и первый за свою жизнь страх реальной гибели. Однако поделать ничего не может — не успевает. Всё сливается однотонным серым, равно эмоциям и звукам. Темнота же приходит к нему в следующее мгновение нежданно, но в то же время вовремя, заставляя собственный мир встать на вязкую непривычную паузу, где тонут любые звуки, а картинка перед глазами стирается равномерной приятной чернотой. Не к месту и без привычной боли, перепуганный разум в последние секунды своей сознательности теряется в этом покое и темноте, однако... доверяя безоговорочно. Джек считает что просто силы кончались, и вот-вот его мозг и сознание перезагрузится, потому он позволяет себе уставши растворяется во Тьме, разрешая себе малодушно отдохнуть. Хоть на секунду — на минуту побыть в тишине, темноте и нужном покое, словно под дурманом забывая, что он в гуще сражения, а мир стонет и разрывается на мелкие кусочки.

✧☽✧

Ребенок шести лет подрывается на своей кровати с задушенным криком, и хватается за горло. Его руки дрожат, а щека изнутри больно закушена, вплоть до кровящих ранок. Его мелко трясет, но вот уже в просторной кремовой спальне включается настольная лампа с драконом, и мама с папой забегают к нему, залезая на кровать и убаюкивая, успокаивают. — Ну, что ты, милый! Всё хорошо… Мама с тобой... И папа тоже… — шепчет ласково женщина, прижимая к себе бережно и с искренней любовью. — Да, малыш, это всего лишь кошмар. Он пройдет. Они всегда проходят, не боись! — Подначивает отец, мягко ероша волосы сына и пытаясь скрыть мягкую улыбку. И под этими словами и прикосновениями ребенок успокаивается, кивает родителям, и пытаясь тайком стереть выступившие слезинки. Но он делает это столь неумело, что родители, видя этот жест только умиляются, переглядываясь с друг другом. Мама наклоняется ещё ближе, целуя в лоб, и обещает не тушить ночник, и мальчик, повторяя за взрослыми серьезность, соглашается. Он уверяет, что будет смелым и со светом ему ничего не страшно. Они смеются его нелепости и детской храбрости одновременно, поочередно желают добрых спокойных снов и тихо выходят из спальни, мягко прикрывая за собой дверь. Неуверенная детская улыбка на заплаканном лице рушится и рассыпается с чудовищной скоростью. Джек ломаной куклой дергает головой в бок, прислушиваясь к переговорам за дверью и, поняв, что взрослые ушли, тихо медленно выдыхает, попутно матерясь. Он устало падает головой на поджатые колени и слишком дико — по-взрослому — замучено выдыхает. — И угораздило же, блядь… — несвойственно детскому голосу, едко звучат слова Ледяной Смерти, пока он переводит слишком осознанный взгляд на свое левое запястья, отчего-то с силой сжимая кожу, будто пытаясь убрать самую страшную метку, перенесшуюся с ним и в эту гребаную смертную жизнь.